Под замком Герцога

Ризли не стал больше ничего говорить. Он видел, что Лини находится на грани эмоционального обморока: бледность его кожи стала почти пугающей, а пальцы, вцепившиеся в жилет Герцога, судорожно подрагивали. Победа над «Отцом» была полной, но она выпила из иллюзиониста все силы. Герцог поднялся с кресла, легко, как пушинку, удерживая Лини на руках. Юноша не сопротивлялся — он просто обмяк, прижавшись лбом к твердому плечу Ризли и закрыв глаза. Весь этот роскошный шелк, золото вышивки и кружева теперь казались лишь ненужной шелухой. Ризли пронес его через кабинет, толкнув ногой тяжелую дверь в спальню. Здесь всё еще сохранялся аромат их ночи и тепло камина. Он не стал усаживать его на край кровати, а сразу уложил в самый центр огромного ложа, на мягкие подушки. — Всё закончилось, Лини, — негромко произнес Ризли, нависая над ним и начиная методично расстегивать те самые золотые пуговицы, которые он сам застегивал утром. — Ты всё сделал правильно. Теперь никто не придет, чтобы забрать тебя. Лини молча смотрел в потолок, и в его взгляде была странная пустота. Ризли аккуратно снял с него парадный жилет и рубашку, освобождая его тело от «сценического» образа для Арлекино. Когда Лини остался в одном белье, Ризли сам быстро скинул свой мундир и лег рядом, накрывая их обоих тем самым тяжелым одеялом, которое стало для Лини границей его нового мира. Ризли крепко обнял его, притягивая к себе со спины, и Лини инстинктивно вжался в это тепло, пряча ладони под подушку. — Теперь ты можешь просто спать, — выдохнул Ризли ему в затылок. — Тебе больше не нужно никого обманывать. По крайней мере, до тех пор, пока ты со мной. Лини почувствовал, как тяжелая рука Герцога собственнически легла ему на талию, закрепляя их союз. Это был покой, о котором он просил «Отца», но теперь он чувствовал его кожей — тяжелый, неизбежный и пахнущий металлом Меропид. Лини медленно повернулся в кольце рук Ризли, стараясь не разрывать физического контакта. В полумраке спальни его глаза казались огромными и темными, отражая лишь слабые отблески тлеющего камина. Он посмотрел на Герцога — на человека, который стал его спасителем и тюремщиком в одном лице. — Ризли… — прошептал Лини, и его голос надломился от честности, которую он больше не мог скрывать. — Мне страшно. Он потянулся к нему, обхватывая Ризли за плечи и прижимаясь всем телом, словно пытаясь спрятаться внутри него. Его пальцы судорожно вцепились в спину мужчины. — Я боюсь того, что я сделал. Боюсь, что эта ложь когда-нибудь нас сожжет. И больше всего… — он сильнее зажмурился, — я боюсь, что если ты когда-нибудь передумаешь, у меня не останется ни одного места в мире, куда я мог бы вернуться. Я сжёг все мосты ради тебя. Лини уткнулся носом в шею Ризли, содрогаясь в коротком вздохе. Это было признание абсолютной, пугающей зависимости. Теперь он был не просто пленником крепости — он был пленником своего собственного выбора. Ризли в ответ обнял его еще крепче, почти до хруста костей, даря ту самую тяжелую, собственническую уверенность, которую Лини сейчас жаждал больше свободы. — Тебе не нужно бояться, пока ты в моих руках, — глухо отозвался Ризли. — Я не передумаю. Я слишком долго искал способ удержать твой свет. ... Лини уснул в ту ночь, прижавшись к Ризли так крепко, будто боялся раствориться в темноте. Его дыхание постепенно выровнялось, и тяжелый сон без сновидений наконец подарил ему долгожданное забвение. Прошла неделя. Эта неделя в Крепости Меропид была удивительно спокойной. Ризли сдержал свое слово: он больше не запирал Лини в камере и даже позволял ему свободно перемещаться по своим личным покоям и секретному саду. Они проводили много времени вместе. Ризли брал Лини с собой на поздние обходы, когда коридоры были пусты, или они часами сидели в кабинете — Герцог занимался бумагами, а Лини репетировал карточные фокусы, сидя в кресле напротив. Однако в их отношениях появилось нечто новое — странная, почти целомудренная дистанция. За всю неделю между ними не было интима. Ризли словно специально не переходил черту, ограничиваясь лишь короткими поцелуями в макушку, объятиями перед сном или тем, что просто держал Лини за руку. Для Лини это было непривычно. С одной стороны, он чувствовал облегчение — его тело больше не болело, а страх перед силой Ризли притупился. Но с другой стороны, эта тишина в постели начала его пугать. Ему, привыкшему к вниманию и бурным эмоциям, стало казаться, что Ризли теряет к нему интерес или, что еще хуже, разочаровался в нем после той сцены с «Отцом». Вечером седьмого дня, когда они снова лежали в постели, Ризли просто читал книгу, приобняв Лини за плечи. Иллюзионист долго смотрел на профиль Герцога в мягком свете лампы, а затем не выдержал. Он осторожно придвинулся ближе, коснувшись щекой плеча Ризли, и тихо спросил: — Ризли… почему ты больше не… не трогаешь меня так, как раньше? Ты злишься на меня за что-то? Или я тебе больше не нравлюсь? Ризли отложил книгу и посмотрел на него. В его взгляде не было холода, только бесконечное терпение. — Я хотел дать тебе время, Лини, — негромко ответил он. — Чтобы ты понял, что я ценю тебя не только как «экспонат» для удовольствия. Я хотел, чтобы ты почувствовал себя здесь дома, а не в борделе под прикрытием тюрьмы. Лини покраснел до корней волос, но в его глазах промелькнуло странное, голодное выражение. — Но мне… мне не хватает тебя...— прошептал он, опуская взгляд. Лини почувствовал, как его собственное признание повисло в тишине комнаты. Ризли продолжал лежать неподвижно, его рука всё так же покоилась на плече юноши, но в этом жесте теперь чувствовалась какая-то неестественная скованность. Лини не стал ждать ответа. Он медленно повернулся на бок, оказываясь лицом к Ризли, и их взгляды встретились в полумраке. — Не молчи, — прошептал Лини, и его пальцы робко коснулись обнаженной груди Герцога, медленно спускаясь ниже. — Эта неделя... она была слишком спокойной. Ты относишься ко мне как к фарфоровой кукле, но я не хочу быть просто украшением твоей постели. Он придвинулся еще ближе, так что их тела соприкоснулись под тяжелым одеялом. Лини закинул колено на бедро Ризли, чувствуя его ответное напряжение. Его ладонь скользнула по животу мужчины, намеренно задевая край белья. — Если ты думал, что этим воздержанием ты меня «лечишь», то ты ошибся, — выдохнул Лини прямо в губы Ризли, обжигая их своим дыханием. — Ты только заставил меня желать тебя сильнее. Я хочу снова почувствовать, как ты владеешь мной. Прямо сейчас. Лини мягко прикусил нижнюю губу Ризли, одновременно с этим притираясь к нему всем телом, не оставляя больше места для «целомудренной дистанции». Ризли издал глухой, сдавленный рык. Книга, которую он держал до этого, была окончательно отброшена куда-то на пол. Его рука мгновенно переместилась с плеча Лини на его затылок, пальцы грубо и властно запутались в волосах, фиксируя голову юноши. — Ты даже не представляешь, чего мне стоило держаться все эти дни. — прохрипел Ризли, резко переворачивая Лини на спину и нависая над ним, вдавливая его в мягкий матрас своим весом. — Я хотел быть мягче, но ты сам сорвал замки. Ризли не стал тратить время на прелюдии. Неделя сдерживаемого голода вырвалась наружу с сокрушительной силой. Он резко перехватил руки Лини, прижимая их к подушке, и впился в его губы жадным, почти яростным поцелуем, в котором не осталось и следа от недавней осторожности. В его движениях была первобытная мощь — он действовал стремительно и властно, словно снова брал штурмом непокорную крепость. — Ты хотел знать, нужен ли ты мне? — прохрипел Ризли, отрываясь от его губ лишь на секунду, чтобы взглянуть в расширенные, затуманенные глаза Лини. — Сейчас ты это почувствуешь. ... Когда он вошел в него — резко и глубоко — Лини выгнулся дугой, его пальцы судорожно впились в ладони Ризли. Из горла вырвался высокий, сдавленный звук, который тут же утонул в новом поцелуе Герцога. Ритм Ризли был быстрым и беспощадным; он не давал Лини перевести дыхание, заставляя его содрогаться от каждого толчка. Лини чувствовал, как его сознание плавится под этим натиском. Это было именно то, чего он подсознательно жаждал всю неделю — неоспоримое, жесткое доказательство того, что он принадлежит этому человеку. В этой стремительной близости не было места сомнениям или мыслям об «Отце». Был только Ризли, его жар и его тяжесть, окончательно стирающая границы между ними. Ризли двигался так, будто боялся, что Лини может исчезнуть, если он на секунду замедлится. Он вжимал его в матрас, клеймя каждым движением, пока Лини не начал метаться под ним, окончательно теряя связь с реальностью. ... Когда буря утихла, и в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, сбивчивым дыханием, Ризли не спешил отстраняться. Он еще какое-то время лежал на Лини, придавливая его к матрасу, словно боясь, что тот испарится, как только давление исчезнет. Позже, когда они привели себя в порядок и избавились от липких следов страсти, в комнате воцарилась совершенно иная атмосфера. Ризли вернулся в постель, но на этот раз он не взял в руки книгу. Он лег на бок, подперев голову рукой, и долго смотрел на Лини. Иллюзионист лежал рядом, раскинувшись на простынях, его кожа всё еще горела, а по телу пробегали редкие волны расслабления. Лини медленно придвинулся к нему и положил голову на широкую грудь Герцога. — Вот теперь... — прошептал Лини, прикрывая глаза. — Теперь я чувствую, что я дома. Твоё «терпение» было самой изощренной пыткой из всех, что ты применял. Ризли хмыкнул, и этот звук отозвался вибрацией в груди, на которой лежал Лини. Он накрыл их обоих одеялом, плотно коконом укутывая юношу, и прижал его к себе. — Я просто не хотел, чтобы ты думал, будто ты мне нужен только для этого, — Ризли поцеловал его в растрепанную макушку. — Но раз ты настаиваешь на такой «терапии», я больше не буду сдерживаться. Они лежали в тишине, сплетясь ногами под тяжелой тканью. Лини чувствовал себя абсолютно опустошенным, но в этой пустоте больше не было страха. Было только мерное биение сердца Ризли и осознание того, что завтра их ждет новый день — возможно, в театре, возможно, здесь, но обязательно вместе. — Ризли... — сонно пробормотал Лини, уже засыпая. — Ты ведь не забудешь про репетицию? Линнет... она ждет. — Не забуду, — тихо ответил Ризли, закрывая глаза. — Спи. Завтра я отведу тебя к ней.