Царская трапеза

***

— Так, так, Магда Цеттель. 1924 г.р. Рабочая. Проживает на Одербергер-штрассе, 12, Прецлауэр-Берг, Берлин. Верно? — Да, господин следователь. — Вам известно, в чем вас обвиняют? — Нет, господин следователь. Я честная немецкая девушка, работаю с 16 лет на заводе «Сименс», тут же, в Сименсштадте. Совершенно не представляю, в чем меня можно обвинить, — произнесла Магда, не отводя взгляд от желтого, почти воскового лица следователя в тяжелых роговых очках. Типичная берлинская йоре. Таких тяжело запугать, но Эрнст Фридль запугивал и не таких. Холодно улыбнувшись, он достал из-под стола бумажный коричневый пакет и разложил в ряд, как на параде: три подгнивших брюквы, две вялых моркови и ворох капустных листов. — Узнаете, фройляйн Цеттель? — Возможно, господин следователь. Я не особо копаюсь в этих объедках. Беру то, что дают. — И для кого? Лавочник Клаус Ниедлер утверждает, что вы просили откладывать овощи поприличнее для свиньи, которую вы якобы содержите. Поясните? — А разве держать свинью запрещено? — Ну так вы считаете, что неизвестно то, что никакой свиньи у вас, фройляйн Цеттель, отродясь не бывало, — с лица Фридля не сходила иезуитская улыбка, но холодные глаза внушали ужас любому, заглянувшему в них. Магда смотрела, не отводя взгляда. Это ее единственный шанс, на кону ее жизнь и жизнь фрау Вольф. — Это особенная свинья, господин следователь, — еврейская свинья. Моя соседка Вольф. Магда отмерила каждое слово, пытаясь идти в фарватере следователя, но не давая ему при этом шанс поймать ее на умолчании. — Так, так. Ну, хотя бы не отпираетесь. Возможно, это даже смягчит вашу участь, и вы попадете в лагерь, а не на эшафот. А теперь давайте закончим игру. Здесь у меня письмо от привратницы вашего дома Ирмы Кепке, которая утверждает, что вы второй месяц систематически подкладываете под дверь Ирэне Вольф такие пакеты. Вы знаете, как рейх наказывает за помощь евреям? — Ну уж дудки, господин следователь. Дайте мне бумагу, и я напишу, как эта грымза пытается оттяпать у меня мою комнатку. А я, между прочим, честная немка, работаю на Рейх с 16 лет. Если бы я посообразительнее была, то выучилась бы на сестру милосердия и была бы еще более полезной на фронте. Но мне, увы, не повезло. Отец покончил с собой за пару месяцев до моего рождения, когда потерял очередную работу. Мама старалась как могла. Была у этой Вольф на побегушках. Она тогда из себя строила настоящую фрау, а прижимистая была, как все жиды. Мать у нее и прачкой, и уборщицей, и поварихой была. Только фюрер освободил ее от этого унизительного труда. Последние три года она проработала привратницей и умерла от чахотки, наверняка подхватила ее, когда работала на эту. — Меня не интересуют подробности вашей биографии. Отвечайте по существу обвинения о помощи евреям. — Я не помогала ей, я унижала ее. Такую прежде утонченную, изысканную. С ее подачками, когда умирала мать. Тьфу. Может, мне было приятно представлять, как она копается в этом гнилье и варит себе вонючую похлебку, когда я, всем обеспеченная фюрером, спокойно отдыхаю в своей комнате. Комнате, прошу заметить, выделенной мне муниципалитетом от старой привратницкой квартиры. В прежние времена меня, сироту, выставили бы на улицу, а тут — свой угол. А вот Кепке не смирилась. Доносы пишет. А между прочим, стоит проверить, с чего это она решила мою комнату отделить и потребовать сделать отдельный вход, а не жить в уплотненной квартире, как все добропорядочные немцы. Ее сын вернулся с Восточного фронта, хромой. С палочкой ходит. Ветеран. Мог бы и работать. Стоять у станка каждый может. Только маменька не дает, говорит, достаточно ее кровинушка рейху отдала. А разве это достаточно? Настоящий немец жизнь готов отдать, а не ногу. Фридль усмехнулся. Мотивы Кепке ему были понятны. Действительно, старая ведьма решила немного улучшить свои жилищные условия. Но вот обвинения более чем серьезные. И чувствует он, что не договаривает эта Магда, но при этом все складно получается. Еще один вопрос — и он увидит, действительно ли она хотела поиздеваться над этой еврейкой или же сочувствует ей. — Значит, вы утверждаете, что Ирэне Вольф брала ваши, скажем так, посылки. Это значит, что ее муж Рудольф Вольф не живет со своей супругой и не заботится о ней. Значит, на нее уже не распространяются привилегии защищенного брака. Документы о внесении ее в депортационные списки будут направлены сегодня же в надлежащие инстанции. Я прав, фройляйн Цеттель? — Фридль блефовал, Рудольф Вольф, химик концерна IG Farben, занимался разработкой синтетического топлива и не имел возможности каждый вечер возвращаться домой, как обычный клерк. В гестапо знали, что второй семьи или жилья он не имел, приносил домой продуктовые посылки и работал на благо Рейха. Детей у них не было, и в порядке исключения ему разрешили не разводиться. Но эта пигалица не знала всего этого. Чего он не знал, так это какого труда стоило Магде не отвести взгляд и не выдать ужаса, охватившего ее. Ведь выходило, что собственными руками она послала бедную фрау Вольф на верную смерть. Но она доиграла до конца. — Значит, так тому и быть. Жалко, конечно, лишиться своего развлечения, но, может, вы учтете, что моя мать умерла, надрываясь на нее. Квартирка-то была как раз кстати. Уж кто, как не я, ее заслужила? — в ее голосе появились жалобные нотки, но, упершись в холодные глаза Фридля, осеклась. — Нет, конечно, вам виднее. Наверняка есть герой, фронтовик или семья, чьи заслуги перед Рейхом не в пример моим. Но, если можно, я могу вас попросить? — Это о чем же? — усмехнулся Фридль, будучи уверенным в том, что вся эта история не больше чем жадность двух склочных женщин. — Если вы будете высылать эту Вольф, я бы хотела получить перину и ватное одеяло. Мать рассказывала, что у нее их целые сундуки, а мне бы одного хватило?! — Пошла вон отсюда! — рявкнул Фридль, устав тратить время на эту пустую историю. — Ладно, ладно. Я ж все понимаю. Я ж не требую, просто попросила. — Вон. И чтоб впредь никаких подачек, даже гнилых. Огромного труда стоило Магде не припустить сломя голову по улице, чтоб как можно быстрее оказаться подальше от Фридля и этого страшного дома. Но она была уверена, что за ней наблюдают, и шла спокойно, как ни в чем не бывало. Спустя неделю пропала старая Кепке с сыночком. Магда больше не решалась просить овощи. Но стала носить с собой жестяную банку, куда отливала немного той баланды, которую давали на заводе, и подкармливать ею Ирэне, которую любила и уважала с детства. Тем более ее муж совсем перестал появляться, и фрау Вольф каждый день ждала, что их брак аннулируют, а ее отправят в лагерь. Спустя два месяца, в конце марта 1945, Магда Цеттель сбежала к подруге в Кёппеник.

***

В ноябре 1945 года в результате рутинной проверки на дороге была задержана возвращающаяся в Берлин некая Магда Цеттель, 1924 г.р. Подозрение вызвало то, что при ней не было никаких личных вещей. В результате проверки были найдены документы допроса в гестапо с пометкой следователя «политически благонадежна». На допросе утверждала, что таким замаскированным образом помогала берлинской еврейке Ирэне Вольф. Утверждения не нашли никакого подтверждения. Сама Вольф погибла при штурме Берлина. Ее муж, Рудольф, за две недели до капитуляции сдался советскому командованию, изъявив желание сотрудничать с советскими учеными в вопросе разработки синтетического топлива. На очной ставке с Цеттель изобличил ее как нацистку и лгунью, причинявшую его жене постоянные физические и душевные мучения. Магда Цеттель была отправлена в спецлагерь № 7 Заксенхаузен, а после депортирована в СССР, где ее следы теряются в одном из номерных лагерей.