Сгорающий феникс

И, вечным пламенем взрываясь,

Сверкает ужас, в сердце наливая яд.

И страх, однажды возгораясь,

Не затухает. Всё не так, как люди говорят.

И темнота моих несвязных болей

Придёт однажды, дьяволов гоня.

И будут они сзади, как погоня,

До самой смерти всё преследовать меня.

Люди бесстыдно лгали, говоря, что вечно можно смотреть на то, как горит огонь. Потому что однажды он сожжёт тебя полностью либо сильно повредит глаза. Настолько сильно, что ты перестанешь видеть реальность. Ты не ослепнешь, и очки не пригодятся, потому что с такими проблемами не сталкивался ещё ни один офтальмолог. Потому что ни один опытный врач ещё не видел чьего-то возрождения. Горло пересыхает от боли или неумолимого крика? От склеенных частей обоих вариантов. Выбегая из комнаты детского дома всем сонным составом на чей-то призыв, Чонгук напуганно оглядывался по сторонам. Их уже окружал сковывающий блеклый дым, который только начинал травить живое. Поднимая рукава, каждый плотно прижал их к своему лицу, перекрывая доступ к дыхательным путям, как учили воспитатели на учебных реагированиях. Настало время настоящего. — Раон! — выкрикивает Чонгук, слабо кашляя и пробираясь в самую глубь коридора. Сейчас у него вспыхивает одна-единственная надежда: лишь бы Раон был цел, здоров и невредим. Но самое главное – жив. — Ра! — повторяет он, как молитву, не боясь задохнуться. Боясь не увидеть. Глаза щиплет едкая духота, подбирающаяся отовсюду. Старшие, воспитатели, директор уже вышли к детям, начиная собирать их в некоторые кучки и призывать к сохранению спокойствия. Чонгук не может быть спокойным, просто никак не может. Он не видит, как сзади к нему подлетает кто-то из взрослых, а хуже того – не чувствует, что его тащат. — Чонгук, пошли! — грубым, совсем не тем голосом, который хотелось бы слышать, кричит воспитатель, оттягивая его. — Раона нет! Я без него не пойду! — И Чонгук готов плакать, лишь бы псом остаться ждать его здесь. — Он в другом блоке! Не устраивай истерику! Мы встретимся с ним на улице! Живо, пошли! Мальчишка не перестаёт оглядываться по сторонам, не перестаёт искать взглядом хоть макушку. Уже не пытается вырваться; когда руку сдавливает сильная хватка, Чонгук не хочет бороться. В гостиной Раон тоже не показывается. Чонгук уже ненавидит воспитателя за эту ложь, ведь они, скорее всего, с Раоном даже не пересекались. Детей здесь всегда учили помалкивать, держать себя в руках. Но сейчас, в окружении жара и огней, даже ноги почти не справляются. С разных сторон звенят крики, боязливый плач. Всё как в кошмарах, как в самых страшных фильмах про несчастные случаи. Чонгук хочет закрыть свои уши и упасть. Хочет услышать Раона, но и не допустить, чтобы его голос срывался на схожий хриплый вой. С улицы уже доносятся сирены пожарных машин, по горящим стенам расползается свет их маячков, а чувство спасения так и не приходит. У входа в детский дом скапливается народ, отчего становится только громче, но Чонгук лишается слуха. И видит Раона. Живого, стоящего на двух ногах и в дальнем проёме сзывающего ребят к освобождению. Они бегут к старшим, некоторые из них захлёбываются в слезах и панике. А сам Раон не шевелится. Стоит вдали, давится гарью, закрывая от неё пол-лица и выпроваживая других ближе к толпе. — Раон! — уже с отчаянием голосит Чонгук, опасаясь отвести от него глаза хоть на мгновение. И тот услышал, и взгляды их встретились. Только они уже опоздали. У Чонгука на глазах под истошный зов Раон пал – его накрыло чем-то горящим. А Чонгука накрыло чем-то больным. Его крик был животным, а зрачки застеклились. Он не помнил, как рвался туда, к нему; не помнил, как от верной погибели его оттаскивали сразу двое на улицу. Чонгук хотел бы забыть и всё остальное, а может, даже там же умереть. Но путь иной – казнить нельзя, помиловать. Приехавшие службы спасения эвакуировали остальных. Кому-то оказывали экстренную помощь, некоторых вытягивали на тонких, рвущихся нитях с того света. Забегали в горящее здание, вытаскивали тех, кого могли. Слишком шумно, а ещё слишком горько на душе. Чонгук ведь так пытался, так взвывал к небу, чтобы смерть не коснулась Раона. Почему она выбрала не его самого? Зачем пренебрегла? Объёмом пролившихся слёз можно было бы затушить появившийся пожар, но всё в тот день обернулось против погорельцев. Чонгуку оставалось в них лишь утонуть. — Ты сбредил?! — агрессировал воспитатель, тоже переволновавшись с избытком. — Чонгук, ты умереть захотел?! Чонгук мычал, как зверь, попавшийся в капкан. Кусал губу и качал головой в разные стороны, дрожа и уже даже не понимая, от чего. Он хотел ответить. Хотел всё сказать, объясниться, но не смог. Не вышло. — Вы остались бы там вдвоём из-за твоей упёртости, не окажись рядом другие! Грохот в груди не переставал звучать. Треск огня, большая часть которого была потушена, разбивал об землю всю веру, всё стремление. От обгоревших стен веяло неприятным запахом, они постепенно сливались с мраком глубокой ночи. Раон всегда шутил про то, что он – бог Солнца. И вся эта ирония стала для Чонгука последней надеждой. Ведь то верховное божество явилось обратно. Вернулось. Просто в другой душе. Раон вернётся к нему тоже.

И я глаза те помню не напрасно,

В них искры отражались белым светом.

И, как тогда, мне всё ещё ненастно

Событие, случившееся летом.

Но ты вставай, из пепла поднимайся.

Сражайся, как учил меня всегда.

И фениксом крылатым возрождайся.

Я подожду, ведь временна моя беда.