Сгорающий феникс

Кто бы мог подумать, что один, даже самый маленький огонёк, вмиг обернётся для кого-то всей его жизнью. Кто бы мог предугадать, что при возгорании всё вокруг сжимается до единственного человека. И поэтому сейчас, высекая искру из своей зажигалки, Чонгук проваливается на глубокое дно. На грёбаные семь лет назад.

/flashback/

Сидеть с кем-то, кого ты можешь назвать в детском доме родным, – это, наверное, самое большое жизненное достижение. Чонгук был там в компании пяти спящих детей. И одного наблюдающего. Раон, он же молодой воспитатель средней группы, сидел на его кровати у стены, откинув голову назад. Кажется, этот взрослый уже и забыл, зачем здесь находится. О чём-то думал, пока Чонгук снова не отвлёк его от нудного занятия. — Правда, что мы произошли из слёз бога? — Чонгук с детской наивностью поднял на Раона глаза, ловя его улыбку. — А ты сам в это веришь? — отозвался воспитатель, заглядывая в книжку с открытыми иллюстрациями бога Ра, которую сам же дал почитать. — Всё зависит от того, насколько сильно ты можешь это воспринять. — А насколько бог должен быть несчастным, чтобы выплакать столько? — негодующе спрашивает Чонгук снова. Оба почти одновременно вздохнули. Этот заданный шёпотом вопрос поник в тёмной комнате. А ведь это и правда огромное количество слёз. Чонгуку давать эту книжку по мифологии было небезопасно. Зачитывался он ею, как чем-то сокровенным. Но понять его можно, особых развлечений не было. Всё одинаково, по-чужому, а Чонгуку надо что-то своё. И почти каждый вечер Раон ему это «своё» давал, принося с собой сборник мифов и легенд. Каждая страница заканчивалась вопросом от Чонгука, как признак завершения. Это уже вошло в привычку для них двоих. Поджимая губы, Чонгук повторно разглядывал прочитанный только что текст, думая над его содержанием. — Знаешь... — начал Раон первым, достаточно подумав над его словами, — люди ведь плачут не только из-за несчастья, да? Ещё и из-за большой радости. Бывает, что из-за страха, временами – из-за злости. — Может, в каком настроении он плакал, с такими характерами и появлялись люди? — предположил мальчишка, следом указывая на картинку. — Но, смотри, по нему ведь и не скажешь, что он чувствует. — А по мне можно сказать, что я чувствую? Усмехнувшись, Раон с предсказуемой усталостью подставлял своё лицо под оценку от «эксперта» Чонгука. Несмотря на малый возраст, мальчишка зачастую был умнее многих взрослых, поражая этим Раона раз за разом. Наверное, поэтому Чонгук читал вместо сна. Наверное, поэтому он задавал такие риторические вопросы. — По тебе тоже трудно, — честно ответил Чонгук. — Твоего этого бога зовут двумя первыми буквами моего имени. — Раон взял карандаш, принесённый им же для мелких заметок в книге, дописывая окончание в тексте. — Может, из-за этого тебе сложно понять? Вопрос в ответе не нуждался. Чонгук шмыгнул носом, взглянув на исправление, а после кивнул головой, то ли одобряя задумку, то ли её подтверждая. — Будешь моим богом? — с преувеличенной серьёзностью, которая по этой причине казалась смешной, предложил Чонгук. — Не хочу лить слёзы, — улыбнулся Раон, растрепав ладонью чужую макушку. Они вдвоём сидели в глухом и немом пространстве, будучи объединёнными только слепящим фонариком в руке Чонгука и схожими интересами. Нет, Раон не любил мифологию, но ему всегда было интересно смотреть за тем, как Чонгук ею вдохновляется. Ведь разве счастье того, кто тебе дорог, не является и твоим счастьем тоже? Для Раона являлось. Ему нравились вопросы Чонгука и его мысли, нравился ход рассуждений и анализ глав, нравилось то, кем мальчишка успел для него стать. Чонгук не знал, насколько огромным может быть счастье, пока не встретил Раона. Он в целом многого не знал до их знакомства. Зато сейчас узрел всё – начиная с верной заботы и заканчивая ежедневными ночами. И так ведь могло продолжаться. Могло же? Или нет?

/end of flashback/

— Чонгук! — пронеслось в сознании низким голосом, заставляя опомниться. Срывая палец с зажигалки и пряча ту в карман, Чонгук поднял глаза на стоящего перед ним директора, натягивая виноватую улыбку. — Я задумался. — В облаках витаешь. Третий раз тебя зову, — утвердил господин Пэк, даже не думая смягчаться. — Ты всё взял? — Да, всё, — закивал Чонгук, ещё раз взглядом проверяя вещи: рюкзак за спиной, ручка чемодана сжата в ладони, а большего у него и не было. Восемнадцатилетие влекло своей непредсказуемостью и ожидаемой свободой. Да, сегодня у Чонгука день его рождения, который пока что ощущается только тяжестью на плечах. И это значит, что наступила пора, когда необходимо покидать дом. Его неродной детский дом. Вздыхая с некоторым волнением, Чонгук в крайний раз осматривает это здание, но не смеет благодарить его за подаренные годы, хотя стоило бы. Снова воспоминания лезут в голову, кружат, как коршуны над добычей. Ветерок не бодрит, солнце не греет, жизнь не течёт – хуже уже и некуда. Главное, что сегодня он уезжает. И уезжает надолго, даже навсегда. Чонгук долго думал над тем, как пройдёт этот день. Более того – он морально готовился ночью, думая, как попрощаться и что сказать. А теперь не понимает, что испытывает. Возможно всё внутри перемешалось на фоне переутомления и эмоциональной занятости – всё-таки часы отсчитывать вплоть до последних минут – это вам не лежать на диване, мысля о том, как мир прекрасен. Теперь его ждёт что-то незнакомое, к которому один он никогда не был готов. Сейчас не готов тоже. Но если выбора тебе не дают, то принимай оставшийся вариант. Это всегда лучше, чем ничего. — В суть тебя ввели, наставление дали, остальное тоже, — перечисляет господин Пэк, щуря и без того узкие глаза от света солнца. — Дальше ты сам по себе. Желаю удачи в жизни и во всём остальном. На словах директор никогда не был красноречив. Прост, лёгок, невдумчив – да, но вот чтобы грамотностью других обливать – это от него было далеко. Из-за этого даже сейчас, прощаясь, он нисколько не дёрнется, бровью не поведёт. И Чонгуку, говоря честно, на это всё равно. Не для того свои восемнадцать лет он пережил, чтобы зацикливаться на том, кто не подарил ему и половины настоящей жизни. Не искусственного дыхания, а бьющегося самостоятельно сердца. — И вам того же, — спокойно бормочет Чонгук на выдохе, а после надевает на лицо улыбку, но видит её уже не господин Пэк, а его спина. Крепче сжимая кулаки, Чонгук глядит под ноги, а после этого прикрывает на несколько секунд глаза и отпускает всё волнение. Развернувшись, оглядывается: машины, тротуар, недалеко – автобусная остановка, там он бывал уйму раз. В груди неугомонно дёргается сердце, чем-то тянущим отдавая в виски. Волнения всегда в Чонгуке было сполна. И он, наконец-то, совершает первый шаг. Все условные границы рассыпаются в прах. Теперь он свободен. Теперь он может пойти в любую из сторон и совершить то, что пожелает. Чонгук становится по правам независимым. Ноги ведут его по привычному пути. Всё вдруг стало каким-то холодным: что, если он не справится? Всегда была защита, даже если малая. Всегда было обеспечение, крыша над головой. А сейчас только эти два ничего не значащих слова – «воля» и «самоправие». И зачем они надобны, когда в жизни ты достичь ни гроша не можешь. Лучше быть запертым в клетке, истерзанным своим заточением, но зато жить. Жить в благах и отданных каплях комфорта. Чонгук же считает иначе. Он всегда шёл наперекор планете и, видит бог, не только этой. А ещё вбивал себе, что всего добьётся самостоятельно. Что им будут гордиться. Что Чонгук станет чем-то стоящим и заслуживающим покоя. Он верил, а если верить в возможное, то твои мечты могут сбыться. Достав из кармана спортивных штанов свой телефон, Чонгук проверил сообщения. Их практически нет – висит одно только поставленное напоминание, гласящее о заселении в общежитие. До него ещё полтора часа, так что Чонгук должен успеть. Расстояние между ним и остановкой сократилось до пары метров. Могло быть и меньше, просто он в стороне стоит, не хочет с толпой кучковаться, даже если та небольшая. Чонгук глядит на людей: ребёнок с матерью; старушка с вязаной сумочкой, которую она держит на сгибе локтя; несколько подростков, наверное, такого же возраста; пару мужчин с подожжёнными сигаретами у мусорки, обсуждающих дела «особой важности». И Чонгук им завидует, а, если честно, то последним из перечисленных. Курить он ни разу не пробовал, так как не тянуло, да и в его бывшем обществе не приветствовалось, но выглядят они краше всех на фоне других. Такие никуда не спешат, не нервничают, будто жизнь обходит их стороной или, наоборот, расстилается перед ними ковровой дорожкой. Может, табак выжигает не лёгкие, а проблемы? Хотелось бы в это верить, а если подтвердится – закурить. Автобус подъезжает после нескольких минут скучаний Чонгука, останавливается, впуская и выпуская народ. Утро раннее: минуты только-только успели коснуться девяти часов. Повезло в том, что день выпуска пал на выходной в неделе, сегодня запара и скопления в городе должны уменьшиться. Чонгук не социофоб или человекоподобный вирус, избегающий лишних контактов, как звери огня. Просто так ведь спокойнее, безопаснее. Проходя в транспорт, он прикладывает карточку к терминалу, даже не проверяя отображаемый остаток средств, как ему это было привычно. Чонгук только вчера её пополнил, чтобы избежать осуждений и чьих-то недовольств в автобусе. Садится на свободное место, отворачивая голову к окну и прибрав чемодан к ногам. За стеклом кипит марево Пусана, а в этой тесной коробочке на колёсах оно остывает, испаряясь в холодных парах. Треть часа на автобусе, ещё примерно столько же на метро. Перед пересадкой Чонгук, конечно, посидит в каком-нибудь месте, чтобы скоротать время, но всё же это так нагружает, обязывает. Главное – это не потратить много денег, они и так достались кропотливым трудом, а остальная часть – как плата за детство. А оно не такое, как у многих. За то, что лишён семьи; за то, что приходилось работать и продолжать учёбу в школе; за то, что его даже особо ничему и не научили. И, как выяснилось, чем хуже твои условия, тем способнее ты можешь становиться. Ещё и ключевую роль играет сам человек, ведь некоторые выбирают короткую дорогу, в конечном итоге оставаясь либо ни с чем, либо с условиями, что хуже смерти. Чонгук хотел жить. Потому что было и есть, ради кого. А если нет, то обязательно скоро появится. Чонгук списывал всё на время, потому что оно одно могло что-то менять. Ни люди, ни их успехи и открытия – ничто не было способно оказывать такое влияние на судьбу. Сколько тузов на руках ни держи, все они падут обратно в колоду. Сколько козырей ни набирай, с ними облажаться шанс так же велик. А вот время не лажает, оно просто вертится, как ему вздумается. Поездка даётся Чонгуку с трудом из-за нетерпеливости окунуться в то «взросление», которого он достиг. От телефона обычно, в течение поездки, голова забивается, от наушников подкатывает тошнота, а пялиться в окно – утомительно. Вот он и вынужден сидеть со взглядом, опущенным в одну точку, а лучше закрыв глаза, чтобы не напрягать никого этим зрелищем. Себя в том числе. Перед выходом Чонгук снова воспользовался своей картой, пока стоял у задней двери. Веки странно потяжелели, периодически смыкаясь. Телефон в кармане завибрировал и, когда Чонгук его достал, отобразил на экране запомненный номер. Быстро принимая звонок, он приложил устройство к уху. — Здравствуйте! — протяжным, добрым женским голосом раздалось в трубке. — Всё в силе? Вы ведь подъедете к назначенному времени? — Конечно, — подтвердил Чонгук так, словно у него был выбор, уже покидая автобус с вещами и осматриваясь по сторонам. — Комната свободна? Я могу приехать раньше? Ближе к... десяти. — Если удобно, то пожалуйста. Буду ждать! — напоследок произнесла владелица. От Чонгука бегали, в этом он, почему-то, не сомневался. И вызовы бросают быстро, и его самого тоже. Тоска стала впиваться не вовремя. В ближайшем киоске тот взял почти самый дешёвый напиток, дабы перебить зудящий голод. Помогало. Незначительно мало, но уж как есть. Здание общежития возвысилось над Чонгуком, на вид словно приговор к смертной казни. На деле же это был даже не приговор к заточению. Больше – к пластичному будущему. Но та самая владелица из звонка встретила его со всеми почестями. Он даже не успел пожалеть, что выбрал это место. Женщина была чуть полной, с тёмными, объёмными волосами, сзади прибранными в аккуратный хвост. Губы её то и дело извивались в улыбку, а когда Чонгук отвечал тем же, хозяйка великодушно посмеивалась. Их приветливость оказалась взаимной, да настолько, что женщина, как позже выяснилось – тётушка Юн, пообещала сбросить для него цену в первом месяце. Чонгуку прежде всего выдали анкету, а после заполнения уже и код от двери, и листок условий проживания. — Твоя комната на втором этаже, — завершила тётушка Юн, снова подарив Чонгуку улыбку. — Если будут вопросы, недопонимания – заходи. А так, в правилах у тебя всё указано. Оплатишь вечером, а пока иди, отдохни, студент. Кланясь той, Чонгук несколько раз принёс свои благодарности, а после пошёл в своё новое место проживания. Комната двести пятая. Будет хорошо, если рядом, за стенкой, находятся тихие соседи. А ещё лучше, если там вообще никого не будет. Но даже это лишь до поры до времени, ведь комнаты долго пустовать не будут. В коридоре на первом этаже стоял ненавязчивый аромат какой-то выпечки, поднявшись на второй, нос учуял свежесть. Должно быть, помещение проветривалось. Только Чонгук остановился у своей двери, сразу открыл её, переступив порог. Можно расслабиться. — Ну, всё, Ра. Видишь? Я справился, — негромко произнёс он пустоте. — Мы же хотели уехать. Теперь я буду жить здесь. Теперь да, Чонгук останется здесь надолго. Планировал до конца своего обучения в университете. Раон бы им гордился, а может, как он и обещал, они бы даже жили вместе, друг другу помогая. Никогда он Чонгука не обманывал, а Чонгук никогда в нём не сомневался. Всегда верил, может быть, и слепо. Комната просторна, свежа – окно открыто. Не зря хозяйка предупредила его о возникновении вопросов. Они появились, когда Чонгук начал осмотр, замечая вторую кровать. Две постели, пару тумбочек, шкаф, один небольшой рабочий стол с креслом, несколько пастельных картин. Хозяйка не предупреждала о соседе, но всё здесь о нём прямо кричало. Тем не менее, пока что никаких чужих вещей не было. Приподнимая ладонь с выданной бумажкой, Чонгук стал вчитываться в то, на что дал согласие, взамен на жильё. Первый пункт гласил: злоупотребление курением и алкоголем в комнатах, питомцы, посторонние строго запрещены. Во втором писалось о режиме в общежитии: в какие часы любой шум мог повлечь за собой возможные штрафы. Третий и четвёртый – социальные правила о соблюдении манер в обществе, ниже говорилось о ежемесячной стоимости, обязанностях. Ни слова лишнего о сожительстве. Пока второй незванный гость не явился, следовало обосноваться. Чонгук разместился на выбранной им кровати в левом углу, потому что та стояла поближе к окну. Чемодан разбирать не стал, достал лишь документы, деньги, которые собирался внести сразу за несколько месяцев, и футболку попроще, чтобы переодеться. Но вот рюкзак разгрузил полностью, раскидав вещи по свободным полкам. Его нужно будет часто брать с собой, а пока он набит, какой смысл, если ни положить, ни достать ничего нельзя? — Тётушка! — окликает женщину Чонгук, увидев ту в коридоре. Время перевалило за пять вечера, ему впрямь стоило побыстрее оплатить своё проживание. Он пытался совершить это чуть раньше, но сначала в общежитии, на узаконенном месте, не оказалось хозяйки, потом Чонгук сам вышел в магазин и его затянуло с осмотром района. Потеряться – не потерялся, но вот как дворняга побродил. Сейчас, наконец-то, в удобной обстановке, можно было и рассчитаться. Чонгук подошёл к хозяйке, отдавая всё в аккуратном конверте. Хоть скидку ему и обещали, он решил покрыть всё полностью, мало ли ещё какие-то неполадки возникнут. — Здесь сразу за три месяца. Мне так будет удобнее. — Чонгук, прикусив губу, задумался о чём-то ещё и, наконец, решился закрыть неясность: — Моя комната двести пятая... — Да, — не дослушав, произнесла тётушка Юн. — А что такое? С ней что-то не так? Кажется, я проверяла, всё было на месте. Прошлый жилец что-то оставил? — Там была вторая кровать, и я подумал... — Ах, да! — опомнилась хозяйка. — Твой сосед заселится завтра после обеда. Он тихий, прилежный – тебе мешать не должен. Немножко тебя старше. Это ведь не помешает? Я хотела дать тебе отдельную комнату, но её заняли раньше. Должны ужиться, если то действительно так. Чонгук неловко кивает, пытаясь показаться радушным. — Я понимаю. Но если вдруг, — мнётся Чонгук, строя речь помягче, — появится возможность или свободное место, то не мог бы я... — Конечно, конечно! Я сразу готова тебя переселить. Я должна была предупредить тебя, но у меня вылетело из головы. Годное оправдание. Зато, хотя бы, можно рассчитывать на одиночную комнату. Чонгук решил вопросов больше не задавать. Максимум порадовал хозяйку кратким отзывом, успокоив тем, что всё хорошо и ничего не настораживает. Но настораживало одно. Сосед. А вдруг он зависимый? Вдруг эмоционально и психически неуравновешенный? Мало ли, что это может быть за человек. Поначалу это казалось не проблемой для Чонгука, но привычка дарить любой мелочи свои мысли быстро изменила настрой. Немного старше Чонгука... Значит, по большей вероятности, не алкозависимый. Хотя, вдруг ему покупает кто-то на стороне? Насчёт «тихого и прилежного» Чонгуку вспоминается лишь то, что в тихом омуте черти водятся. Да и почему вообще этот сосед заселяется сюда – в место с наиболее низкой оплатой? Вдруг он наркоман, потративший почти все деньги на дозу? Чонгуку явно нужно меньше думать. Меньше думать про того, с кем эту комнату придётся делить. Накручивать себя ничуть не интересно, это может перевалиться во что-то пугающее. А Чонгук и так уже жизнью запуганный, поношенный. Спасённый ею же, ведь, скорее всего, сейчас он должен был бы лежать в промёрзшей земле, всеми забытый и ненужный. Чем его мир отличается от нереализованного? На земле он стоит. И на этом всё. Стоит забытый, ненужный, ведь нет таких существ, явлений, которые бы его ждали. Вот Чонгук ждал только кого-то, продолжает ждать до сих пор, а его не ждёт почти никто. Ему ещё некуда и незачем приходить, что-то делать, даже просто быть. Всё заставляет только страдать, вспоминать одну и ту же дату, возвращаясь к ней день ото дня не восемнадцатилетним Чонгуком, а обычным мальчишкой, который не видел ни смерти, ни страха, ни огня. Который ещё не видел то, с чем предстоит столкнуться. Перед сном Чонгук обнаруживает на потолке малый датчик дыма, поэтому берёт с собой зажигалку и покидает сначала комнату, а после и общежитие в целом. Он стоит рядом, не отходя далеко от входа, чиркает колёсиком и смотрит на полученный огонёк. Засматривается. В голове пелена, целые истории, имя бога – не из мифологии, а его личного, ранее живого. Это стало ритуалом совсем недавно – разговаривать через огонь. И обычно Чонгук делал это днём, проживая на территории детского дома, где отбой начинался в десять часов, если не раньше. Теперь же можно выходить на улицу без ограничений, при желании даже уйти. Можно стоять так до посинения, онемения конечностей. Просто ждать чего-то, может, кого-то. Стоять и надеяться на чудо, количество которых обнулилось ещё в детстве. Он был счастлив тогда, когда ещё совсем малый познакомился с тем, кто заменил ему в будущем свет. Все огни и лампы на фоне этого человека меркли, тускнели. Раон стал ему светилом. При этом не делал ничего особенного, просто существовал и не давал самому Чонгуку погаснуть. А теперь он ушёл. И Чонгуку пришлось научиться жить в темноте. Это страшно – теряться во мраке. Страшно даже просто закрывать глаза, а открывая, не видеть того, чего хотелось бы. При этом Чонгук любил спать. Никто тебя не тревожит, никто не мучит. Это даже одна из причин, по которой он желал умереть. Небольшая, но ведь причина. Зарыться в одеяло, поставив телефон на беззвучный режим, сжаться на простынях и проваливаться в другой мир. Туда, где его, возможно, кто-то ждёт. Говоря о мирах и пространствах... Чонгук много раз углублялся в эту тему, но толком ничего и не разобрал. Из основных их всего-ничего: наша жизнь, наши сны, наши фантазии или галлюцинации. В двух первых он обитает на постоянной основе, как и большинство людей. С третьим он ни разу не сталкивался. Его не настигали ни слуховые, ни зрительные побочки. Буквально ничего. В воспоминаниях Раон был разговорчивым, несмолкаемым, чем порой надоедал. Не Чонгуку, конечно же, другим. А ещё очень сообразительным и креативным, часто отвечая за поддержание проектов и перераспланировок в детском доме. Раон был незабываемым. В этом легко убедиться. Каждый раз его лицо встаёт перед глазами, сияет от бесконечной улыбки, успокаивает. Нельзя же стереть из памяти то, чем ты живёшь, это даже не всем мёртвым под силу. Возможно, если бы Чонгук не имел дурную привычку помогать людям, то они бы никогда не сблизились. Помощь своеобразна, поверхностна, иногда невзаимна, пережившая уйму отказов и высокомерных слов. Люди не меняются даже с годами, остаются такими же, какими были в детстве – так воспитатели говорили порой, мол, природой заложено это. Природой много что заложено, но стандарты и классика уже давно потеряли свою актуальность. Все и всё становится другим, не таким, как раньше. У людей, например, меняются привычки, вкусы. В детстве многие продукты казались ядом, в то время как с возрастом становились роскошью. Так же и наоборот. Ощущается разница, да. Что-то усовершенствуется: знания, навыки, опыт. Значит, воспитатели говорили об одном горе-Чонгуке, что не менялся, протягивая руку – а следовало бы лапу – помощи каждой собачонке на улице. И, наверное, если бы Раон был спокойнее, увереннее, держал бы ручку правильно, те бы тоже никогда так не сошлись. Судьба сыграла дурную шутку. Чонгука в лицо бьёт холод, отчего он морщится, приходя обратно в себя. Сердце колотится чаще, живее. Если однажды он начнёт страдать до брадикардии, то его прошлое станет огромным преимуществом. Раона вспомнил – и всё прошло. Только ни черта не проходит. Семь лет уже заживает, и неизвестно, заживёт ли когда-нибудь вообще. Некоторые раны смертельны, слыхали о таком? Чонгук вот наслышен больше всех. Он возвращается в помещение; идя до комнаты, не встречает ни души. Час поздний, теперь за шум можно поплатиться немалым штрафом. Чонгук в это время уже должен спать, а сам лежит, глядя на вторую кровать, в стену, куда падает лунный свет из окна. Если мир припас ему приключений, то они начинаются ровно с завтрашнего дня. Когда там хозяйка сказала, после обеда? Да, кажется, именно с того момента. Но приключения слишком не любят ждать. Утром, на кухне, его встретил какой-то парень с заливистым смехом, рассказав о районе, о том, как он оказался здесь и какая у него комната, о хозяйке упомянул, назвав её «женщиной с широкой душой». Он даже представиться забыл, но зато поделился завтраком, пока болтал. Улыбка с его лица совсем не слезала, как будто её там запечатали, а Чонгук только поддакивал и кивал, слыша этот поток слов. Парень посоветовал обращаться к нему за помощью, если вдруг понадобится. Активист какой-то. Но... когда он ушёл, Чонгук для себя принял, что хочет встретить его ещё. Ни раз и ни два – лучше каждое утро. Чтобы этот парень поделился завтраком, почти впихнув его с предложением попробовать, чтобы рассказал об общежитии подробнее. Чонгуку так, наверное, было бы легче. Он показался энергичным. Волосы у него были тёмные и, скорее всего, ещё не расчёсанные. Одежда самая обычная – футболка да спортивные штаны. В прошлом у Чонгука тоже был такой «экспонат», его звали Бин. Они были соседями в детском доме, гранича одной лишь межкомнатной стенкой. Тоже был громкий, созданный для любящей семьи и обвала преданных друзей. Ему было двенадцать, когда молодая пара, желающая кого-то забрать, переступила порог детского дом. С тех пор Чонгук Бина не видел. Его не вернули, как случалось до этого с другими несколько раз подряд. Шли слухи, что семья, дом, условия для его проживания были прекрасными. Сошлись характерами, да и пониманием. И Чонгук завидовал. Чонгука никогда не возвращали, но и не брали тоже ни разу. Он себе втирал, что это к лучшему, но не верил в это даже после сто первого раза. За кем-то приходили, на кого-то клали глаз. На Чонгука не смотрел никто. Да, будь он на месте приходящих, он бы тоже на себя не посмотрел. Людям же нужен кто-то улыбчивее, позитивнее, бодрее, а не тот, кто готов лечь и лежать, не вставая часами, просто потому что незачем. Будь его воля и возможности – Чонгук бы вечность лежал, как омертвевший, на одном и том же месте. За все свои годы он успел наслушаться разного. «Люди, которые даже встать не могут, и то жить хотят, пытаются что-то делать». Чонгук... он пытался выжить. Этого бы ему хватило по горло.

***

Свою комнату Чонгук оставил на несколько часов. К возвращению должен был появиться обещанный сосед. Его там, конечно, особо не ждали, но ситуация безвыборная. Через неделю начнётся учёба. Она поможет отвлечься, забыться, свыкнуться со средой своего нового обитания. Благо, всё уже было оплачено – есть же какие-то привилегии, – а собеседование пройдено. Чонгук далеко не глупый, он даже может быть одним из умнейших в окружении. Правда... не всегда он этот свой разум применяет; в основном молчит и держится от общества подальше – вживую это хорошо заметно. Насчёт подработки он ещё не задумывался, а она была принципиально нужна, ведь выданных денег хватит лишь на некоторое время. Следует сначала отучиться неделю-вторую, а потом, опираясь на график, расписания, что-то себе подыскать. Через дорогу от общежития был продуктовый, в него Чонгук уже заходил вчера, присмотрев коробку конфет, чтобы купить её сегодня. На экране блокировки висит непрочитанное сообщение, в голове Чонгука висит мышь – не только же в холодильниках им вешаться. Был вариант сесть в метро и спокойно поехать, но прогулка – спорт, спорт – здоровье, здоровье – жизнь, и так по бесконечной череде, которая в итоге закончится началом. Всё возвращается, с любым периодом меняется только время, дата, но смысл везде остаётся прежним. И мода будет та же, и люди, и даже целая Галактика. А вот часы станут другими. Дни, годы, недели. Да, люди даже представить себе не могут, что их ждёт. Какой переворот и как скоро. Но смысл в том, что, как ни крути, изменить основополагающее будет тяжело. Потому что лёгкого на этой планете ещё не придумали. Это слишком скучно. Ах да, о конфетах. Чонгук полдороги задумывался о них, борясь с искушением вынуть из рюкзака и взять одну на пробу. И, несмотря на то, что сладкое ему было нежелательно, иногда тянуло до невозможности. Пара пройденных кварталов, пара десятков проигнорированных мыслей, и вот он уже почти подходит к нужному зданию. Чонгук преодолевает три этажа, начинает проклинать лестницу, а ещё больше – лифт, в котором проходит техническое обслуживание. На четвёртом он наконец-то выдыхает, выпрямляясь перед первой же увиденной дверью. Стучится, присогнув пальцы; ожидает секунду, пять, пока её не открывает мужчина в очках, серой рубашке, сверху расстёгнутой на пару пуговиц. Чонгука гостеприимно пропускают внутрь без особенного торжества. Откуда-то из шкафа достают вторую пару тапок, пригласив на кухню. Спустя минуту Чонгук уже сидел за столом, без особого смущения поджав свои ноги к телу. Голова откинулась назад, глухо стукнувшись об стенку, локоть разместился на спинке стула, а мозг витал где-то в ином пространстве. — Ты говорил, что приедешь встретить, — произнёс Чонгук, всерьёз не обижаясь. — Задержался на работе. — То есть, я тебе уже не важнее работы, Джин-хён? Сокджин, уже стоящий у плиты вместо того чтобы работать, повернул голову с таким выражением лица, которое всё озвучило за него: «Не неси чепуху». Серьёзно, именно на это и был похож взгляд. — В общежитии освоился? — сменил он тему, вновь занимаясь блюдом. — Наполовину. — Глаза Чонгука бегали по другому краю стола. Какие-то бумаги, ноутбук – что-то из нудного. — Каким это образом? — Одна половина моя, другая – соседа. Я даже не знал, что он будет. — Я говорил переехать ко мне, — не без упрёка проворчал Сокджин. — Не начинай. Опуская взгляд, Чонгук засмотрелся на рюкзак, висящий на спинке, будто охраняемое сокровище. Расстегнув его, он достал коробку конфет, положил её на стол и уже готовился к любым вариациям вопроса «Ну и для чего это?». Но молчание – золото, а Сокджин металл этот любит. Кольца, особенно сильно – браслеты. Чонгук видел их все, ему даже предлагали съездить и купить то, что душа пожелает. А душа Чонгука и так была вся усыпана драгоценностями, которые уцелели после пожара. Ему достаточно. Надолго с Сокджином он не задерживался. Прекрасно понимал, что у того своя ноша: работа, постоянные мотания из города в город, что, теперь ещё и это двуногое несчастье подкинуть? Чонгуку самому даже от этой идеи хочется скривиться. За едой они обсудили его выпуск, планы на будущее, которые выглядели скорее как мутная печаль и самобичевание. Чонгуку стоит задуматься о повышении своего нулевого оптимизма. До последней минуты он поглядывал на свой рюкзак, и на сказанное Сокджином «Воров в доме нет» – отмахнулся собственным «Ты сам похож на вора». А ведь и не поспоришь. Да и с Чонгуком спорить – всё равно что учёному плоскость Земли доказывать: при любом раскладе дураком останешься. Казалось бы – сидел не больше часа, ну, полтора, возможно, но в окна уже стучал капельный шум. Дождь пошёл. — Возьми зонт у меня в прихожей. — Сокджин уже снова смотрел в экран своего ноутбука, порой бросая внимание на Чонгука и, на самом деле, безумно радуясь тому, что он сытый и имеет тёплое место, куда можно вернуться. — До остановки пару метров – пока шёл, видел её. Я не сахарный, Джин‐хён, не растаю, — ответил Чонгук, поднимаясь и перекладывая всю посуду со стола в мойку. Следом взял свой рюкзак, набрасывая его на одно плечо. — Спасибо за еду. И... пришли мне часы, когда ты свободен. Буду приходить к тебе, чтобы не расслаблялся. Как пришёл, так и собирался Чонгук уйти. Из кухни вышел, надев на голову капюшон толстовки. Единственное, так это он у входной двери остановился, прислушавшись к шагам. Интуиция не подвела – Сокджин встал, чтобы проводить. Подошёл к уже обутому гостю, в руку втиснув тёмный картонный пакет. — Возьми. — Сейчас Джин выглядел виновато, заставив Чонгука почувствовать от этого дискомфорт. — Я не поздравил тебя как следует. Через неделю возьму выходной, сходим куда-то, договорились? — Банка пива, и ты прощён, — поставил условие Чонгук, желая разбавить атмосферу. — Наглец, — чуть удивлённо пробормотал Сокджин, но улыбку сдержать не получилось. Обняв Чонгука, тот легонько, как и делал всегда, коснулся губами его лба на прощание. — Я подумаю. — Береги себя, — только и пожелал Чонгук перед выходом. Дождь в то время не утихал, падал холодными иглами. Стоило только под него выйти, как совет взять зонт стал казаться не таким уж и плохим, но думать надо было раньше. До остановки и правда идти самую малость, поэтому Чонгук решает переждать там. На людей не смотрит, вокруг тоже, только тихо с ноги на ногу переминается, следя за тускнеющим небом. В общежитии он наверняка сначала сходит в душ, потом прочтёт пару интернет-статей или книгу. Посидит на кухне, если удастся, то встретит того тёмноволосого парня, с которым пересекался утром на... Точно. Сосед. Чонгуку первым делом надо будет пережить вторжение в его личное пространство, которое, кажется, угасало быстрее пламени под открытым дождём. Но и вечный огонь тоже существует, да?