Остывший кофе

Будильник зазвенел ровно в шесть утра. Ацуши открыл глаза и первым делом повернул голову на соседнюю подушку; её половина была пуста, а простыня заправлена с хирургической точностью: ткань натянулась, как кожа на барабане, ни одной складки. Рюноске никогда не спал дольше половины шестого. Это было одним из тысячи правил, по которым он жил: невысказанных, железных, как рельсы. Ацуши давно перестал спрашивать, зачем ему вставать так рано, если работа начинается в девять. Ответ всегда был один: "Я не могу лежать без дела". Ацуши сел, потянулся, хрустнули позвонки, и спустил ноги на пол. Ламинат встретил холодом: отопление в их съёмной студии включалось только к семи, и каждый день забывал купить тапки, хотя обещал себе это уже месяц. Он прошлёпал босиком на кухню, стараясь не наступать на скрипучую половицу у двери в ванную. Половица, конечно, скрипнула, самым противным, протяжным звуком, который всегда будил бы соседей, если бы соседи сами не храпели до полудня. Квартира была маленькой, всего тридцать два метра, если верить договору аренды, который они подписали полгода назад. Кухня совмещалась с комнатой, и единственной перегородкой служил старый стеллаж с книгами Рюноске. Тома в потёртых обложках стояли в идеальном порядке: сначала японские авторы, потом русские, потом европейцы. Ацуши не трогал эти книги, но не потому, что не интересовался, а потому что боялся нарушить установленный возлюбленным порядок. Рюноске замечал даже сдвинутую на миллиметр книгу и молча возвращал её на место, иногда шумно вздыхая. На столешнице стояла пустая чёрная кружка, без рисунка, с едва заметным отпечатком губ на ободке. Рюноске всегда пил чёрный кофе без сахара и всегда мыл за собой посуду, но сегодня, видимо, торопился. Ацуши взял кружку, ополоснул под краном и поставил в сушилку. После включил плиту. Рис для завтрака нужно было варить ровно двадцать минут, и Ацуши знал это наизусть, как и сотню других бытовых мелочей, которые стали частью его жизни. Рюноске не умел готовить. Не то чтобы не умел, скорее не считал нужным тратить на это время. "Еда — это топливо", — говорил он, когда Ацуши впервые предложил научить его жарить яичницу. "Топливо должно быть вкусным", — ответил тогда Ацуши. Рюноске только фыркнул и ушёл читать. С тех пор готовка целиком лежала на нём, и не сказать, чтобы жаловался. Для него приготовить завтрак было способом сказать "я здесь, я помню о тебе". Нарезал тофу ровными и одинаковыми кубиками, потому что любимый не выносил неаккуратности. Взбил яйца с щепоткой соли, поставил суп на медленный огонь. Параллельно достал из холодильника термос, который купил специально для Актуагавы: серебристый, с плотной крышкой, обещавшей не пропускать тепло в течение шести часов. Ацуши сварил эспрессо в турке, аккуратно перелил в термос, закрутил крышку и проверил, что точно ничего не потечёт, если наклонить. Дальше написал записку: иаленький квадратик бумаги из блокнота, который лежал в ящике стола, Ацуши купил его в магазине канцтоваров за сто иен и теперь использовал каждый день. "Хорошего дня. Я тебя люблю. — А." и ещё нарисовал сердечко рядом с буквой "А" — такое же, какое рисовал на пенке капучино в кофейне. Получалось кривовато, но Рюноске, кажется, нравилось. По крайней мере, он ни разу не пожаловался. Положил записку сверху на контейнер с едой: рис, суп, яичница, маленькая мисочка с соленьями, которые он закатал сам две недели назад. Закрыл контейнер крышкой и поставил на стол, туда, где Рюноске обычно оставлял ключи. Свою работу в кофейне "Лунный свет" Ацуши любил. Не за деньги — зарплата была чуть выше минимальной, и чаевые почти не оставляли. А за ощущение, что он делает что-то хорошее для людей. Запах свежемолотых зёрен, шипение пара, благодарные улыбки постоянных клиентов. Это была простая, понятная жизнь, в которой чувствовал себя на своём месте. Он начинал смену в десять, так что у него было целых три часа, чтобы собраться, приготовить себе завтрак и, возможно, даже почитать. Но сегодня он просто сел за стол, напротив пустого стула Рюноске, и уставился в окно. Осень в Иокогаме была серой, как старое одеяло. Небо висело низко, тяжёлое от влаги, и ветер гнал по асфальту сухие листья, которые шуршали, будто перешёптывались о чём-то. Ацуши думал о том, как они встретились. Эта история уже обросла в его голове мягкой дымкой, как старые фотографии, но детали он помнил до сих пор. --- Это было год назад. Рюноске тогда работал в другом месте — Ацуши так и не запомнил название, что-то связанное с финансами. Он пришёл в "Лунный свет" в два часа дня, когда кофейня обычно пустовала, и Ацуши как раз протирал стойку. Дверь открылась, звякнул колокольчик, и вошёл он — высокий, худой, в чёрном пальто, которое выглядело слишком дорогим для такого района. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, и губы сжаты в тонкую линию, будто он только что пережил что-то очень неприятное. — Добрый день! — сказал Ацуши с той профессиональной бодростью, которой его научил Дазай. — Что вам приготовить? — Эспрессо. Двойной, — голос у Рюноске был низким и ровным, без единой эмоции. — Пожалуйста, присаживайтесь, я быстро. — Я постою. Ацуши кивнул и принялся за работу. Он делал эспрессо тысячу раз, руки двигались автоматически, но почему-то в этот раз ему захотелось сделать что-то особенное. Может быть, из-за усталого вида этого человека. Может быть, из-за того, как он стоял у стойки — напряжённый, будто ожидал удара. Решил нарисовал на пенке простой цветок: пять лепестков и серединку. Поставил чашку перед Рюноске. — Эспрессо двойной. У вас усталый вид, как погляжу, — он улыбнулся, хотя внутри немного оробел. — Держитесь. Рюноске посмотрел на цветок. Потом на Ацуши. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них горело что-то, чего не получалось прочитать: злость, усталость, удивление? Акутагава открыл рот, будто хотел сказать что-то резкое. Накаджима уже приготовился услышать "не лезьте не в своё дело", — но потом закрыл рот, взял чашку и сделал глоток. — Спасибо, — сказал тот и вышел. На следующий день вернулся. И на следующий. И ещё через день. Он заказывал одно и то же двойной эспрессо, и каждый раз Ацуши рисовал что-нибудь на пенке: сердечко, звезду, просто красивую завитушку. Рюноске никогда не комментировал эти рисунки, но Ацуши заметил, что он рассматривает их несколько секунд, прежде чем сделать глоток. Через две недели произошла еще одна встреча. Ацуши прождал до закрытия, хотя кофейня работала до девяти, а в семь там уже никого не было. Он подумал, что тот просто решил сменить место. Постоянные клиенты уходили и приходили, это было нормально. Но внутри что-то сжалось — глупое, детское разочарование. Он поймал себя на том, что проверяет дверь каждые пять минут. На восьмой день Рюноске появился снова. Без пальто, в простой белой рубашке и чёрных брюках. Волосы были влажными, будто он только что вышел из душа. Он подошёл к стойке и сказал: — Двойной эспрессо. — Сейчас, — Ацуши улыбнулся так широко, что щёки заболели. — Я думал, вы больше не придёте. — Я был занят. — Чем? — Работой, — Рюноске помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону: — И мыслями. — О чём? — спросил следом, хотя понимал, что лезет не в своё дело. Акутагава посмотрел на него, долго. Так, будто решал, стоит ли вообще отвечать. — О том, почему я вообще хожу в кофейню, где на пенке рисуют цветочки, — наконец ответил с небольшим недоумением в голосе. — Это неэффективно. — Зато красиво, — Ацуши пожал плечами. — Иногда полезно делать что-то неэффективное. — Это непрактично. — Может быть. Но вам нравится. Я вижу. Рюноске не нашёлся, что ответить. Он просто отвернулся к окну, и Ацуши заметил, как кончики его ушей стали розовыми. Вновь сделав кофе, нарисовал на пенке в этот раз маленькую кошку и протянул чашку. — Спасибо, — сказал омега. И добавил, глядя прямо в глаза: — Меня зовут Акутагава Рюноске. — Накаджима Ацуши, — ответил альфа. — Очень приятно. — Взаимно, — Рюноске отпил кофе, поморщился — кажется, обжёгся — и быстро вышел. Но с этого дня он не пропускал ни одного визита. А потом был дождь. Ацуши помнил тот вечер до мельчайших подробностей: как вода заливала тротуар, как фонари отражались в лужах, как Рюноске стоял на пороге кофейни за час до закрытия, промокший до нитки, с красными глазами. Он не плакал; был уверен, что Рюноске вообще не умеет плакать, но что-то в его лице было сломано. Будто кто-то взял хрупкую вещь и уронил. — Пусти переночевать, — практически приказал тот, словно наглый кот пытался вторгнуться в чужое помещение. Ацуши не думал ни секунды. Он закрыл кофейню на полчаса раньше, провёл Рюноске в свою комнату: маленькую, заваленную книгами и одеждой и дал ему сухую футболку. Рюноске переоделся, молча лёг на узкую кровать и уставился в потолок. — Что случилось? — спросил Ацуши, ложась рядом. Он старался говорить тихо, чтобы не спугнуть. — Ничего, — ответил Рюноске. — Всё как обычно. — Так не говорят, когда у человека красные глаза. — Я попал под дождь. — Это не от дождя. Рюноске повернул голову и посмотрел на него. В полумраке его глаза казались бездонными. — Ты всегда такой настойчивый? — Только когда вижу, что человеку плохо. — Мне не плохо. — Тогда почему ты здесь? Рюноске замолчал. Дождь барабанил по крыше, и в комнате было слышно только ровный, успокаивающий шум. Ацуши уже подумал, что ответа не будет, когда Рюноске тихо сказал: — Потому что больше некуда идти. Ацуши не стал спрашивать, что это значит. Он просто лежал рядом, чувствуя, как от Рюноске исходит холод и влага, и боялся дышать, чтобы не спугнуть этот хрупкий, неожиданный момент. Утром Акутагава сказал: "Я хочу жить с тобой". Просто поставил перед фактом. Накаджима тогда спросил: "Ты уверен?". Ответ поступил сразу: "Я никогда ни в чём не уверен. Но это единственное, что имеет смысл". Через месяц они сняли эту квартиру. --- Ацуши вздохнул, отодвинул пустую тарелку и посмотрел на часы. Половина девятого, пора было собираться на работу. Надел джинсы, футболку, форменный фартук, который пах кофейными зёрнами и молоком, и вышел из дома. Перед уходом он бросил взгляд на стол: термос и контейнер исчезли. Омега забрал их, пока Накаджима чистил зубы Кофейня "Лунный свет" находилась на углу тихой улицы. Снаружи она выглядела неприметно: вывеска с потускневшими буквами, деревянная дверь, краска на которой облупилась ещё год назад, маленькое окошко, в котором всегда было темно. Но внутри пахло так, что хотелось остаться навсегда: жареными зёрнами, корицей, ванилью и ещё чем-то неуловимо домашним. Ацуши открыл дверь в девять сорок пять. Дазай уже был там, сидел за стойкой, пил зелёный чай из фарфоровой чашки и читал газету. Он выглядел так, будто не спал всю ночь: волосы растрёпаны, под глазами мешки, на щеке след от подушки. Но улыбался своей обычной, загадочной улыбкой, которая могла означать что угодно: от "я рад тебя видеть" до "я знаю, где зарыт труп". — Доброе утро, Ацуши-кун, — сказал Дазай, не поднимая головы. — Ты сегодня рано. — Доброе утро, босс. Хотел инвентаризацию сделать до открытия. — Похвально, похвально. — Дазай перевернул страницу. — Твой парень сегодня заходил. Ацуши замер с полотенцем в руке. — Что? Рюноске? — Он самый. В семь утра, взял американо и сказал, что у него важная встреча. Я подумал, ты знаешь. — Он не говорил, — Ацуши почувствовал, как в груди что-то кольнуло. — Он ушёл раньше, чем я проснулся. — М-м-м, — протянул Дазай и наконец поднял голову. Его глаза были серьёзными, несмотря на улыбку. — Ацуши-кун, можно дать тебе один совет? — Конечно. — Не позволяй человеку закрываться от тебя. Чем дольше он молчит, тем громче потом кричит... Или уходит. Ацуши хотел спросить, что именно это значит, но Осаму уже снова уткнулся в газету, давая понять, что разговор окончен. Насильно выбросив тревогу из головы, принялся за работу. Он проверил запасы зёрен: хватит на два дня, хорошо. Молоко три упаковки, нужно будет заказать ещё. Сиропы, ванильный почти закончился, клубничный на донышке. Он протёр стойку, расставил чашки и тарелки в идеальном порядке. Рутинные движения успокаивали, как мантра. Когда работал, голова становилась пустой и ясной. Первые клиенты пришли в десять двадцать: две девушки, которые заказали латте с клубничным сиропом и капучино с корицей. Ацуши сделал им рисунки, сердечко и листочек и они заулыбались. — Вы такой милый, — сказала одна из них, принимая чашку. — У вас есть девушка? — Парень, — ответил Ацуши, чувствуя, как краснеет. — И он бы не оценил комплимент в мой адрес. Девушки переглянулись и захихикали, но ничего больше не спросили. В час дня пришёл Чуя, его сменщик, парень с рыжими волосами и вечно недовольным выражением лица. На самом деле рыжик был добрым, просто любил притворяться злым. Он работал в "Лунном свете" уже два года и знал о кофе всё: от способов обжарки до истории происхождения каждого сорта. — Смену принял? — спросил Чуя, вешая куртку на крючок. — Да. Всё чисто, зёрен на два дня, молока на один, сиропы закончатся к вечеру. — Отлично. — Чуя подошёл к стойке, взял блокнот с заказами и начал его листать. — Твой Рюноске сегодня утром заходил. Выглядел паршиво. — Дазай уже сказал. — И что ты думаешь? — Ничего, — Ацуши пожал плечами, хотя внутри всё сжалось. — Может, просто кофе захотелось. Он же пьёт его тоннами. — Он пьёт твой кофе, Ацуши. — Чуя посмотрел на него с прищуром. — И приходит он не за кофе. Ты это знаешь. — Тогда за чем? — За тобой, дурак. Но ты, видимо, слишком занят, чтобы это заметить. В моменте не нашёл, что ответить. Он просто переоделся, забрал свои вещи и вышел на улицу. Осенний воздух был влажным и прохладным, пахло мокрыми листьями и выхлопными газами. Он достал телефон и написал Рюноске: "Как прошёл день?" Ответа не было через пять минут. Через десять. Ацуши написал снова: "Купить что-нибудь к ужину? Рыбу или курицу?" Тишина. К пяти часам он перестал проверять телефон, просто шёл по улице, смотрел под ноги на мокрый асфальт и думал о том, что, возможно, ему всё кажется. Акутагава всегда был молчаливым, не любил переписываться, считал, что телефонные звонки пустая трата времени, и предпочитал решать все вопросы лично, но сегодня Ацуши чувствовал себя так, будто стоит на краю обрыва и не видит дна. --- Офис компании находился в деловой части Йокогамы, в двадцати минутах ходьбы от вокзала. Рюноске работал там уже три года, с тех пор как окончил университет. Он начал с должности младшего аналитика, потом стал аналитиком, потом старшим аналитиком. Повышения давались ему легко, ведь он был умным, ответственным и никогда не жаловался, но офисная жизнь была для него пыткой. Отдел корпоративных продаж занимал пятый этаж. Кабинет был большим, на десять человек, но всё равно чувствовал себя запертым в клетке. Свет люминесцентных ламп резал глаза, кондиционер дул прямо в спину, и коллеги говорили слишком громко, будто соревновались, кто перекричит остальных. И главное: он был единственным омегой в отделе. Это не афишировалось, но все знали. Акутагава не скрывал своего статуса, но и не выставлял его напоказ. Он просто жил, как жил, и старался не обращать внимания на то, как на него смотрят. Некоторые коллеги, беты и альфы, относились к нему нормально. Другие — с жалостью. Третьи — с пренебрежением. Начальник отдела, господин Танака, был из третьих. Как раз босс подошёл к столу подчинённого в десять утра, когда тот уже успел проверить почту, открыть отчёты и сделать первый глоток кофе из термоса. Танака был полным мужчиной лет пятидесяти, с лысеющей головой и маленькими заплывшими глазками; всегда носил серые костюмы, которые были ему велики на два размера, и пах дешёвым одеколоном: резким, приторным, от которого у Рюноске начинала болеть голова. — Акутагава-кун, — сказал Танака, бросая на стол стопку бумаг. — Клиент из Осаки прислал правки. Сделайте к обеду. Рюноске посмотрел на бумаги. Семьдесят две страницы, если считать быстро. Таблица с цифрами, примечания на полях, исправления, сделанные от руки неразборчивым почерком. До обеда оставалось два часа. — Господин Танака, — Рюноске поднял голову. — Этот отчёт готовил Сато-сан. Может, ему и стоит вносить правки? Танака удивлённо поднял брови, ведь Рюноске редко возражал. — Сато-сан в командировке. Вы свободны. — Я работаю над квартальным отчётом для Токио. Срок завтра утром. — Квартальный подождёт. Это срочно. Рюноске сжал ручку так, что побелели костяшки. Потом разжал, бесполезно спорить. — Хорошо, — сказал ровным голосом. Танака кивнул и отошёл к своему кабинету. Рюноске слышал, как он говорил по телефону секретарше: "Закажите суши на троих. Да, только для руководства'. Рюноске закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнул и открыл первый лист. Пришлось работать без перерыва. Сначала разобрал правки, самые важные отметил красным, остальные синим. Потом внёс их в электронную таблицу, параллельно сверяясь с бумажной версией. Его пальцы летали по клавиатуре, глаза пробегали по строкам, мозг работал на пределе. В двенадцать часов благо закончил. Отправил файл Танаке на проверку, выдохнул и достал контейнер с едой. Ацуши положил туда рис, овощи, кусочек рыбы и маленькую мисочку с соленьями. Всё было разложено так аккуратно, будто это была не еда, а произведение искусства. Сразу начал есть, даже не разогрев. Не любил возиться с микроволновкой. На дне контейнера, как всегда, лежала записка. "Хорошего дня. Я тебя люблю. — А." И сердечко. Акутагава прочитал, сунул записку в карман брюк и продолжил есть. В левом внутреннем кармане его пиджака лежала уже целая пачка таких записок, больше сорока штук, сложенных в аккуратную стопку. Он не знал, зачем их хранил. Может быть, потому, что это было единственное, что напоминало о том, что кому-то нужен. Может быть, потому, что не умел говорить такие слова сам, но хотел научиться. Он доел, закрыл контейнер и вернулся к работе. Танака прислал подтверждение: правки приняты, молодец. Рюноске не ответил, вместо этого лткрыл квартальный отчёт и уставился в монитор, но цифры плыли перед глазами. В три часа дня его вызвали на плановое совещание. Оно длилось час, и всё это время Рюноске сидел в конце стола, слушал, как коллеги обсуждают квартальные показатели, и думал о том, что сегодня вечером скажет Ацуши. О том, что не хочет больше работать здесь. О том, что ищет другое место. О том, что, возможно, им стоит поговорить об их отношениях, потому что в последнее время чувствует себя так, будто его медленно сжимают в тисках. О том, что он, кажется, разучился быть счастливым. Но когда совещание закончилось и вернулся за свой стол, он не написал Ацуши, даже не позвонил. Просто открыл следующий отчёт и начал работать. В шесть часов вечера Танака подошёл к нему снова. — Акутагава-кун, у нас срочный заказ из Токио. Будьте добры, подготовьте презентацию к завтрашнему утру. Рюноске посмотрел на часы. Потом на Танаку. Потом на пустой экран ноутбука. — Господин Танака, — сказал медленно, подбирая слова. — Я уже работаю над двумя срочными задачами. Если добавить третью, качество пострадает. — Акутагава-кун, — Танака улыбнулся той улыбкой, которая не касалась глаз. — Я ценю вашу заботу о качестве. Но в нашей компании ценят тех, кто умеет справляться с трудностями. Вы ведь справитесь? — Это был не вопрос, скорее приказ, завёрнутый в вежливость. — Хорошо, — сказал Рюноске. Танака ушёл. Рюноске остался один в пустеющем офисе. Коллеги собирали вещи, прощались, смеялись. Кто-то сказал: "Акутагава-кун, вы не домой?" — "Я занят", — ответил Рюноске, не поднимая головы. В семь часов он понял, что не успевает. В восемь, что не успеет даже к девяти. В девять, что придётся задержаться до десяти. Решил посмотреть, что приходило на телефон. На экране было три пропущенных сообщения от Ацуши. "Как прошёл день?" "Купить что-нибудь к ужину?" "Рю, ты дома? Ты в порядке?". Рюноске набрал ответ: "Задерживаюсь на работе. Не жди, ложись спать". И убрал телефон в карман. Вернулся домой в двадцать два тридцать. Дверь была не заперта, Ацуши всегда оставлял её открытой, когда ждал его. В квартире горел свет: тусклый, кухонный. Накаджима сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в стену. Перед ним стояла тарелка с давно остывшим ужином. — Ты не ужинал? — спросил Рюноске, снимая обувь. — Ждал тебя, — ответил Ацуши. Его голос был ровным, но слушалось в нём то, что другие, возможно, пропустили бы — обиду. — Я говорил, что задержусь. — В девять часов. Ты написал в девять. Я ждал с семи, Рюноске. Семь часов вечера. Я сидел здесь два с половиной часа. — Я не просил тебя ждать. — А я не просил тебя работать по шестнадцать часов в день! — Ацуши встал, и стул отодвинулся с резким скрипом. — Ты вообще когда-нибудь думаешь о том, что у тебя есть не только работа? Рюноске молча прошёл на кухню, поставил термос на стол и открыл холодильник. Внутри было пусто, только бутылка воды и вчерашний суп. — Я устал, Ацуши. Давай не сейчас. — А когда? — Ацуши подошёл ближе. — Завтра? Послезавтра? Когда у тебя не будет срочных заказов из Токио? Когда Танака перестанет скидывать на тебя чужую работу? Когда ты сам свалишься с инфарктом? — Не преувеличивай. — Я не преувеличиваю! — голос Ацуши дрогнул. — Ты приходишь домой в десять, одиннадцать, иногда за полночь. Ты не ешь, не спишь нормально. Ты даже не разговариваешь со мной! Мы живём в одной квартире, но я чувствую себя так, будто мы соседи, которые случайно делят кровать. Акутагава повернулся к нему. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. — Ты думаешь, мне это нравится? Думаешь, я хочу проводить дни в этом офисе с этим идиотом Танакой, который видит во мне только бесплатную рабочую лошадку? Но у меня нет выбора. — Выбор есть всегда. — Не у всех, Ацуши. Ты работаешь в кофейне, которую любишь, с людьми, которые тебя ценят. А я застрял. И если я уволюсь сейчас, без другого места, то подведу не только себя, но и тебя. У нас аренда, счета. Твоя зарплата не потянет всё это. — Так давай что-нибудь придумаем! — Голос сорвался почти на крик. — Давай снимем квартиру подешевле. Давай я найду вторую работу. Давай ты просто возьмёшь паузу и отдохнёшь. Но ты даже не хочешь говорить об этом! — Потому что это бесполезно. — Откуда ты знаешь? Ты никогда не пробовал! — Я пробовал, — Рюноске отвернулся. — Всю свою жизнь. И каждый раз это заканчивалось тем, что я оставался один. Ацуши замолчал. В комнате повисла тишина, тяжёлая, как мокрое одеяло. — Ты не один, — сказал уже тише. — У меня есть ты. У тебя есть я. — Пока есть, — взгляд упал на него через плечо. — Но сколько это продлится, если я продолжаю причинять тебе боль? — Ты не причиняешь мне боль, Рю. Ты просто… закрываешься. — Это одно и то же. Рюноске ушёл в ванную, закрыл дверь и включил воду. Стоял, сжимая раковину руками, и смотрел на своё отражение в зеркале: ледное лицо, красные глаза, тёмные круги под глазами. Выглядел так, будто не спал неделю. "Ты разрушаешь то, что построил", — подумал про себя, но не знал, как это остановить. Когда он вышел из ванной, Ацуши уже лежал на кровати, отвернувшись к стене. Свет был выключен. Рюноске лёг рядом, на самый край, и долго не мог уснуть. Посреди ночи альфа повернулся и обнял его со спины. Тихо и неуверенно, будто извиняясь. — Прости, — прошептал тот почти неслышно. — Я не хотел кричать. — Я знаю, — ответил омега в темноту. — Просто я боюсь. — Чего? — Что однажды ты не вернёшься. Рюноске молчал. Хотел сказать "этого не случится", но слова застряли в горле, потому что не был в этом уверен. — Я тоже боюсь, — наконец произнёс в ответ и ничего более. Нельзя давать ложную надежду, когда не уверен в завтрашнем дне. Ацуши прижался сильнее. Рюноске не обнял в ответ, но и не отстранился. Они лежали так до утра. --- Следующие недели были странными. Ацуши не мог сказать точно, когда всё начало ломаться: может быть, с того вечера, а может, и раньше. Просто однажды проснулся и понял, что между ними выросла стена. Она была невидимой, но ощутимой, как холодный воздух перед грозой. Рюноске по-прежнему брал с собой термос и контейнер с едой. Он по-прежнему прятал записки в карман пиджака. Он по-прежнему позволял Ацуши обнимать себя по ночам. Но что-то изменилось. Акутагава стал ещё молчаливее, ещё отстранённее. Когда Ацуши говорил ему что-то, он кивал, но не отвечал. Когда Ацуши пытался его поцеловать, он подставлял щёку: быстро, формально, будто выполнял обязательную процедуру. — Рю, что случилось? — спросил однажды за ужином. — Ты какой-то… не здесь. — Я здесь, — ответил Рюноске, не поднимая глаз от тарелки. — Ты здесь телом. А головой — где? На работе? — В том числе. — А ещё где? Рюноске отложил палочки. — Я не знаю, как это объяснить. Иногда мне кажется, что я живу в двух мирах. Один — это ты и эта квартира. Другой — это работа, долги, обязательства. И между ними нет моста. — А может, мост это мы? — Ацуши накрыл его руку своей. — Если ты расскажешь мне, что у тебя внутри, я смогу помочь. — Ты не сможешь помочь с тем, что внутри меня. — Мягко убрал руку. — Потому что я сам не знаю, что там внутри меня творится. Он встал и ушёл на балкон курить. Ацуши смотрел на его спину через стеклянную дверь и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Спустя какое-то время попытался поговорить по-человечески еще раз, только вышло хуже прошлого. — Рю, я хочу поговорить о нас, — сказал Ацуши в субботу утром, когда они пили кофе. — О нас? — Рюноске поднял бровь. — Что именно ты хочешь обсудить? — Всё. Как мы живём. Почему мы перестали смеяться. Почему ты смотришь на меня так, будто я часть мебели. — Это неправда. — А как тогда? Рюноске поставил кружку на стол. Слишком резко, кофе плеснулся на скатерть. — Я не смотрю на тебя как на мебель, — голос был сначала уверенным, а потом стал тише. — Я просто… не знаю, как быть тем, кем ты хочешь меня видеть. — Я хочу видеть тебя самим собой. Того, кто читал мне стихи по ночам. Кто сказал "хочу жить с тобой" после двух месяцев знакомства. Кто боялся отпустить мою руку в книжном магазине. — Это был не я, — голос снова был тихим, слегка растерянным. — Это был кто-то другой. Кто-то, кто не работал в этом аду, не приходил домой в одиннадцать и не чувствовал, что его высасывают. — Нет, это был ты. — Ацуши наклонился вперёд. — Ты просто забыл, каким можешь быть или испугался. — Может быть, — Рюноске встал. — Но я не могу вернуться в то время. Я могу только жить сейчас. Он ушёл в спальню и закрыл дверь. Ацуши остался сидеть за столом, глядя на кофейное пятно на скатерти. --- Ссоры становились чаще. Они возникали из ниоткуда: из-за забытой кружки на столе, из-за невыключенного света в ванной, из-за неправильно сказанного слова. Ацуши перестал узнавать себя. Раньше он никогда не злился на возлюбленного. Раньше умел прощать, улыбаться, находить компромиссы, а теперь срывался с поводом и без. — Ты не вынес мусор! — громко возмутился однажды вечером, хотя мусор был такой мелочью по сравнению со всем остальным. — Я забыл, — ответил Акутагава устало. — Ты всегда забываешь! Ты забываешь про мусор, про ужин, про то, что я вообще существую! — Это нечестно. — А что честно? То, что я готовлю, убираю, стираю, а ты просто приходишь и ложишься спать? Я не помню, чтобы превращался в Золушку. — Я работаю! — Рюноске повысил голос. — Я тащу на себе этот чёртов отдел, потому что если я не сделаю, никто не сделает! И знаешь что? Мне плевать на мусор. Мне плевать на ужин. Мне плевать на многое, но я всё равно это делаю, потому что ты просишь! — Я не прошу о таком. Только прошу тебя быть со мной. — Я пытаюсь! — Пытаешься недостаточно! Ацуши хлопнул дверью в ванную и сел на край ванны, закрыв лицо руками. Он слышал, как Рюноске ходит по кухне, как открывается холодильник, как звякает посуда. Потом тишина. Вышел через десять минут, любимый сидел за столом, уронив голову на сложенные руки. Он не спал, плечи подрагивали. — Рю, — позвал Ацуши. — Прости. Я не должен был кричать. — Ты прав, — глухо ответил Рюноске, не поднимая головы. — Я недостаточно пытаюсь. — Я не это имел в виду. — Ты это сказал. И это правда. Ацуши подошёл и сел рядом. Хотел обнять Рюноске, но тот отстранился. — Не надо, — сказал Рюноске. — Просто… дай мне побыть одному. Ацуши кивнул и ушёл в спальню. Он лёг на кровать, уставился в потолок и не спал до самого утра. --- Однажды ночью Ацуши проснулся от того, что Рюноске ворочался рядом. Он открыл глаза и увидел, что тот сидит на кровати, обхватив колени руками, и смотрит в стену. — Рю? — позвал Ацуши. — Ты чего не спишь? — Не могу, — голос Рюноске был хриплым. — Мысли лезут. — Какие? — Разные. О работе. О нас. О том, куда я качусь. Ацуши сел рядом, прислонился плечом к его плечу. — Расскажи. Рюноске молчал так долго, что уже подумал, не заснул ли он с открытыми глазами. Но потом Рюноске сказал: — Ты когда-нибудь думал о том, что мы слишком разные? — В каком смысле? — слова абсолютно не поняты. — Ты добрый, открытый, ласковый. Ты умеешь любить так, как я никогда не смогу. Ты говоришь "я люблю тебя" каждое утро, и для тебя это естественно, как дышать. А я даже не знаю, что сказать тебе в ответ на твои записки. Я храню их в кармане, но не могу написать ни строчки. — Ты написал "спасибо" один раз, — тихо вспомнил Ацуши. — Один раз за полгода, — Рюноске усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Это ненормально. Нормальные люди в отношениях говорят друг другу что-то важное, а я молчу. И чем дольше молчу, тем труднее начать говорить. — Я не просил тебя писать мне каждый день, — Ацуши повернулся к нему. — Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Я люблю тебя любым, просто будь. — А если я не могу быть даже просто? — Рюноске посмотрел на него. В темноте его глаза казались бездонными. — Если я сломан? Если я никогда не научусь быть тем, кого можно любить? — Ты не сломан, Рю. — Ацуши взял его за руку. — Ты просто… другой. И это нормально. — Ты так говоришь, потому что любишь меня. — Я люблю тебя, потому что ты — это ты. Не вопреки, а благодаря. — Ты сам не понимаешь, что говоришь, — Рюноске выдернул руку. — Ты любишь не меня. Ты любишь образ, который придумал. Того, кто читал стихи и говорил красивые слова. А я не он. Я усталый, злой, замкнутый человек, который не умеет быть счастливым. — Тогда почему ты со мной? — Ацуши почувствовал, как к горлу подступают слёзы. — Если ты такой ужасный, если ты не умеешь быть счастливым, то зачем ты остаёшься? Рюноске замолчал. Он смотрел в стену, и его лицо было непроницаемым, как маска. — Потому что с тобой я хотя бы пытаюсь. С тобой я хочу научиться. С другими даже не пробовал. — Этого достаточно, — Ацуши снова взял его за руку. — Этого более чем достаточно. — Ты уверен? — Абсолютно. Рюноске не ответил. Он просто сжал руку Ацуши в ответ, на секунду, едва заметно. И этого было достаточно, чтобы Накаджима снова поверил в нихс но вера оказалась хрупкой. Через три дня Рюноске не пришёл домой ночевать. Ацуши звонил ему с семи вечера. Первый раз — просто спросить, когда будет. Второй — через час. Третий — в десять. Четвёртый, пятый, шестой — все вызовы уходили на голосовую почту. Он написал сообщение: "Рю, ты где? Я волнуюсь". Потом ещё одно: "Пожалуйста, ответь". Потом ещё: "Если ты не хочешь говорить, просто напиши, что жив". Ничего. В час ночи Ацуши оделся и вышел на улицу. Он обошёл ближайшие переулки, заглянул в круглосуточные магазины, спросил у охранника в парке не видели ли высокого худого парня в чёрном. Охранник пожал плечами. В три часа ночи нашёл его на скамейке в парке рядом с домом. Тот сидел, сгорбившись, и смотрел на пустую детскую площадку. Рядом с ним стояла наполовину выпитая бутылка воды. Он был без куртки, в одной рубашке, хотя ночь была холодной. — Ты напугал меня, — сказал Ацуши, садясь рядом. Голос его дрожал, от холода или от страха, так и не понял. — Я думал, с тобой что-то случилось. — Со мной всё в порядке, — Рюноске не повернул головы. — Ты не ночевал дома. Ты не отвечал на звонки. Ты сидишь здесь в одной рубашке в три часа ночи. Это, блять, не "в порядке"! Рюноске вздрогнул от его тона. Впервые в жизни альфа выругался при нём. Хотя даже его знакомые говорили, что ругается тот крайне не часто. — У меня сел телефон, — да, самая банальная отмазка, которая пришла на ум. — Не говори мне, что у тебя сел телефон. — Ацуши повернулся к нему всем телом. — Ты просто не хотел отвечать. Ты хотел, чтобы я волновался? Хотел наказать меня за что-то? — Я хотел побыть один, — Рюноске наконец посмотрел на него. Его глаза были красными, но сухими. — Я не хотел тебя пугать. — Тогда почему ты не сказал? Почему не написал "я в парке, не ищи"? Я бы оставил тебя в покое. Я бы понял. — Потому что… — Рюноске запнулся. — Потому что если бы я написал, ты бы пришёл. Ты всегда приходишь, не умеешь оставлять в покое. — А ты не умеешь просить о помощи! — Ацуши повысил голос. — Ты просто исчезаешь и думаешь, что так будет легче! Но не будет! Мне не легче, когда ты пропадаешь! Мне страшно! — Прости, — виновато выговорил Акутагава. Это слово прозвучало пусто, будто произносил его в сотый раз и оно уже ничего не значило. — Ты каждый раз говоришь "прости", — Ацуши встал. — Но ничего не меняется. — А что я должен изменить? — Не знаю. — Ацуши отвернулся. — Но что-то. Хотя бы попытаться. Рюноске тоже встал. Они стояли друг напротив друга на пустой ночной улице, и фонари отбрасывали длинные тени. — Я пытаюсь, — сказал Рюноске. — Каждый день. Но, видимо, этого недостаточно. — Тогда, может, нам не нужно быть вместе? — слова вырвались сами, горькие и тяжёлые. Рюноске замер. Может ослышался? Нет, слух точно не подводит сейчас. — Ты это серьёзно? — Я не знаю, — Ацуши почувствовал, как слёзы наконец потекли по щекам. — Я устал, Рю. Я устал бояться. Я устал ждать. Я устал чувствовать себя единственным, кто держится за нас. — Если ты хочешь уйти, — Рюноске говорил ровно, но его голос дрожал, — я не буду тебя останавливать. — А если я хочу, чтобы ты остался? Не физически, а по-настоящему? Как было у нас до всего этого. — Я не знаю, как это, — Рюноске опустил голову. — Я не знаю, как быть по-настоящему. Ацуши смотрел на него, на бледное лицо, на дрожащие руки, на сжатые губы и понимал, что не может его заставить. Не может заставить быть открытым, не может заставить говорить, не может заставить любить так, как любит сам. — Пойдём домой, — сказал он устало. — Холодно. Рюноске кивнул. Они пошли рядом, не касаясь друг друга, и всю дорогу молчали. --- Последняя ссора случилась в четверг. Обычный вечер, каких было уже много. Ацуши пришёл с работы, переоделся, поставил разогреваться ужин. Рюноске должен был вернуться в восемь, но уже было половина девятого, а его всё не было. Накаджима не стал звонить, просто сел за стол, положил перед собой телефон и стал ждать. Акутагава вошёл в девять пятнадцать. Он выглядел уставшим: под глазами залегли тени, плечи опущены, на щеке красное пятно, будто он тёр её слишком сильно. — Ужин в холодильнике, — сказал Ацуши, не глядя на него. — Я не голоден. — Ты всегда не голоден. — Ацуши поднял голову. — Ты вообще когда в последний раз ел нормально? — Сегодня. На работе. — Сладкую булочку из автомата, офигеть наверное наелся. — Ацуши, пожалуйста, не начинай. — Не начинать что? — Альфа резко встал. — Не начинать говорить о том, что ты себя убиваешь? Не начинать волноваться, когда ты выглядишь как ходячий мертвец? — Я выгляжу нормально. — Ты выглядишь так, будто не спал неделю. У тебя тени под глазами как синяки. Ты похудел на два размера. Я вижу каждую твою косточку, когда ты раздеваешься! Омега бросил сумку на пол. — И что ты предлагаешь? Уволиться? Сесть тебе на шею? — Я предлагаю поговорить с врачом! Или с психологом! Или просто со мной, чёрт возьми! Но ты каждый раз убегаешь, как только разговор заходит о чём-то серьёзном! — Потому что я не хочу говорить о серьёзном! — Рюноске повысил голос. — Я не хочу признавать, что у меня проблемы. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня с жалостью. — Это не жалость, это любовь! — Любовь и жалость это одно и то же, когда человек сломан! — Ты не сломан! — И снова почти кричал. — Сколько раз тебе это говорить? Ты просто… чёрт, Рюноске, ты просто человек. У всех бывают проблемы. Это нормально просить о помощи. — Я не умею просить. — Тогда научись! Или, может, нам действительно не стоит быть вместе, если ты не готов хотя бы попытаться! Слова повисли в воздухе. Ацуши замер, поняв, что сказал. Рюноске побелел. — Ты это серьёзно? — спросил он тихо. — Я… — Ацуши запнулся. — Я не хотел… — Ты уже сказал. Не забирай слова обратно. — Я просто хочу, чтобы что-то изменилось! — Ацуши чувствовал, как слёзы текут по лицу, но не вытирал их. — Я не могу так больше. Я не могу смотреть, как ты уничтожаешь себя. Я не могу быть единственным, кто борется. — Ты думаешь, я не борюсь? — голос Рюноске перешёл на шёпот. — Ты думаешь, мне легко? Каждое утро вставать, идти в этот офис, улыбаться Танаке, делать вид, что меня всё устраивает? Каждый вечер возвращаться домой и знать, что я тебя разочаровываю? — Ты меня не разочаровываешь. — Разочаровываешь. Я вижу это по твоим глазам. Ты смотришь на меня и думаешь: "Почему он не может быть счастливым? Почему он не может быть нормальным?" — Я никогда так не думал. — Думал. — Рюноске подошёл ближе. — Может быть, не словами. Но внутри — да. И ты прав. Я не могу быть нормальным. Я не умею быть счастливым. Я даже не знаю, что это такое. — Тогда давай узнаем вместе. — А если не получится? — Получится. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — Ацуши взял его за плечи. — Потому что я люблю тебя. И я не сдамся. Рюноске смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Ацуши видел, как в его глазах что-то ломается, какая-то плотина, которую он строил годами. — Я тоже тебя люблю, — сказал Рюноске. В первый раз за полгода. Не в записке, не вполголоса во сне: громко, отчётливо, глядя в глаза. — Но любви недостаточно. Ты это знаешь. — Почему это недостаточно? — Потому что я делаю тебе больно. И чем дольше мы вместе, тем больнее будет, когда мы расстанемся. — Мы не расстанемся. — Мы уже расстались, Ацуши. — Рюноске сделал шаг назад, освобождаясь от его рук. — Мы расстались месяц назад. Мы просто продолжаем жить в одной квартире и делать вид, что всё нормально. Ацуши почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Это неправда. — Правда. — Рюноске отвернулся. — Посмотри на нас. Мы не разговариваем. Мы не касаемся друг друга. Мы просто сосуществуем, как соседи по комнате. — Потому что ты не даёшь мне приблизиться. — Потому что я не умею иначе. — А если я устал ждать, пока ты научишься? Рюноске замер. Потом медленно повернулся. — Тогда уходи, — сказал он. — Если ты устал — уходи. Я не буду тебя винить. — А ты? — Ацуши шагнул к нему. — Ты уйдёшь? — Я не знаю, куда идти. — Останься. — Зачем? Чтобы мы продолжали мучить друг друга? — Чтобы попробовать ещё раз. Рюноске покачал головой. — Я не могу сделать тебя счастливым. Я только делаю тебя несчастным. И чем раньше ты это примешь, тем легче будет. — Ты не имеешь права решать за меня, что мне легче. — Я имею право решать за себя. А я не хочу больше причинять тебе боль. Он развернулся и ушёл в ванную. Ацуши слышал, как зашумела вода. Он опустился на стул, закрыл лицо руками и заплакал: тихо, беззвучно, чтобы Рюноске не услышал. Плакал не от злости, а от того, что понимал: Рюноске прав. Они уже расстались. Они просто оттягивали неизбежное. --- Через неделю Рюноске нашёл квартиру. Сказал об этом за завтраком с таким спокойным голосом, будто обсуждал погоду на улице. — Я нашёл квартиру. Недалеко отсюда, однокомнатную. Заезд в субботу. Ацуши положил палочки, не веря своим ушам. Глаза слегка округлились от удивления и внутренней паники. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — в голосе только твёрдость намерений. — И когда ты собирался мне сказать? — Сейчас. — Не сейчас. Ты уже сказал. — Ацуши отодвинул тарелку. — Ты нашёл квартиру, решил переехать, но не спросил меня. Ты просто поставил перед фактом. — Я думал, мы оба понимаем, что так будет лучше. — Я не понимаю. — Ацуши встал. — Объясни мне. Как переезд сделает нам лучше? — Мы перестанем делать друг другу больно, — Рюноске тоже встал с места. — Мы перестанем ссориться из-за мусора и ужина. Мы перестанем видеть разочарование в глазах друг друга. — Я не разочарован в тебе. — А я разочарован в себе. И каждый раз, глядя на тебя, я вспоминаю, каким я был раньше. И каким стал. — Ты стал человеком, который устал. Это не преступление. — Это не преступление. Но это повод остановиться. — Рюноске подошёл к окну. — Пока мы не возненавидели друг друга. — Я не смогу тебя ненавидеть. — А я смогу. Если мы продолжим, я возненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя ничтожеством. А ты возненавидишь меня за то, что я не могу быть тем, кем ты хочешь. — Ты придумываешь. — Нет. Я просто знаю себя. Ацуши молчал. Он смотрел на спину Рюноске и понимал, что не может его остановить. Не может, потому что если он начнёт уговаривать, то омега замкнётся ещё сильнее. Если заплачет, Рюноске почувствует себя виноватым. Если разозлится, Рюноске уйдёт сразу. — Хорошо, — сказал Ацуши. — Если ты так решил. — Я не решил. Я просто… — Рюноске повернулся. — Я не знаю другого выхода. — А я знаю. Но ты не хочешь его слышать. — Какой? — Пойти к психологу. Вместе. Или по отдельности. Перестать делать вид, что мы всё знаем. Признать, что мы застряли, и попросить помощи. — Я не могу. — Потому что боишься? — Потому что это не поможет. — Рюноске отвернулся. — Я уже пробовал в университете. Ничего не изменилось. — Тогда, может, ты не нашёл того, кто тебе подходит? — Может быть. — Тихий вздох. — Но сейчас у меня нет сил искать. У меня нет сил вообще на что-либо, кроме работы. Ацуши подошёл к нему. Встал рядом, почти касаясь плечом. — Я буду ждать, — сказал он. — Если ты когда-нибудь захочешь попробовать снова. — Не жди, — ответил Рюноске. — Это будет слишком долго. Или никогда. Они простояли так несколько минут. Потом Рюноске отошёл, взял рюкзак и вышел на работу. Ацуши остался один в пустой квартире. Он сел на пол, прислонился спиной к стене и уставился в потолок. В субботу Акутагава собрал вещи. Один чемодан, рюкзак с ноутбуком, пакет с книгами. Ацуши помогал ему молча: складывал вещи в коробки, заклеивал их скотчем, ставил у двери. Когда всё было готово, они стояли в прихожей. — Я буду скучать, — Накаджима смотрел прямо в чужие глаза — Я тоже, — ответил Рюноске, кратко кивая. Он хотел что-то добавить. Открыл рот, закрыл. Потом сказал: — Твои записки. Я их все сохранил. — Зачем? — Не знаю. — Рюноске опустил голову. — Наверное, чтобы помнить, что кто-то меня любил. — Не любил. Любит. Рюноске поднял голову. В его глазах блестели слёзы, первый раз, который Ацуши видел. — Прощай, Ацуши. — Пока, Рюноске. Рюноске взял чемодан, открыл дверь и вышел. Дверь закрылась. Ацуши подошёл к окну. Всё еще любимый человек, но уже чужой, шёл по тротуару, согнувшись под тяжестью чемодана, и не оборачивался. Его фигура становилась всё меньше и меньше, пока не исчезла за поворотом. Ацуши отвернулся. На столе остался термос, который взял и открыл крышку. Внутри ещё оставался кофе, тот самый, который он сварил для Рюноске этим утром, по привычке, хотя знал, что тот не вернётся. Он вылил кофе в раковину, чёрная жидкость потекла по белому фаянсу, пахло горечью. Ацуши вымыл термос, вытер насухо и поставил на полку. Потом сел за стол, положил голову на сложенные руки и закрыл глаза. В пустой квартире было тихо. Только ветер шуршал за окном сухими листьями, и где-то далеко лаяла собака. Накаджима открыл глаза и посмотрел на дверь. Он знал, что Рюноске не вернётся. Знал, что это конец. Но внутри, где-то глубоко, теплилась маленькая, глупая надежда. Что однажды Рюноске постучит в эту дверь. Что он скажет: "Я научился" и попросит войти. Знал, что эта надежда самая опасная вещь на свете. Но он не мог от неё отказаться, по крайней мере не сейчас.