Остывший кофе

Первые три месяца, после того как захлопнулась дверь после ухода возлюбленного, слились в один бесконечный серый день. Ацуши не помнил, как сидел на полу в пустой квартире, прижимая к себе термос, от которого ещё слабо пахло кофе. Делал всё почти на автопилоте: ел, убирался, мылся. Будто жизнь лишилась всякого смысла и всё перечисленное совершалось исходя из банальных рефлексов и привычек. На работе Дазай не начал расспрашивать о том, что случилось; было не трудно догадаться, сопоставив факты и сложив два плюс два. Иногда заваривал работнику кружку зелёного чая и говорил: "Выпей и отдохни немного". Чуя правда был менее деликатным. Когда смотрел на синяки под глазами, дрожащие пальцы и замученный вид, становилось прям не по себе. Однажды сказал: "Если хочешь сдохнуть от водки, делай это не на моей смене". Вот такая своеобразная забота. А причём здесь водка? Банально, Ацуши решил найти ответ на свои вопросы на дне бутылки: начал с обычного пива и заканчивал чем-то потяжелее. Бутылки скапливались под кроватью. Он прятал их от самого себя, а потом забывал, куда положил. После находил случайно, когда его рвало с утра пораньше. Однажды в кофейню зашла молодая пара: девушка и парень. Они о чём-то мило болтали, ласково друг друга называли и по-своему подкалывали. Накаджима вдруг понял, что Акутагава так больше его не назовёт, не будет улыбаться... Потому что их больше нет. В ту ночь он напился до беспамятства, почти до потери пульса, не выдержав происходящего. Очнулся в собственной рвоте и с разбитой губой: или упал, обо что-то ударившись или его кто-то приложил — не помнит. Через пол года наконец-то решился взяться за голову. Бросил пить, привёл себя в порядок и попытался забыться иначе. Удалил номер Рюноске из телефона, но не мог удалить его у себя из головы. Каждое утро, насыпая кофе в турку, ловил себя на том, что автоматически делает двойную порцию. Приходилось переливать лишнее в раковину. Квартира пахла одиночеством: будто чем-то кисловатым, как прокисшее молоко. Запах не выветривался. Он попытался забыться с помощью быстрых встреч. Первым был бета из бара — Сёта, кажется. Невысокий, с вечно мокрыми губами. Он смеялся слишком громко и слишком часто, и каждый раз, когда он открывал рот, Ацуши хотелось зажать ему рот ладонью. Они переспали дважды. Второй раз поймал себя на том, что думает о Рюноске. О том, как тот кусал губу, когда ему было хорошо. О том, как его пальцы впивались в простыни. После этого больше не звонил Сёте, оборвал всякую связь. Потом был альфа из приложения для знакомств, звали Кэндзи. Высокий, молчаливый, с широкими плечами. Он пах мускусом и лесом. Так пахнет хороший, надёжный альфа, который не подведёт. Накаджима продержался с ним две недели. Две недели ужинов, прогулок, неловких поцелуев в подъезде. Кэндзи был идеальным: у него была стабильная работа, своя квартира и никаких психологических травм и это почему-то сильно бесило. — Ты слишком хорош. — сказал он, когда они расставались. Кэндзи не понял, он вообще мало что понимал. Через год, Чуя вновь решил помочь своему коллеге и свёл со своим знакомым — Кенто. — Он отличный парень. — заявил рыжик, будто это что-то изменит. — Не придурок, работает в IT компании, не пьёт и не курит, деньги есть, манерами не обделён. Чего тебе ещё нужно? Если не он, то вообще не знаю, как помочь. Честно, сам Ацуши не понимал, что ему нужно, но отказываться от встречи не стал; как минимум, чтобы не обидеть Накахару. Кента являлся альфой, но не вёл себя как некоторые: не пытался тотально доминировать, был учтивым и внимательным, давал столько личного пространства, сколько нужно. "Надёждый, как старый диван" — подумал про себя Ацуши. Они встречались три месяца подряд. Кента возил в кино, дарил цветы просто так, помог немного с оплатой аренды квартиры, ибо зарплаты баристы иногда не хватало. И снова перед ним идеал, бери и живи себе спокойно, но всё не то: и хочется, и колется. — Давай съедимся? Мы уже три месяца вместе, вроде притёрлись друг к другу. — предложил Кента однажды вечером, когда они сидели на той самой лавке, на которой нашёл Рюноске. Ацуши посмотрел на него. На его круглое доброе лицо, на мягкие руки, на обручальное кольцо, которого ещё не было, но которое обязательно появилось бы, если бы сказал "да". Хотел сказать такое, возможно тогда жизнь сложится по нормальному. Но было страшно — не от того, что он потеряет, а от того, что не чувствует ничего. Внутри была пустота, которую нельзя было заполнить ни Кентой, ни цветами, ни совместной арендой. — Нет. — ответ короткий, но окончательный. Кента не стал спорить. Через два года перестал искать утешения в других. Просто проснулся однажды утром и понял, что не помнит лица Рюноске. Помнит, что оно было бледным. Помнит, что у него были тёмные глаза и тонкие губы. Помнит, как он хмурился. Но собрать эти детали в одно лицо не мог. Страх накатил на всё тело, как холодная вода. Пришлось достать старый телефон, попытаться включить, но незадача, батарея села ещё год назад. Быстро поставил на зарядку, дождался, пока экран засветится, и открыл галерею. Фотографий было мало. Рюноске не любил сниматься. На трёх из пяти он стоял спиной к камере. На одной полубоком, с книгой в руках. На последней смотрел прямо в объектив, и это был единственный раз, когда он не отводил взгляд. Ацуши беспрерывно рассматривал фотографию на протяжении получаса и после убрал телефон в тумбочку, больше не доставая. После произошедшего, принял решение переехать в другой район: подальше от знакомых улиц, парка и кофейни — от всего, что напоминало о нём. Дазай не стал останавливать, только напомнил, чтобы не забывал делать рисунки на кофе. Так же помогал с рекомендациями в новой кофейне, чтобы взяли без лишних вопросов. Оставшиеся книги, что Рюноске не забрал, упаковал в коробку и отвёз на склад: не смог выбросить или отдать кому-то. Просто спрятал подальше, чтобы не видеть корешки с фамилиями писателей, к чьим произведениям ни разу не прикоснулся. Время шло дальше. В новой кофейне всё было по-другому. Другие стены, другой запах, другие лица. Коллеги называли его "Накаджима-сан" и не лезли в душу. Он был старшим бариста — Дазай настоял на повышении, хотя Ацуши не просил. Спустя столько времени наконец научился не думать о Рюноске по утрам. Научился варить кофе на одного. Научился не оглядываться, когда дверь открывалась со звоном колокольчика. Но по ночам иногда снился тот самый вечер. Дождь, красные глаза и тихое: "Пусти переночевать". От такого резко просыпался в холодном поту и подолгу смотрел в потолок, считая трещины на штукатурке. Сложно отпустить того, с кем провёл столько времени. Новая суббота ничем не отличалась от любой другой. Весна выдалась тёплой. Ацуши проснулся поздно и после завтрака вышел на балкон, подышать свежим воздухом. Небо было голубым, без единого облака: такая погода в Йокогаме случалась раз в году, и грех было сидеть дома. Он надел джинсы, белую футболку, кеды; сунул в карман телефон, ключи, кошелёк и вышел на улицу, зажмурившись от солнца. Куда идти? Неважно, просто погулять и насладиться сегодняшним днём. Парк, в который обычно не ходил слишком далеко, почти на границе района. Но сегодня хотелось сменить маршрут. Он купил кофе в бумажном стаканчике: капучино, без рисунка, потому что лень было просить и побрёл по аллее, смотря под ноги. Утки на пруду копошились в мутной воде. Какая-то бабушка кормила голубей хлебом, хотя везде висели таблички "Не кормить". Вдалеке играла музыка, кажется кто-то включил радио на скамейке. Прошёл дальше мимо фонтана, свернул на тенистую дорожку и увидел их: сначала коляску. Чёрную, с красным козырьком. Она стояла на асфальте, а рядом с ней возился мужчина. Высокий, широкоплечий, в светло-серой рубашке. Он наклонялся к коляске и что-то тихо говорил. Вроде ничего необычного, вот только пока взгляд не зацепился за рядом стоящего. Худые плечи, чёрные волосы, собранные в низкий хвост. Светлая рубашка, не та чёрная, в которой он ходил на работу, а мягкая, почти домашняя, джинсы и кеды. Рюноске улыбался, так как никогда раньше. Это была та улыбка, которую Ацуши никогда не видел: открытая и полная, без выдавливания ради приличия. Он смотрел на девочку в коляске, наверное, годичная, с чёрными пушковыми волосами и огромными глазами и улыбался так, будто она была единственным светом в его жизни. Рядом с ним стоял альфа, по запаху феромонов определить не трудно. Его рука лежала на плече Рюноске: спокойно, как у человека, который имеет на это право. На их безымянных пальцах поблёскивали одинаковые обручальные кольца. Ацуши застыл на месте, пальцы слегка сжали стаканчик, от чего горячий кофе начал обжигать, но на него не обращали никакого внимания. Сердце колотилось так быстро, что отдавало в виски, било по мозгам колоколом: ничего не слышно, на секунду словно потерял слух. "Развернись и уйди". — требовал внутренний голос. — "Беги! Беги, пока не заметили!". Но только ноги не слушались, да и уже поздно. Рюноске ощутил на себе чужой взгляд и поднял голову. Сначала он не узнал, просто скользнул взглядом по фигуре на дорожке, как по любому другому прохожему. Потом его взгляд остановился. Улыбка сползла с лица, будто её стёрли резинкой. Оба замерли: секунда, две, три. Они тянулись бесконечно, мир сузился до маленькой точки. Потом медленно, крайне медленно повернулся к мужу и что-то ему сказал — Ацуши не услышал, слишком далеко стоял. Тот альфа понимающе кивнул, взял коляску и пошёл по аллее дальше, кинув быстрый любопытный взгляд на незнакомца, но без агрессии или ревности. Они снова стояли. Ещё секунда, потом десять, двадцать. Акутагава первый подошёл, тихо вдыхая: — Ты хорошо выглядишь. — голос не изменился: такой же низкий и ровный. Но в глазах нечто иное, какая-то мягкость, которой раньше не было. Ацуши усмехнулся, фраза звучала для него как-то неестественно, словно просто обсуждали погоду. — А ты выглядишь счастливым. Парни сели на скамейку, с которой был виден и пруд, и фонтан. Молчание длилось около минуты, между ними пол метра, а казалось что огромная пропасть. Снова Рюноске начал первый, рассказывая смешно и отрывисто, будто боялся, что не успеет. — Я уволился через год после того, как ушёл. Понял, что если не уйду, умру. Или убью кого-нибудь. Танака до сих пор работает там, если интересно. — Не интересно. — Знаю. — секундное молчание, переводя дух. — Я записался на курсы английского, чтобы хоть как-то отвлечься... Прошу, не думай что прыгнул в койку первому встречному. Я страдал первое время, плакал ночами, думал: "может вернуться?". Правда курсы не слишком сильно помогли отвлечься, но хотя бы язык более-менее выучил. А там же познакомился с Сато. — Муж? — Муж. — подтвердил Рюноске и боялся, что после этого последует ссора, но Накаджима молчал. — Он учитель и репетитор: спокойный, терпеливый, понимающий. Я боялся, что повторю то, что произошло между нами. Но сам не заметил, как мне с ним стало комфортно. Ацуши молчал, внутри что-то копилось. Как волна, горячая и мерзко-липкая на ощупь. — Дочь. — продолжал омега, кивнув в сторону, где вдалеке стоял Сато с коляской. — Ханако. Родилась год назад, она очень активная, часто не спит по ночам, но всё равно люблю её. Очень сильно. Снова молчание. Накаджима посмотрел на стаканчик, в котором кофе давно остыл. Внутри него происходило что-то странное. Будто кто-то переключал каналы: быстро, хаотично, не давая задержаться на одном. Мысли роились, как туча насекомых, поедая изнутри словно саранча урожай. "Этого не может быть. — Отрицание пришло первым, как всегда. — Он говорил, что не умеет любить. Говорил, что я был единственным, кто пытался. А теперь — замужем, ребёнок? Он врал мне? Или себе?" Картинка перед глазами не менялась. Рюноске сидел рядом, пахло от него незнакомым одеколоном — цитрусовым, светлым, не тем резким запахом табака, который Ацуши помнил. А ещё чужими феромонами, которые заставляли внутренние инстинкты начать раздражаться. "Почему с ним у него получилось, а со мной нет? — Гнев накатил следом, горячий и горький. — Чем я хуже? Я тоже ждал. Я тоже был рядом. Я писал записки каждый день. А он взял и выкинул меня, как пустую чашку". Он хотел спросить, кричать, рвать на себе волосы. Но сидел молча, вцепившись в стаканчик так, что картон промок и начал рваться. "Может, если я скажу, что всё ещё люблю его, он уйдёт от этого Сато? — Торг был самым сладким и самым ядовитым. — Но у них ребёнок. Я не могу разрушить семью. И не хочу. Но если бы он сам предложил...". Он поймал себя на этой мысли и испугался. Пять лет прошло. Пять лет, а он всё ещё готов был броситься за ним, как собачонка, которую пнули, а она всё равно бежит. "Всё кончено. — Депрессия пришла как туман: медленно и незаметно застилая всё серой пеленой. — Пять лет я жил надеждой. А надежды больше нет. Он счастлив без меня. И это правильно. Он заслужил счастье. Просто... почему не со мной? Несправедливо". Это была не та клиническая депрессия, о которой пишут в учебниках. Просто мимолётное состояние души — царапина по стеклу, тонкая и острая. Она не сломает, но будет болеть ещё долго. Молчание становилось гнетущим, но никто не решался нарушить его первым. Ацуши прошёл почти все стадии кризиса и осталась последняя, она даётся тяжелее всего, но полностью осмыслив происходящее, успокоив рябь на своих мыслях... Туман рассеялся. "Он счастлив, — сказал он себе. — По-настоящему. Я вижу это по глазам, по тому, как он говорит о дочери. Я не имею права ломать чужую жизнь. Если я люблю его, то отпущу. Это единственный способ не причинить боль ни ему, ни себе". Принятие пришло тихо. Просто он вдруг понял, что может дышать. — Рюноске. — Накаджима повернул к нему голову. Рюноске напрягся, был готов к удару, скорее моральному, чем физическому. Уж что, но руки никто никогда из них не распускал. — Я до сих пор тебя люблю. Рюноске открыл рот, но Ацуши жестом остановил. — Не бойся. Я не зову тебя обратно. Я просто хочу, чтобы ты знал. Ты был для меня не уроком и не ошибкой. Ты был любовью и ты заслужил счастье. Я рад, что ты его нашёл. Правда. Рюноске молчал. Его лицо было непроницаемым, но кончики пальцев дрожали. — Прости, — сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно. — Не извиняйся. — Ацуши улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но настоящей. — Просто... будь счастлив. По-настоящему. За нас двоих. — Давай останемся друзьями? Сохраним... — Нет. — Акутагаву немного грубо, но вынужденно оборвал. — Не потому что я ненавижу тебя или что-то такое. Просто... Тогда не смогу тебя отпустить и мне станет только хуже. Понимание смешалось с привычной тишиной. Они сидели ещё пару минут, смотря на уток на пруду, как те ныряют головкой вниз за едой. — Я пойду, Сато наверное уже кормить Ханако печеньем. Она его обожает, но иначе перебьёт аппетит. — Удачи, Рюноске. — И тебе, Ацуши. — посмотрел прямо в глаза, так как не смотрел никогда раньше. — Найди кого-нибудь, ты заслуживаешь быть любимым. — Найду. Когда-нибудь. — дал обещание, скорее самому себе. — Прощай, Ацуши. — Прощай, Рюноске. На этот раз навсегда. Рюноске развернулся и пошёл по аллее. Через несколько шагов обернулся на секунду, будто хотел что-то добавить. Но только махнул рукой и ускорил шаг. Ацуши смотрел, как он догоняет мужа, как берёт на руки девочку. Как та смеётся и тянет его за хвост. Как Сато обнимает их обоих: легко, по-хозяйски, как обнимают самое дорогое в жизни. Семья удалялась по аллее, и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Сидел на скамейке ещё долго, допивая кофе, на вкус уже горький, тот самый эспрессо, который варил каждое утро. Потом встал, выбросил пустой стаканчик в урну и достал телефон. Перед глазами маячило приложение для знакомств, которое никак не удалит и сделает это сейчас: буквально меньше минуты и приложение исчезло с телефона. Он найдёт кого-нибудь, обязательно, но не сейчас. Возьмёт перерыв, подумает и придёт в себя окончательно. Потом подумает об отношениях. По пути домой он заехал на склад. Долго искал нужную коробку среди десятков других: старых вещей, ненужных бумаг, забытых воспоминаний. Наконец-то нашёл и сразу открыл. Сверху лежала та самая книга, сборник японской поэзии, который он купил Рюноске в книжном магазине. Он открыл её на первой странице. На форзаце была надпись: "Ацуши. Спасибо за всё. Р." Он прочитал эти слова и не заплакал. Раньше заплакал бы, скорее даже разрыдался, как ребёнок, уткнувшись лицом в обложку. Сейчас просто закрыл книгу, сунул её в рюкзак и вышел со склада. В автобусе по пути домой Ацуши сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо улицы. Йокогама была красивой весной: цветущие сакуры, яркие вывески, люди, спешащие по своим делам. Книга лежала в рюкзаке, прижатая к спине. Знал, что не откроет её. Может быть, никогда. Но и выбрасывать не будет. Пусть лежит, на память о том, кого когда-то любил. На душе было спокойно, никакой тревоги или сожалений. Он прервал свой круг страданий, как завещал Будда. Обрёл внутренний покой. Автобус остановился на его остановке. Накаджима вышел, вдохнул весенний воздух и пошёл домой не оглядываясь.