Дура

      Деревья стояли голые и сухие, их ветки медленно раскачивались в такт слабому холодному ветру. Под ногами чавкало — шаг, ещё шаг, и ботинки уже насквозь мокрые, а грязь прилипла к подошвам, не отпуская. Ливнёвки захлёбывались, не справляясь с талой водой, и на обочинах расползались тусклые, мутные зеркала, в которых ломались силуэты учеников и покачивались их зонты. Ветер тянул по коже холодом, лез под воротник, цеплялся за руки. Стоял тонкий девичий визг — ученицы ругались на такой собачий холод и морось, жмясь друг к дружке. Школьный кардиган — бесполезный кусок тряпки, который лишь пропускал холод через свои объемные жёлтые рукава. Женская форма совершенно не приспособлена к таким холодам.       Поток учеников растекался по двору, распадаясь на привычные небольшие стаи: кто-то спешил в кружки, прижимая к груди папки и спортивные сумки, кто-то лениво тянулся к воротам, кто-то задерживался у входа, чтобы достать из стойки свой зонт, встряхнуть его, стряхивая холодные капли, и тут же влипнуть в очередной разговор. Вода с зонтов капала прямо на ступени и стекала вниз под наклоном, собираясь в лужи, превращая те в скользкую ловушку, но всем было плевать. Чуть не навернулся — поржал и дальше пошёл. Идиоты.       Шум стоял такой, что хотелось рявкнуть, чтобы заткнулись.       Бесит.       Кацуки стояла чуть в стороне от входа, под самым краем козырька, где капли всё равно долетали до плеч. Её это не волновало. Она злилась не из-за дождя, не из-за холода и даже не из-за этой серой мерзости вокруг — это всё ерунда. Просто всё было не так. Всё тянулось слишком долго.       Гакуран на её плечах колыхался чёрным пиратским флагом. Большой не по размеру, он служил не защитой от холодных ветров, а скорее как элемент запугивания — в их школе чтили порядок и кичились своей дисциплиной. Девочки — в юбках. Девочки — аккуратные. Девочки — тихие. Кацуки было плевать, Кацуки никогда не была аккуратной и тихой, Кацуки — опасная и громкая, как военная сирена. Девчонка в мужской форме — почти вызов. И её это устраивало, подчеркивало независимый статус. Тем более гакуран был с тёплым подкладом, в отличие от жалких женских блуз. И шорты или брюки под юбкой — элементарное удобство, чтоб не думать, как бы не засветить лишнего при каждом шаге.       Рядом крутились её «друзья» — привычная свора, которая держалась поблизости, чтобы не стать её жертвой или иных задир. Они ловили настроение Бакуго, как собаки — движение руки. Стоило ей чуть нахмуриться, как разговоры сразу стихали. Стоило дёрнуться — и они уже готовы были сорваться следом. Словно без её разрешения эта вереница не знала, как себя вести и порой даже дышать. Кацуки коротко глянула на них — этого хватило, все сразу притихли. Надоели. Приказа мешать не было.       Бакуго снова перевела взгляд к выходу. Поток уже редел. Те, кто торопился, ушли первыми. Остались либо медленные, либо те, кому некуда спешить. Шум спадал, но легче от этого не становилось. Наоборот. Всё это мельтешение раздражало ещё сильнее.       Мидории всё ещё не было.       Кацуки тихо цыкнула, сжав зубы. Ну естественно.       От этого внутри начинало неприятно скрести. Не злость даже. И не скука. Как будто что-то зудит под кожей, требует движения, требует действия. Ждать — самое тупое, что можно делать.       Бакуго засунула руки глубже в карманы и упрямо не отводила взгляд от дорожки. Она сдвинулась с места, сделала пару шагов вперёд, подошва скользнула по мокрому асфальту, грязь снова налипла к ботинкам. Отлично. Просто отлично. Взгляд сам цеплялся за каждую зелёную деталь в толпе — шарф, сумка, чужая накидка — и каждый раз мимо. Не она.       Почему так долго?       Ну да, Мидория же всегда такая. Копается, задерживается, тупит на ровном месте. И, конечно, она выйдет. Куда денется.       Кацуки сплюнула в сторону, разминая кисти рук и чувствуя, как собирается на ладонях жар.       Ещё с детства она была такой. Постоянно в себе. Утыкалась куда-то и думала. Всё анализировала, всё раскладывала по полкам, всё пыталась понять, тогда как Бакуго привыкла действовать первой, думать потом и вообще не тратить время на ерунду. Ноги целы? Руки целы? Значит, дальше разберётся. Нечего ныть и копаться в собственных мыслях, как в грязи после дождя. А Изуко — всегда только она, бесконечно оттеняла Кацуки. С ней рядом Бакуго будто становилась хуже, злее. Какое-то мерзкое чувство поднималось каждый раз, стоило той появиться в поле зрения: Мидория вроде ничего не делала нарочно, а всё равно бесила одним своим существованием. Своим взглядом. Своей манерой помогать, когда не просили. Своей тупой привычкой смотреть так, будто она всё ещё пытается понять её, Кацуки, вместо того чтобы наконец отвязаться. Это бесило. Бесило до зуда, до искусанных щёк, ногтей до алого, сырого. До того, что пальцы сами сжимались в кулак.       Всё вечно хотелось схватить. За шкирку, за ворот, неважно. Прижать, встряхнуть, что-то доказать. Хотелось унизить её при всех, оттолкнуть, втоптать в землю — просто чтобы она перестала соваться под кожу.       Просто чтобы… не смотрела так. Чтобы не была такой. Чтобы наконец поняла, что Бакуго имеет в виду.       Как однажды, почти лениво, сказал какой-то старый хмырь-психолог из школы: у неё, мол, «пассивная агрессия». Слова определённо дурацкие, но звучало похоже на правду. Только толку от этого ноль. Злость никуда не девалась. Наоборот, только накапливалась, густела, становилась тяжелее. Даже когда ей удавалось вытолкнуть Мидорию достаточно далеко, даже когда та переставала смотреть в её сторону и начинала держаться подальше, легче не становилось. Наоборот — бесило ещё сильнее. Это ведь было похоже не на победу, а на то, что её действительно начали избегать. И это не то, что ей нужно было. От этого внутри только сильнее всё горело. Бакуго не нужны эти тихие уступки, эта осторожность, это избегание. Особенно от такой, как Деку. Это не победа. Это какая-то жалкая подачка с барского стола от хозяина лишайной шавке.       И каждый раз выходило одно и то же.       Как бы она ни цепляла Изуку. Как бы ни нарывалась. Как бы ни добивалась привычной реакции — сжатых плеч, слёз, опущенного взгляда, неловкости, раздражения, чего угодно — Деку не понимала. И в конце всё снова, как по расписанию, заканчивалось одинаково: взрослые, которым вдруг «не всё равно». Замечания. Вызовы. Сухие, раздражающие разговоры в кабинете с закрытой дверью. Вздохи, слова о «недопустимом поведении». Вот так Кацуки и дожила до второй дисциплинарки — ещё одна, и её поставят на учёт. Будут опять вызывать, читать нотации, пихать в руки бумажки, делать вид, что это что-то меняет. Плевать. Если бы это хоть как-то помогало донести до глупой Деку нужное, она бы, может, и подумала. Но нет. Ни драки, ни замечания, ни выговоры ничего не меняли — только сжимали пространство между ними. Всё это в попытках дать понять лишь сильнее привязывало Кацуки к Мидории, вместо того чтобы разорвать порочный круг окончательно.       Взгляд сам собой снова уцепился за крыльцо.       И вот — наконец.       Тёмные волосы, спутанные, неровные, завивающиеся жёсткими прядями, как у какого-то нелепого ёжика, которого облили зелёнкой. Сейчас — короткие, торчащие в разные стороны. А ведь раньше были длиннее. Намного. Раньше эти кудри гордо струились по плечам, ниже. И, с подачки самой Бакуго, так же струились вниз по фаянсовому другу прямиком в слив. Глупая издевка, почти безобидная. Но Кацуки до сих пор помнит, как они затолкали и так рыдающую Мидорию в туалет, в тесную вонючую кабинку туалета и, склонив над унитазом, отрезали прядь за прядью. Ножницы в руке казались тогда чем-то почти игрушечным. Щёлк. Ещё раз. Зелень падала неровно, клочьями. Бакуго стояла сверху и резала неухоженные кудри, почти с наслаждением наблюдая, как зелёные, неровные куски падают вниз — на сиденье, на пол, в воду, размокая от слёз и сырости. Это было даже не красиво. Просто грязно. Жалко. И в то же время до мерзости легко. Изуку плакала. Плакала из-за волос. Будто это что-то значило. Отвратительно. Кацуки тогда нависала над ней слишком близко, ловя каждое движение, каждую попытку дёрнуться. Смех выходил хриплым. Она специально подносила ножницы ближе к лицу, чуть ниже, чем нужно, нарочно угрожающе, страшась сделать «что-то похуже», чтобы та боялась ещё сильнее. «Что-то похуже»? Конечно, хотелось. Всегда хотелось. Не из-за какой-то там извращённой жестокости, как любят думать взрослые, а потому что Мидория будто бы сама просила, напрашивалась, была создана для того, чтоб над ней подшутить — беспричудная, бесполезная. Простой порядок. Простой, понятный. Сильный давит слабого. Слабый либо ломается — либо исчезает. Но Кацуки всегда вкладывала в это…другое.       И вот теперь эта зелёная макушка наконец появилась у крыльца — но не одна.       Бакуго сразу напряглась. В груди щёлкнуло что-то короткое и злое. Всё вокруг на секунду стало фоновым шумом: мокрые ступени, капли с зонтов, хлопанье дверей, шорох пакетов. Даже её собственная свита будто отступила куда-то на край сознания. Осталась только она — и это зелёное, вечно раздражающее пятно среди серого двора.       Как тогда, на следующий день после той истории с волосами, Деку снова пришла в школу — коротко остриженная, с этими неровными, криво обрезанными прядями — Кацуки это зацепило сильнее, чем должно было. Её должно было отпустить. Должно было стать скучно. Но не стало.       Деку никогда не усваивала уроки. Неслась к своей глупой цели, как барашка — билась головой, ранилась, падала — и все равно, черт возьми, не сдавала назад. И никогда не понимала намеков.

«Мидория! Вы с Бакуго теперь совсем как сестрички — только цвет волос отличается»

      Кто-то тогда заржал. Кто-то подхватил. Глупая, пустая шутка. Бакуго даже не сразу поняла, что именно её в ней так задело.       Она провела рукой по своим волосам — коротким, светлым, торчащим во все стороны. Наследство от матери. Непослушные, упрямые, как и она сама. Она никогда не пыталась их укладывать — не видела смысла. Они просто были. И вдруг — рядом с ней это зелёное. Почти такое же короткое. Почти так же торчит. Почти… похоже.       От этой мысли внутри неприятно скрутило.       Будто их поставили на одну линию. Будто сравнили. Будто… уравняли.       Это было неправильно.       В тот же день она прижала Мидорию за спортзалом, почти не думая.       Двор за большим кремовым зданием, где всегда меньше людей. Сырой асфальт, ржавые перила, запах металла и мокрой земли. Бакуго тогда просто толкнула её — без задней мысли. Мидория не удержалась, споткнулась, ударилась плечом о стену. Ничего особенного. Обычная драка.       Только Бакуго не остановилась.       Схватила за ворот, прижала, заставила поднять голову. Хотелось реакции. Хотелось, чтобы эта беспричудная что-нибудь уже сделала, чтобы поняла, конец…       «Каччан, хэ-эй…чего ты?» — тянула своим писклявым голоском Деку, самостоятельно вжимаясь в стену и отводя глаза так, словно Катцуки — хищник, которому смотреть в глаза равнозначно вызову на бой.       Чего это она? Действительно.       Бакуго толкнула её ещё раз, сильнее. Кулак разжался сам по себе и на нем заискрилось оранжевым — это единственный понятный язык. Мелкий причудный взрыв пришёлся куда-то в плечо, потом ещё — в бок. Ничего критичного. Не чтобы покалечить. Просто… чтобы показать ей, чтобы пробить эту чёртову стену. Но даже тогда — даже с болью, даже с этим сжатым дыханием — Мидория не смотрела на неё, не говорила то, что та хотела услышать.       Словно все эти действия не имели того смысла, который Бакуго в них вкладывала. Словно она говорила на языке, который другая просто не понимала.       Кацуки сжала кулак.       Ударила.       Прямо в глаз. Деку закричала и сползла чуть ниже по стене, хватаясь за рукав, за воздух, за что угодно, лишь бы удержаться. Тонкие пальцы дрожали, плечи ходили ходуном от сдерживаемого дыхания. Из-под ресниц уже тянулась влага, смешиваясь с лёгким макияжем, с грязью, с тем проклятым солнечным днём. И всё равно — не так. Не так, как надо.       Взрывной жар щекотнул кожу, оставив в воздухе едкий, сухой запах гари. Кацуки опешила и посмотрела вниз — её рука ненормально жгла, причуда активировалась сама по себе.       Бакуго неотрывно следила за Деку. Чёрную форму развевал ветер, бантик — как всегда — кривой и слишком объёмный. Колготки по ГОСТу. Всё хорошо. Правильная. Красивая. Девочка-девочка. Противно.       И только потом она заметила фигуру позади.       Остановилась. Сжала кулаки — ногти впились в ладони так, что стало больно, но это даже помогло. Чуть.       Это не был их одноклассник, наверное, параллель. Такая же чёрная форма — только пиджак был расстёгнут и накинут на плечи. Он качнулся вперёд, будто маятник, и завис прямо за спиной Мидории.       Начало зудеть где-то под брюхом. Ниже рёбер. Глубже. Грязно. Бакуго резко отвела взгляд в сторону своей своры и коротким движением руки отмахнулась от них. Те сразу поняли. Пара фраз, дурацкие «пока», «до завтра» — ей было откровенно наплевать, всё внимание Кацуки приковывала высокая фигура неизвестного и Деку рядом с ним.       С Деку вообще мало кто нормально общался. Не потому что она была «странной» — таких в школе хватало. А потому что рядом с ней любая неосторожность быстро превращалась в проблему. Слишком близкое общение с Мидорией означало, что рано или поздно на тебя уставится сама Бакуго. Перспектива стать такой же жертвой издевательств не нравилась никому. И правильно. В этом Бакуго тоже видела смысл. И добивалась воплощения. Меньше общаются — меньше… Больше общаются — больше достанется. От Катцуки. Взрывов в затылок.       А этот, видно, или дурак, или новенький, или решил, что раз Кацуки сегодня не было — маленькая птичка ничего ей не напоёт.       Мидория ошарашенно склонялась из стороны в сторону, ища свой зонтик, однако все подставки были пусты. Кто-то унёс, значит. Деку даже вещи нормально сохранить не может. Хоть бери и приколачивай к ней табличку с надписью «не оставлять без присмотра». Бакуго усмехнулась своим мыслям. Но тут… Ревность укусила резко и мерзко. Фу. Только она имеет право оставлять Изуку в дураках. А тут мало того, что кто-то другой, так ещё и, скорее всего, ненарочно.       Вдруг фигура позади Мидории стянула со своих плеч пиджак и одним складным движением накинула его Мидории на голову, укрывая от дождя. Будто это самая естественная вещь в мире.       Тут же клапан с Бакуго буквально сорвало.       Мидория вздрогнула, неловко качнулась в сторону, а незнакомец сразу же придвинулся ближе — боком, слишком просто, словно делал это не впервые, и положил ладонь ей на талию, подхватывая, чтобы та не съехала на мокрой плитке — будто бы она не весит ни грамма. Очень аккуратно.       Руки заискрились так, что Кацуки умудрилась обжечь сама себя. Только что она стояла под козырьком — и вот уже почти сорвалась с места, кулаки сами собой сжались, воздух вокруг ладоней заискрился сухими оранжевыми всполохами. Ещё секунда — и она бы врезалась туда с размаху, не разбирая, кто перед ней вообще стоит. Но целясь, конечно, на одного конкретного.       Проблема не в том, что он оказался рядом. Не в том, что он трогал. А в том, как это выглядело. Не как вызов. Не как насмешка. Не как грязная шутка или попытка увести добычу из-под носа. А как что-то простое и будничное — будто укрыть от ветра, подержать, пока та не спустится, дать колючему холоду не дотронуться. Будто это было нормально. Будто это можно было делать так легко.       У Бакуго от этого в груди всё перекосило.       Потому что именно так она сама никогда не умела. Не укрыть. Не прижать осторожно. Не оказаться рядом без того, чтобы всё вокруг не вспыхнуло и не превратилось в драку. У неё всё выходило только через толчок, через зубы, через злость. Через попытку пробить стену, а не открыть дверь. Через удар, а не прикосновение.       Она смотрела, как незнакомец удерживает Мидорию за талию, как та неловко пытается выбраться из-под чужого пиджака, как поворачивает голову, растерянно моргая, и только сейчас Кацуки осознала — до боли чётко, неприятно, почти унизительно — что бесит её вовсе не сам факт чужого прикосновения.       Её бесит, что это не она.       Не она подставила пиджак.       Не она подхватила за талию.       Не она оказалась достаточно близко, чтобы Деку вообще пришлось на кого-то опереться.       Не она.       Шаг, второй — и вот Бакуго уже рядом. Рука дёрнулась вперёд раньше, чем она успела подумать. Она вцепилась в запястье Мидории, дёрнула на себя так, что та едва не потеряла равновесие, и сразу же второй рукой сдёрнула с неё чужой пиджак. Ткань шлёпнулась вниз, намокая в луже. И Кацуки даже не посмотрела, куда он там упал — просто смахнула его в сторону, как мусор.       Пальцы сжались на запястье настолько сильно, что, наверное, останутся следы. Кацуки это не волновало. Деку переживёт. — Эй! Каччан, ты что… — Изуку успела только сдавленно выдохнуть, когда её уже потащили.       Не повели. Не попросили. Не объяснили.       Именно потащили.       Бакуго схватила её крепче за запястье, потом за локоть, потом просто подхватила, потому что Мидория, конечно же, начала упираться. Жалко, неловко, по-своему упрямо. Она всегда упиралась не там, где надо, и не так, как хотелось бы. Тело у неё было лёгкое, почти слишком, и от этого злость только сильнее царапнула под рёбрами. Как можно быть настолько уязвимой и при этом настолько раздражающе не сдающейся?       Кацуки всё это время лезла к Мидории по-своему — грубо, криво, бесстыдно, через крики и взрывы, — потому что иначе не умела подойти. Потому что иначе та бы вообще не послушала. Потому что ей до чёртиков хотелось, чтобы Деку смотрела именно на неё, чувствовала именно её, реагировала именно на неё. Это нелепо и до смешного глупо. Что-то вроде дёрганья за косички и чернил в портфель. Но Кацуки не знает, что ещё ей сделать, чтоб Деку поняла хотя бы эти детские намёки. Чтобы наконец перестала прятаться по углам и поняла, что Бакуго просто не умеет иначе. Что если она и лезет, и орёт, и бьёт, и сбивает с ног — то только потому, что хочет защитить.       Её собственная забота выходила как удар. Её внимание — как насмешка. Её любовь — как самая тупая, самая злая драка в мире.       Но в этом был свой смысл.       Меньше общаются — меньше навредят. Деку ведь совсем слабая. Беспричудная дурочка. Если бы Бакуго не выставила границы, не обозначила кроваво-алым «моё», то кто-нибудь другой абсолютно точно загнобил бы её — и ещё хуже, чем Кацуки.       Пусть лучше это будет она, чем кто-то другой. — Отпусти! — Мидория дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но Бакуго только рыкнула что-то сквозь зубы и потащила её через двор быстрее.       Изуку спотыкалась, пыталась подстроиться под темп, пыталась что-то сказать, оправдаться, остановить её — неясно. Слова путались, тонули в ветре и в грохоте шагов. Она споткнулась на мокрой плитке, едва не поскользнулась, и Бакуго, вместо того чтобы отпустить, только крепче вцепилась в неё и почти волоком вытащила к воротам.       За школьной территорией стало тише. Шум двора остался позади. Впереди были мокрый тротуар, кромка забора, серые дома и этот дрянной холод, который цеплялся к ногам даже через штаны и юбку. Мидория всё ещё пыталась что-то сказать, вырваться, доказать, что она вообще-то не мешок с картошкой, но Бакуго уже остановилась у первой же сухой стены, грубо развернула её к себе и прищурилась.       На Мидории остался только тонкий школьный кардиган и липкий холод. Она дрожала.       Бакуго посмотрела на это секунду. Две. Три.       Потом резко распахнула свой тяжёлый гакуран, рывком накинув его на Мидорию. Дёрнула воротник, поправляя его, затягивая плотнее. Пальцы зацепились за ткань, за галстук, за чужую едва заметную дрожь.       Слишком близко.       Бакуго тихо сглотнула.       Пиджак сел на Мидорию нелепо. Большой, тяжёлый, с острыми плечами, с чужим запахом — металлом, дымом, сухим жаром. Ткань свисала на ней криво, рукава торчали, как будто Мидория украла форму старшеклассника — в ней она стала ещё более маленькой, ещё более дурнушкой, ещё более той, которую хотелось отгородить от внешнего мира, дабы не обидели.       Бакуго фыркнула, шагнула ближе и дёрнула чужие края пиджака так, чтобы запахнуть их получше. Руки у неё двигались резко, но неожиданно аккуратно.       Она сама от этой нелепой аккуратности почти разозлилась.       Ещё мгновение — и Мидория уже была закутана, как нелепая, упрямая барашка, на чью кучерявую шерсть зачем-то решили надеть ещё слой. Бакуго вцепилась в ворот пиджака, подтянула его выше к шее, укутала окончательно.       Просто чтобы не вырывалась.       Просто чтобы стояла нормально.       Просто чтобы не мёрзла. — Что ты творишь?.. — вырвалось у Мидории уже тише.       Бакуго сжала зубы.       Что она творит? Отличный вопрос.       Нелепую чушь.       Совершенно тупую, глупую до бесстыдства чушь.       Вместо того чтобы сделать то, что привыкла делать всегда, она только сильнее утянула пиджак на Мидории, проверила, не болтается ли он, и сразу же — будто не доверяя ни себе, ни ветру, ни этому дурацкому дню — раздражённо цыкнула и, не убирая рук, резко дернула Деку на себя.              Она не сопротивлялась. Тряпичной куколкой исполняла всё, что требовала от неё Каччан. У неё губы почти посинели, румянец заливал щеки. Красивая и глупая. Ёжик. Где-то на скуле синел недавний синяк и царапина, оставленная Кацуки на той неделе. «Случайно» толкнула с лестницы. Ничего страшного.       Если Мидория не понимает её намёков, Бакуго соберёт все силы и просто покажет наглядно. — Каччан?.. — снова взмолилась Изуку, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Какая же ты тупая, Деку. — процедила Бакуго и, не давая себе времени передумать, рванула еще ближе.       Каччан сиюминутно сократила расстояние. Пухлые, холодные, чуть влажные от мороси губы Мидории дрогнули под её напором, и у Бакуго в голове на секунду стало пусто. Пусто и шумно одновременно. Кацуки тут же почувствовала каждую трещину, каждый укус, неровность тонкого слоя розовой кожи. Блеск на губах ощущался горечью грейпфрута, Бакуго размазала его одним неловким движением губ. Мидория задрожала ещё больше и вцепилась пальцами в чужую чёрную блузку, стискивая.       Кацуки прорычала сквозь поцелуй: — Закрой глаза.       Деку подчинилась. Бакуго действовала на автомате, забыв даже, в какой момент впилась, подтянула Изуку на себя, вверх, только чтоб резко врыться пятерней в короткие кудри, а второй сжать её щеки до красных вмятин — большой палец утыкался в одну щеку, остальные в другую.       Ничего мягкого, ничего деликатного. Мидория изумленно стояла, позволяя Кацуки терзать свои губы в жалком подобии поцелуя.       Это похоже на те сцены из фильмов, которые Деку так любит? Сильный герой спасает свою возлюбленную из лап злодея и целует прямо под открытым небом — в дождь, в грозу, под канонаду, взрывы. На девушке обязательно плащ своего возлюбленного, скрывающий от невзгод. Он драматично плещется подобно волнам и закрывает их лица от любопытных глаз.       И все же не то, верно? Криво, жёстко, почти как удар. Зубы столкнулись, дыхание сбилось, чужие губы холодные, с горечью блеска — всё сразу, всё не так.       Каччан ещё не героиня. И вообще — женщина. А Мидория, несмотря на всю свою бесполезность, ещё мечтает стать подобием Всемогущей, а не чей-то девушкой в беде.       Бакуго целует до тех пор, пока не кончается воздух. От втягивает его носом, но не может насытиться. Она сжала пальцы в её волосах сильнее. — Не дёргайся, — сквозь зубы.       Голос глухой, сорванный.       Она сама не знала, зачем сделала это. Просто… слишком близко. Слишком много. Слишком бесит. И это был единственный способ заткнуть всё сразу. Она давит сильнее, неловко, неправильно, будто пытается не поцеловать, а заставить. Поймать. Удержать. Чтобы наконец дошло.       Чтобы на неё смотрела.       Деку не отвечала ей, не дёргалась, забитой ланью стоя и дрожа. Бакуго резко вдохнула носом, как будто только сейчас вспомнила, что вообще можно дышать, и так же резко оторвалась. Отступила на полшага.       Грудь ходила ходуном. Никакой удар не выбивал воздух из её груди так, как этот короткий безыдейный поцелуй.       Чёрт.       Чёрт.       Чёрт.       Она уставилась на Мидорию так, словно это та что-то сделала. — Я… Пойду, Катчан? Спасибо за пиджак. — выпалила Деку, открыв глаза.       Бакуго сжала челюсть.       Конечно.       Конечно, черт.       Ничего не поняла.       Потом махнула рукой, точно принимая поражение против тупости Деку. — Я провожу тебя. — констатация.       Бакуго молча подхватила Изуку под руку, спустилась вниз, переплела пальцы. Фу, какая жуть. Но руки не расцепила. Мидория только склонила голову вниз. По её губе медленно стекала ярко-красная капля, на щеках наливались алым синяки.       По дороге Бакуго смотрела на неё больше. Смотрела вперёд, на мокрый асфальт, на бордюр, на редкие машины, на лужи, в которых всё отражалось серым и кривым. Мидория шла рядом, молча, спотыкаясь, но уже не пытаясь вывернуться из чужой хватки. Она всё время поправляла рукава, которые ей были явно велики. Иногда всё же что-то бормотала себе под нос, иногда возмущённо дёргала плечом, но Бакуго уже не отвечала. Просто шла рядом и изредка подправляла на ней ткань. И смотрела на губы — покрасневшие, чуть припухшие.       Раздражало.       Всё это раздражало.       То, как Мидория идёт рядом. То, как молчит. То, что не спрашивает. То, что не понимает.       У самого дома Кацуки наконец остановилась, коротко подтолкнула Мидорию в сторону входа и задержала ладонь на её плече на одну лишнюю секунду.       Потом убрала руку резко — обожглась.       Изуку попробовала стянуть с себя чужую вещь, но Кацуки только махнула рукой, мол, потом отдашь. Она сразу засунула руки в карманы юбки и нахмурилась.              Как будто ей вообще всё равно.       Как будто не она только что…       Да ну.       И правда — хрень какая-то.       Детский бред.       Смой тетради в унитаз, залей краской форму, укради спортивную сменку. Избей, подкарауль, докажи… Толку, если не доходит?       Изуку скрылась за невысоким, потемневшим от влаги забором — даже его хватило, чтоб поглотить невысокую зелень.       Деку — дура, не понимающая намёков.       Каччан — дура, не умеющая говорить словами.