icarus

Мышцы Ацуму кричат от боли. Неудобный угол наклона позвоночника натягивает поясницу до предела, угрожая свести судорогой. Он сопит, задерживает дыхание в груди, а затем медленно выдыхает сквозь зубы. — Не напрягайся так сильно. Можешь навредить себе, — шепчет чей-то голос сзади. — Это не соревнование. Брови Ацуму хмурятся ещё сильнее, пот скользит по носу и исчезает в линии волос. Кровь приливает к голове, вызывая головокружение. Он может это выдержать. Он справится. Бедра и бицепсы Ацуму уже дрожат, словно каждая мышца протестует. Ещё немного — он выдержит ещё немного. — Хорошо… медленно опусти ноги, а затем иди руками вперёд в позу «собака мордой вниз», — наставляет тренер, стоящий в начале зала. Ацуму точно следует инструкциям, но краем глаза замечает ухмыляющегося Осаму. — Не так-то просто, Мия-сеншу? — дразнит брат, опуская голову между руками, словно специально испытывая терпение Ацуму. — Я в порядке, — шипит Ацуму, направляя свой ответ в затылок самодовольного Осаму, стараясь не показать, насколько трудно ему удерживать позу. Он никогда не должен был позволять близнецу втянуть себя в это. Несколько лет назад девушка Осаму привела его на йогу, и Ацуму всегда считал, что это, в основном, медитация с разными позами. Но что оставалось, кроме как прийти, когда Осаму с непоколебимой уверенностью заявил, что Ацуму в этом полный ноль? К концу занятия Ацуму обливается потом, а мышцы болят так, словно он только что сыграл полный матч. Осаму не требует признания поражения и не уговаривает его. Некоторые назвали бы это спортивной честностью, но на самом деле они просто слишком хорошо друг друга знают: слова здесь лишние. Они оба понимают, что победил Осаму; лёгкая ухмылка на его лице — и Ацуму уже ощущает это всем телом. Возле маленьких шкафчиков студии Ацуму вытирает лицо полотенцем. — Ставлю, Суна был бы здесь и справился бы на все сто, — бормочет он себе под нос. Осаму стонет, слегка скривив губы: — Не рассказывай ему. Я и так устал смотреть на его дурацкие эстетические посты в Инстаграме. — Никогда не думал, что можно так по-разному фотографировать отельный кофе, — замечает Ацуму. — Именно. А можешь представить селфи в позе вороны? — поддразнивает Осаму, ухмыляясь. Ацуму не совсем помнит, какая именно поза — ворона, — но понимает, что имеет в виду брат, и тихо соглашается коротким «мгмм». Он достаёт телефон, проверяя уведомления, всё ещё промакивая шею полотенцем. Пара сообщений в соцсетях, Snapchat от Бокутo… и одно сообщение, от которого сердце Ацуму пропускает жалкую дробь. Он открывает его первым. От: Оми-Оми  >> Ты свободен в пятницу после 20:00? — Саму, а какие у нас планы с мамой на эти выходные? Осаму не поднимает глаз, сосредоточенно вытирая свой коврик для йоги — тот самый, что принадлежит только ему. Ацуму дразнил его, пока ему самому не пришлось воспользоваться ковриком студии и задуматься о том, сколько чужих тел уже оставили на нём свои следы пота. — Завтрак в субботу. Потом она хочет, чтобы мы помогли ей разобрать вещи на чердаке. Ацуму тихо ругается. — Я расскажу маме, что ты матерился из-за встречи с ней. Он игнорирует выпад брата. От его квартиры в районе Хигаси‑Осака до их дома где они выросли идти около часа, а значит, придётся выезжать рано утром в субботу. Пока он доберется к Сакусе… а потом всё, что за этим последует, а затем дорога домой — значит, ночь будет долгой. И кто знает, что ещё может крутиться у него в голове. Ацуму сдерживает раздражение, стараясь держаться как взрослый, тщательно контролируя каждое проявление своего недовольства. Кому: Оми-Оми  >> Если ты хочешь сделать то, о чём я думаю, то вряд ли смогу прийти. Утром в субботу иду к семье на встречу Ацуму не в состоянии полностью отгородиться от возможности уговоров. Он отправляет ещё одно сообщение, слегка приоткрывая дверь для того, что может последовать. Кому: Оми-Оми  >> Хотя, возможно мы сможем встретиться у меня дома Ответственность — явно не его конёк, да и сомнения в том, примет ли Сакуса предложение, не дают ему покоя. Телефон почти оказался в сумке, как вдруг зажужжал снова — быстрее, чем он ожидал. От: Оми-Оми  >> Хорошо. Придумаю что-то без долгой подготовки. Брови Ацуму резко приподнимаются, и тут же он краснеет. Слишком поздно он замечает, что Осаму смотрит на него прищуренными глазами. — Почему ты скукурузил такое лицо? — Тебе показалось, всё нормально. — Выглядит не как «всё нормально». — Это не твоё дело.  — Тебе отказали? Ты же никогда не стесняешься рассказать всем, даже незнакомцам на улице, если у тебя свидание… — О, заткнись, — Ацуму не находит достойного ответа и засовывает телефон в сумку. — Не волнуйся, Цуму, уверен, есть кто-то, кто сможет с тобой справиться — продолжает Осаму, сухо. — Ну… наверное. Ацуму сдерживает порыв показать средний палец на публике. Он закидывает сумку на плечо и пытается держать голову высоко. — Знай, мне не отказали. — Конечно, — Осаму говорит с явной иронией. — Да иди ты нахуй, Саму! — кричит Ацуму и, топая, выходит из студии йоги. *** Киёми подъехал к гостевой парковке у дома Ацуму в 19:55. Он ненадолго задержался в машине, аккуратно сложил и положил свои водительские перчатки в центральную консоль. Глубоко вдохнул. Сам же накосячил, соглашаясь прийти сюда. Пока нет смысла жалеть. Он уверен, что время для сожалений ещё будет. Дом современный и ухоженный, замечает Киёми, когда едет на лифте на седьмой этаж. Новое здание, расположенное в пешей доступности от спортплощадки, где «Черные Шакалы» проводят тренировки. Неоспоримое удобство в плане расположения. Сам Киёми когда-то выбирал просторную квартиру в более тихом районе, жертвуя удобством. Лифт сработал с «динь», и он снова сжал сумку. Быстро нашёл дверь с номером квартиры, который дал Ацуму, и слегка постучал. Проходит всего несколько секунд — и дверь распахивается. Перед ним стоит Ацуму, одетый лишь в низко посаженные спортивные штаны, с полотенцем, небрежно наброшенным на шею. — Привет, Оми-кун, — говорит он, отступая, чтобы впустить Киёми внутрь. — Извини за мокрые волосы. Я хотел принять душ заранее, чтобы успеть их привести в порядок. Думаю, ты тоже захочешь принять его? — Да, спасибо. Я ещё принес немного дезинфицирующих салфеток, — невольно добавляет Киёми. Его недоверие к уборке Ацуму, похоже, не осталось незамеченным: другой лишь закатывает глаза. Генкан ведёт прямо в небольшой коридор с дверями в ванную и шкафом. За ним — одна просторная комната. В одном углу — мини-кухня, в другом — диван и телевизор на стене. На дальнем конце комнаты, у больших окон, стоит кровать, наполовину скрытая перегородкой. Киёми хмурится. В квартире… действительно чисто. — Хочешь чаю или что-то ещё? — спрашивает Ацуму, направляясь к кухне. — Нет, спасибо, — качает головой Киёми. — Я просто собираюсь привести себя в порядок. Он уходит в ванную и, закрыв дверь, смотрит вокруг словно в опасности, готовый достать рулон дезинфицирующих салфеток из сумки. Глаза Киёми сужаются, когда он понимает, что ванная так же чиста, как и комната. До его привычной дотошной чистоплотности ей, конечно, далеко, но даже салфетки не понадобились для тщательного душа. Ацуму сидит, потягивая спортивный напиток и листая телефон, когда Киёми выходит из ванной в привычной одежде. — Ты… нанимал кого-то для уборки сегодня? Ацуму замер на полпути с напитком и посмотрел на Киёми так, что тот почувствовал себя… глупо. Киёми выпрямился чуть сильнее, заранее обороняясь. — Нет, у меня нет горничной, богатенький мальчик, — отвечает Ацуму. — Я вполне способен сам убирать квартиру. Игроки V-лиги не купаются в деньгах, если ты думал иначе, Оми-кун. Киёми закатывает глаза, игнорируя подколки на счёт его обеспеченного детства. Ему просто трудно поверить, что двадцатидвухлетний спортсмен Ацуму пыль с верхней части зеркала в ванной смахивает. Киёми проверял… чисто из любопытства. — Я просто не ожидал… — Что я не буду свиньёй вроде Хинаты и Бокутo? — смеётся Ацуму. — Нет, наш отец смотался, когда мы с Саму ещё подгузники носили, а мама много работала. Мы сами готовили и убирали, как только стали достаточно взрослыми, чтобы не поджигать кухню. Он прислонился к столешнице с тёплой, немного игривой улыбкой. — А, — говорит Киёми, не зная, как реагировать или что сказать. На этот раз Ацуму кажется оставляет его в покое. Или, может быть, он просто нетерпелив. — Так… что у тебя для меня сегодня, Оми-кун? Киёми мысленно встряхивается. Они здесь, чтобы Сакуса был Домом для него. Пора исполнить это. — Я подумал, мы наконец проверим, можешь ли ты кончить от стимуляции сосков. Ацуму заливается ярким румянцем, а Киёми чувствует, как внутри начинает разливаться удовлетворение. Ацуму явно просчитался, когда решил, что в этот раз всё обойдется без сюрпризов и не будет отличаться от их привычных сессий. — Дыши, Ацуму, — шепчет Сакуса ему прямо на ухо. На этот раз они оба на кровати: Сакуса устроился у изножья, а Ацуму прижат спиной к его груди. Его руки связаны за спиной. Он не видит Сакусу, но кожей ощущает его свободный, внимательный взгляд, медленно скользящий по телу, и слышит его голос — совсем рядом. Ацуму ощущает жар его тела: плечами и сквозь ткань брюк Сакусы. Ацуму возбуждён до болезненного предела. Его уже три или четыре раза доводили почти до грани — умелые пальцы, скользкие от лубриканта, действовали безжалостно, пока он не начал «как следует извиваться», как выразился Сакуса. В какой-то момент Сакуса полностью прекратил касаться его паха, оставив его возбуждённым, мокрым, и без оргазма, и переключил всё внимание выше. Его руки ласкали грудь до тех пор, пока Ацуму окончательно не потерял связь с реальностью, растворяясь в этих прикосновениях и в низком голосе, звучащем у самого уха. — Вдохни глубоко, сделай медленный вдох, и медленно выдыхай, — велит Сакуса. Ацуму изо всех сил старается повиноваться. Его выдох срывается в долгий стон, но тот тут же обрывается и ломается, стоит Сакусе сжать его соски указательными пальцами. Они уже настолько припухшие и чувствительные, что Ацуму вздрагивает даже от самого лёгкого, мимолётного прикосновения. — Ещё раз, — отрывисто произносит Сакуса. Ацуму снова жадно втягивает воздух, проталкивая вдох глубоко, до самой диафрагмы, точно следуя его указанию. Сакуса возвращается к неторопливым, но частым и резким пощипываниям покрасневших сосков. Голова Ацуму бессильно откидывается на его плечо, а тело само выгибается, сильнее прижимаясь лопатками к его груди. — Блять, Оми, я больше не… Он обрывается, когда чувствует, как край маски задевает его ушную раковину, и от этого лёгкого прикосновения по телу прокатывается сильная дрожь. — Может, и не сможешь. Просто скажи слово — и я остановлюсь, — произносит Сакуса с едва заметной издёвкой в голосе. — Но учти: это единственный способ, которым ты сегодня кончишь. Так что выбирай… Где-то на задворках сознания истеричный голосок пытается напомнить Ацуму, что он мог бы просто справиться сам, когда Сакуса уйдёт домой. Но куда более громкая — и откровенно помешанная — часть его разума тут же заставляет этот голос замолкнуть. Проигнорировать Сакусу сейчас кажется почти жалким вариантом. Словно без него оргазм уже не принесёт никакого настоящего удовольствия. — Оми… — срывается стон с губ Ацуму, когда Сакуса снова начинает медленно очерчивать большими пальцами круги вокруг его сосков. Ацуму упирается ногами в одеяло, скользя бёдрами по внутренней стороне бёдер Сакусы. Он словно заперт в этом положении: возбуждение зашкаливает, но он бессилен что-либо изменить, оставаясь без прикосновений там, где жаждет их больше всего. Руки на его груди посылают по телу острые вспышки удовольствия, которые накапливаются где-то глубоко внизу живота. Его оставленный без внимания член напряжён до предела, оставляя на коже живота влажные следы предэякулята. — Двигай бёдрами, — наставляет Сакуса, побуждая мелкие подёргивания перерасти в более полноценные движения. — Вот так. Не сдерживайся, Ацуму… ты можешь кончить, когда захочешь… делай то, от чего тебе хорошо… Это настоящая пытка. То, что действительно принесло бы облегчение, — это рука на его члене, но он знает, что этого не будет. Жалобный всхлип вырывается из горла Ацуму, когда Сакуса снова начинает быстро и мягко пощипывать его соски. Он дышит слишком часто, слишком поверхностно, но ничего не может с этим поделать- — Хаа… Оми… — Дыши. Постарайся расслабиться, Ацуму. Если ты этого хочешь, тебе нужно позволить этому случиться, — тихо произносит Сакуса, прикасаясь к его груди. — Посмотри на себя. Посмотри, насколько ты возбуждён. Разве ты не чувствуешь, что уже близко? Ацуму заставляет себя открыть глаза и опускает взгляд вниз — видит чёрные перчатки, так выделяющиеся на бледной коже, залитой ярким румянцем и покрытой потом. К этому моменту он уже весь влажный, его тело переполнено ощущениями и до предела чувствительно. Его бёдра и мышцы живота напрягаются и сжимаются, когда он поддаётся желанию податься бёдрами вперёд, ища несуществующее трение. — Я не могу, — жалобно тянет Ацуму, наблюдая, как его член беспомощно подрагивает. Сакуса мягко заставляет его замолчать и снова сжимает его соски, заставляя Ацуму вздрогнуть и застонать, прежде чем успокаивает их мягкими, размеренными движениями — туда и обратно, туда и обратно… — Думаю, сможешь, Ацуму. Ты буквально течёшь, — говорит Сакуса. — Тебе просто нужно перестать сопротивляться и позволить себе это почувствовать. Ацуму снова зажмуривается, срываясь на тихие, прерывистые звуки, когда сдаётся удовольствию, которое Сакуса медленно вытягивает из него. Это не совсем там, где ему сейчас хочется, но это приятно. Он не может поверить, что прожил всю жизнь, игнорируя эту часть своего тела, которая, оказывается, так отчаянно жаждет прикосновений. Его бёдра начинают двигаться свободнее, подаваясь вверх резкими, напряжёнными толчками, сопровождаемыми сокращением мышц живота. — Вот так… Он дышит глубоко, следуя указанию Сакусы, и с каждым вдохом ощущения в груди становятся всё ярче и насыщеннее. Ацуму подаётся грудью навстречу его рукам, подхватывая ритм меняющихся прикосновений. Сакуса больше не сжимает их — и Ацуму благодарен за это, уверенный, что боль сейчас только отвлекла бы. Вместо этого он перебирает разные лёгкие касания, каждое из которых заставляет Ацуму судорожно хватать воздух. Это приятно — это так блядски приятно… — Да, продолжай двигать бёдрами, вот так, Ацуму, — говорит Сакуса снова, прямо ему на ухо. Ацуму чувствует его дыхание даже сквозь маску, и от этого по коже бегут мурашки. — Двигай ими так, будто трахаешь кого-то. Эти слова обрушиваются, как пощёчина, и, как настоящий мазохист, которым Ацуму с удивлением себя обнаруживает, он срывается на хриплый стон. Он подаётся бёдрами вверх, сжимая живот и ягодицы в верхней точке каждого движения. Это естественное движение его тела, но теперь он может думать лишь о том, как это похоже на трение о горячую, тесную глубину. Быстрые вспышки удовольствия, зарождающиеся в груди, начинают опускаться ниже, к основанию его члена, и, боже… возможно, он действительно сможет кончить так. Большие пальцы Сакусы продолжают быстро, почти незаметно очерчивать круги вокруг его сосков, и внезапно Ацуму остро, почти болезненно ощущает каждое место их прикосновения. Они с Сакусой в целом одного роста и телосложения, но Ацуму всё равно ощущает себя полностью окружённым, словно захваченным. Тихий стон срывается с его губ, когда Сакуса слегка усиливает давление. — Тебе ведь нравятся женщины, верно, Ацуму? — спрашивает Сакуса, и ход его мыслей в этот момент совершенно недоступен сознанию Ацуму. — Ты играешь с их грудью так же? Заставляешь их ощущать то же самое? Жар, такой резкий, что кажется почти физической болью, пронзает нутро Ацуму. Он вскрикивает от неожиданности, окрашенный густой реакцией. Сакуса водит двумя скользкими пальцами каждой руки по напряжённым соскам Ацуму, рисуя ритмичные узоры. — Ты так же ласкаешь их клитор? Вот так подводишь их до грани, Ацуму? Заставляешь их кончать вот так же? — Блять!.. — выкрикивает Ацуму, и ругательства перетекают в жалобный скулёж, а медленный, но уверенный ритм его бедер постепенно ускоряется. Он чувствует слишком многое: каждое прикосновение Сакусы и образы, которые тот рисует у него в голове. Давление в области поясницы ясно подсказывает, что Сакуса возбужден не меньше. Подобное бывало и на других их сессиях, но Ацуму впервые сидит у него на коленях и ощущает это так отчётливо. Он закусывает губу и стонет, гадательно размышляя, приносят ли его неловкие движения бедер удовольствие Сакусе тоже. Напряжение нарастает всё сильнее, сосредотачиваясь между ног. Ацуму готов поклясться: хватило бы всего одного движения руки по члену, и он бы кончил. — Вот так, Ацуму. Ты близок. Я вижу. Давай же, кончи, — говорит Сакуса. Если бы Ацуму был способен ясно мыслить, он бы заметил, насколько натянуто звучит голос другого мужчины. Этого недостаточно. Этого недостаточно, думает Ацуму, пока внезапно не становится достаточно. Оно нарастает медленнее обычного, поднимаясь с каждым последующим толчком его бёдер в пустоту. Сакуса мягко сжимает его соски, делая быстрые, лёгкие пощипывания: то отпуская их, то возвращаясь к ним снова, пока грудь Ацуму напрягается, а дыхание замирает на грани его оргазма. Ацуму держится на этой грани, кажется, слишком долго, а потом его тело прошибает мелкой дрожью и он напрягается. — Блять… Звук застревает где-то в горле, а его член дергается. Сперма расплескивается по животу, несколько капель попадает на грудь.  — Угх, твою… — стонет Ацуму, пока бёдра продолжают дергаться, а Сакуса всё так же ласкает его соски, теперь мягко прижимая их вниз, почти успокаивая. Рядом с челюстью Ацуму слышится резкое дыхание. — Да, да, вот так. Я знал, что у тебя получится. Если говорить об оргазмах, этот явно не был лучшим в жизни Ацуму — ощущение оказалось смазанным и почти испорченным из-за нехватки стимуляции в тот момент, когда он кончил на себя. Однако глубокое чувство удовольствия и гордости, пронизывающее его целиком, более чем компенсирует это. Он сделал это. Он полностью опускает голову на плечо Сакусы и просто дышит, грудь вздымается. Сакуса наконец убирает руки с груди Ацуму, плавно проводя ими вниз по бокам. Он водит ими вверх и вниз, оказывая успокаивающее давление. — Очень хорошо, Ацуму. Молодец. Это было невероятно. Ты справился великолепно… Ацуму закрывает глаза и наслаждается похвалой. *** И вот жизнь Ацуму постепенно входит в новую колею. Он снова играет в волейбол. Встречается с семьёй при любой возможности. Исправно пробует каждый новый вкус в меню «Онигири Мия». Путешествует, снова играет в волейбол и примерно раз в неделю встречается с Сакусой Киёми, позволяя товарищу по команде переворачивать его жизнь с ног на голову. Так и течёт его жизнь. **** Поднос с напитками опасно звенит, подхватывая громкий смех Мейана. Их капитан с размаху плюхается за стол, где уже вовсю «ведёт приём» вместе с Инунаки, Хинатой, Бокутo, Сакусой и Ацуму. Барнс, Адриа и остальные оккупировали барную стойку. Команда идёт на серию из пяти побед подряд, включая недавнюю победу над «Адлерами» на прошлой неделе. Мейан настоял на праздновании ради командного духа, и никто не возражал — особенно Ацуму. — Кэп, ты что, пытаешься напоить малолеток? — дразнит Инунаки, беря с подноса ярко-жёлтый коктейль. Ацуму, чувствуя, как голова уже слегка кружится, думает, что для подобных предупреждений немного поздно, и хватает свой напиток. Когда стакан оказывается у него в руке, он откидывается на спинку дивана у стены. — Кого это ты малолетками называешь? Ты не намного старше нас. — Да! Ты всего на три года старше меня! — орёт Бокуто, размахивая рукой так, что пиво чуть не выплёскивается из бокала. — На два, — поправляет Сакуса. Бокуто ахает и поднимает два пальца. — Два?! Весь вечер Сакуса потягивает какой-то прозрачный газированный напиток. Со стороны он выглядит совершенно собранным, но Ацуму замечает лёгкий румянец на кончиках его ушей и на кончике носа. Самая явная улика — маска: она уже не на лице Сакусы, а лежит прямо на столе. Ацуму тихо хихикает. — Единственный настоящий малыш здесь — это Шоё-кун, — говорит он, энергично трепля ярко-оранжевые волосы Хинаты свободной рукой. — Эй! Я жил за границей! Я был на другом конце света! А ты что сделал? — отвечает Хината. Его щёки горят, как два красных яблока, а глаза блестят озорством. Ацуму широко раскрывает рот, изображая оскорблённость. — Не могу поверить, что мой единственный сын разговаривает со мной таким тоном. — Он не твой сын, псих, — холодно говорит Сакуса, прищурившись. — Я создал его сам, своими собственными подачами в V-Лиге, — парирует Ацуму. — Фу. — Хватит фукать, Оми, это грубо, — огрызается Ацуму, опираясь локтем о стол. — Фу, — подчёркнуто повторяет Сакуса, глядя на него с вызывающе прищуренными глазами. — Хватит, дети! — вмешивается Мейан, прежде чем Ацуму успевает чем-нибудь запустить в Сакусу. — Мы здесь для укрепления командного духа, а не для командных перепалок. Мы должны лучше узнавать друг друга! Ацуму начинает подозревать, что их капитан с алкоголем справляется не лучше остальных, но всё равно с интересом обдумывает предложение. Через мгновение он хлопает в ладоши. — Придумал! — объявляет он. — У кого какая была первая серьёзная влюблённость? Глаза Мейана загораются, а Инунaки добродушно стонет, когда капитан тут же переводит взгляд на либеро. — Да, Инунaки, ты начинаешь! — приказывает Мейан, не оставляя места для возражений. Инунaки задумчиво мычит и делает ещё глоток. — А! Хасегава Ичика! Я был по уши влюблён в неё в первый год старшей школы. Она была капитаном и эйсом женской волейбольной команды. Клянусь, половина моих школьных фантазий была о том, как я принимаю её атаки… Ацуму заходится хохотом, а Бокуто слушает с совершенно заворожённым видом. — Я бы решил, что это грязная метафора, если бы либеро не были такими странными, — смеётся Мейан. Инунaки мечтательно вздыхает. — Так, следующий! Киёми-кун! Сакуса, сидящий рядом с Инунaки, выглядит так, будто съел лимон, но Ацуму успевает заговорить раньше, чем он открывает рот. — Это легко — Ушивака. Следующий! — восклицает Ацуму. Мейан, сидящий справа от Ацуму во главе стола, с размаху опускает большую ладонь на голову Ацуму, прижимая её к столешнице. — Твоя очередь ещё не пришла, паршивец. Тише! — бурчит Мейан, откидываясь назад и скрестив руки на груди. — Нет, к сожалению, паршивец прав, — вставляет Сакуса. — В первый год старшей школы я без ума влюбился в Вакатоши-куна. В этом возрасте восхищение и привязанность легко переплетаются, и я буквально помешался на его игре в волейбол. Остальные профессиональные спортсмены за столом понимающе кивают головами. — Полностью понимаю, — говорит Хината. — Если бы я встретил его до того, как он закончил школу, уверен, тоже влюбился бы в настоящего «Маленького гиганта» из Карасуно. Я прекрасно понимаю, как ты мог питать подобные чувства к Ушиджиме-сану. — Да и… вы видели его руки? — задумчиво произносит Ацуму, но Сакуса бросает на него пренебрежительный взгляд, который в ответ получает лишь подмигивание. — Перестань пускать слюни, Ацуму-кун, — поддразнивает Инунаки. — Слушайте, нужно отдать должное, — с распущенной ухмылкой отвечает Ацуму, поворачиваясь к Бокутo, который следующий в их круге, сидя между Сакусой и Хинатой. — Боккун! Ты следующий! На лице Бокутo расплывается огромная глуповатая улыбка, щеки заливает яркий румянец. Ацуму корчит гримасу, осознав свою ошибку слишком поздно. — Ну, моя первая большая влюблённость была в Акааши! Когда он… Ацуму сразу перебивает его громкими звуками рвоты. — Фу, боже, понятно. Вы с Акааши — идеальные милые родственные души. Хватит тыкать нам это в лицо, — говорит он, и на этот раз Мейан даже не велит ему заткнуться, потому что он прав. Если Бокутo начнёт, они проведут следующий час, обсуждая точный оттенок глаз Акааши в начале весны. К счастью, Бокутo уже начал переписку с парнем, так что, похоже, его не слишком задевает, что его прерывают. — Шоё-кун, твоя очередь. Бьюсь об заклад, я тоже смогу угадать, — добавляет он. Хината выпрямляется на стуле, лицо серьёзное. — Давай же, Хината, — подбадривает его Инунаки. Компактный диагональный кивнул, держа голову высоко. — Шимизу-семпай, — говорит он. Ацуму моргает, пытаясь через алкогольный туман в голове сообразить, кто это. Потом наконец произносит: — …Твой менеджер? Держа стакан обеими руками, Хината уверенно кивает, взгляд устремлён куда-то вдаль. Остальные за столом выглядят так же озадаченно, как и Ацуму. — Шоё-кун, ты же с Кагеяма Тобио вместе учился? В старшей школе, да? — спрашивает Инунаки. Хината слегка наклоняет голову вбок, удивлённо: — Да, все три года. Бокутo стукает кулаком по ладони в жесте «ага»:  — Значит, вы сошлись только после школы? Ацуму брызжет слюной от недоумения: — Нет! Нет, точно знаю, что они поцеловались на площадке на летних межшкольных соревнованиях после того, как выебали команду Оми в нашем третьем году. Я смотрел тот матч четвертьфинала! — Хината подпрыгнул, схватил лицо Кагеяма обеими руками и прямо после выигранного сет-пойнта поцеловал его. Такое не забывается. Он поворачивается к Сакусе. — Скажи им, Оми-кун. Сакуса сужает глаза: — Ну, игра шла на полные сеты, так что я бы не сказал, что они «выебали» нашу команду… но Хината и Кагеяма действительно поцеловались. Все вновь смотрят на Хинату с недоумением, а он отвечает одинаково озадаченным взглядом. — Значит, ты всё же был в него влюблён в старшей школе? — спрашивает Мейан. Глаза Хинаты расширяются, затем он решительно качает головой: — Влюблён?! В Кагеяму? Фу! Никогда в жизни. Он явно испытывает отвращение от такой мысли. Все за столом моргают. Ацуму допивает остаток своего напитка. — Фу? На прошлой неделе, когда мы играли с «Адлерами», ты сказал Кагеяме, что выйдешь за него замуж, если сможешь сделать кольца из золотой медали, — указывает Сакуса, а Бокутo энергично кивает. — Это было глупое слово, сказанное в пылу момента. Я бы никогда не осквернил олимпийское золото так, — отвечает Хината, невозмутимо. — Впрочем, к чему ты клонишь? — Ладно! Достаточно изучения брачных привычек демонов-воронов, следующий, — почти кричит Ацуму, отчаянно желая закончить эту сбивающую с толку беседу. — Вообще-то теперь твоя очередь, Ацуму, — замечает Мейан. Ацуму моргает. А ведь точно. Он глубоко вдыхает. Ответ у него есть. — Моя первая влюблённость, которая длилась больше пары недель, — это определённо мой капитан второго года, Кита Шинсуке, — говорит он без особого стыда, хотя признавать это самому Ките ему всё же не хотелось бы, чтобы не поставить того в неловкое положение. Хотя, зная Киту, тот, скорее всего, просто улыбнулся бы и сказал, что польщён. — Твой капитан? — говорит Мейан с озорным блеском в глазах. — Мне стоит переживать, что ты тоже влюбишься в меня, Ацуму-кун? — Если повезёт, Шуго-кун, — игриво отвечает Ацуму. Он смеётся и проводит рукой по волосам. — Нет, Кита-сан был… он был серьёзным парнем… такой весь стойкий, понимаете? Он отлично держал нас в узде. Он почти не смеялся, и поэтому хотелось, чтобы… ну, просто когда удавалось его рассмешить, это было… И тут, пока слова ещё вылетают из его рта, Ацуму внезапно осознаёт нечто ужасное. Фраза застревает у него в горле, когда он встречается взглядом с Сакусой — когда замечает его серьёзное, спокойное лицо. — Цум-Цум? — подталкивает его Бокуто. — Ч-что?! — взвизгивает Ацуму слишком писклявым голосом. — Я не… это ничего! Простите, мне в туалет. Он чуть не сбивает свой стакан на пол, вскакивая со стула. Ругаясь и покачиваясь, он неловко ловит его. Сакуса смеётся. Как и весь стол. Но Ацуму их почти не слышит. Нет. Нет, спасибо. — Прекрати! — Ацуму тычет пальцем прямо в Сакусу, пытаясь выглядеть смертельно серьёзным. Это лишь заставляет Сакусу ухмыляться и смеяться ещё сильнее. Ацуму сбегает в туалет, чтобы спокойно пережить небольшой экзистенциальный кризис. *** — Я что, из тех, кто бегает за теми, кто строит из себя недотрог? Ацуму сидит у стойки в «Онигири Мия». На приподнятой полке между залом и кухней стоят бутылка сакэ и две чашки. За барной стойкой Осаму протирает столешницу влажной тряпкой. Все стулья уже поставлены на столы на ночь — кроме стула Ацуму, разумеется. Осаму поднимает взгляд от тряпки и смотрит на Ацуму широко раскрытыми глазами, нахмурив брови. — Нуу… да, — говорит он. — Это вообще-то… вся твоя фишка, Цуму. Я думал, ты и сам это знаешь. Ацуму захлёбывается словами. — Знаю?! С чего бы мне это знать? — Потому что ты так себя ведёшь ещё с начальной школы, — отвечает Осаму, всё ещё явно озадаченный. — Янаги Рёко пнула тебя по колену в первом классе, назвала идиотом, а ты заставил маму повесить на холодильник рисунок, где изобразил её мелками. Ацуму фыркает. — У меня был краш на неё, и что? Она была милой. Осаму скрещивает руки на груди. — Ладно, отдам тебе должное — иногда это каким-то чудом срабатывает, — говорит он своим голосом «ты-такой-тупой». — Но ты так всегда себя ведешь. Вот скажи: какой нормальный человек, сыграв всего один матч против какого-то первогодки-блокирующего из другой префектуры, тыкает в него пальцем и заявляет, что однажды будет делать для него передачи? Кто вообще так делает? Лицо Ацуму вспыхивает, и он спасается от необходимости отвечать, запихнув в рот огромный кусок гигантского онигири. — В любом случае, а почему ты это спрашиваешь? — продолжает Осаму, опираясь локтем на стойку и допивая свою последнюю чашку сакэ. — Это из-за того, кто тебя на днях отшил? — Меня никто не отшивал! — возмущается Ацуму, и несколько зёрен риса вылетают у него изо рта на стол. Осаму бросает на него мрачный взгляд. — Ты потом сам будешь эту стойку отмывать. Ацуму его игнорирует. Ну и что, что у него есть определённый тип. То, что Сакуса под него подходит, ещё ничего не значит. В знак протеста он достаёт телефон и открывает сообщения. Кому: Оми-Оми >>>Ты завтра свободен? После тренировки? Ответ приходит не сразу. Ацуму успевает доесть онигири, они вдвоём допивают сакэ, и он помогает Осаму закончить закрытие ресторана на ночь. Телефон вибрирует, когда они выходят в холодный октябрьский вечер. Они не пьяны, но под кожей у Ацуму разливается приятное тепло, и холод его почти не беспокоит. Их дыхание превращается в туманные облачка, когда Ацуму достаёт телефон из кармана. — Хочешь переночевать у меня на диване? Это ближе, чем до твоей квартиры. И у меня новый Нинтендо, — говорит Осаму. Ацуму думает, что до сих пор странно, что они не живут вместе, даже спустя несколько лет. Они были неразлучны так долго — ещё до того, как начали формироваться их первые воспоминания. Ацуму уверен, что однажды ему может исполниться шестьдесят, а ему всё равно будет казаться странным, что утром не нужно колотить в дверь ванной и орать на Осаму, чтобы тот, чёрт возьми, поторопился — пока под раковиной стоят коробки дешёвого отбеливателя и тонера. Ацуму опускает взгляд на экран телефона. От: Оми-Оми >>>Да. Можем завтра сразу ко мне. Есть кое-что, что я давно хотел попробовать с тобой, мы с тобой еще этого не делали По спине Ацуму пробегает острый, словно электрический, разряд, и он невольно улыбается. Он поднимает голову, всматривается в крыши окружающих зданий и пытается разглядеть звёзды сквозь городской свет. — Конечно, Саму. Спасибо, — говорит он. — Надеюсь, ты готов к тому, что я надеру тебе задницу. — Мечтай, — отвечает Осаму, засунув руки в карманы, пока они идут к станции. *** Киёми говорит Ацуму подождать на диване после душа. — Не понимаю, зачем вся эта секретность, если ты уже сказал, что мы сегодня будем делать, Оми-кун. Они снимают обувь и ставят её у стены ровным рядом. Киёми вешает ключи на крючок на вешалке. — У температурных игр есть множество вариантов, но одна из лучших частей — это эффект неожиданности и ощущение постоянного напряжения, — объясняет Киёми, снимая шарф. — Поэтому на твоих глазах будет повязка, а во рту — кляп — О. Когда Киёми бросает взгляд через плечо, Ацуму стоит к нему спиной, но он замечает, как покраснели кончики его ушей. Киёми невольно усмехается. — Я тогда… быстро в душ, — поспешно говорит Ацуму. — Иди, — отвечает Киёми с лёгкой усмешкой. Пока Ацуму в душе, Киёми использует это время. Это все требует больше подготовки, чем многое другое в сессии, но Киёми считает, что оно того стоит. Сначала он складывает подушки в углу комнаты и подтягивает прикроватный столик к изножью кровати. Затем идёт к шкафу, достаёт защитное пластиковое покрывало и застилает им всю кровать. Сверху кладёт ещё одну одноразовую ткань.  Мысль лежать прямо на пластике всегда казалась Киёми крайне неудобной и отвлекающей. Часть того, что они собираются делать сегодня, Киёми уже пробовал раньше, но есть и несколько новых вещей, которые он давно хотел сделать после обсуждений в онлайн-группе для доминантов. Следующим из шкафа он достаёт небольшую подставку со свечкой из соевого воска — её он уже использовал раньше и она ему нравится. Хотя он рад, что Ацуму будет с завязанными глазами и не сможет прокомментировать цвет воска — чёрный. Что поделать? Киёми нравится этот чистый контраст. У него есть и белый воск — по той же причине. Он достаёт то, что специально купил для этой сессии: маленькую емкость для горячей воды, и еще одну только уже керамическую емкость примерно того же размера, два набора стеклянных фаллоимитаторов. Один набор длинный и сужающий в конце, другой — короче, но намного больше по размеру в ширину. В каждом наборе есть маленький, средний и большой фаллоимитатор. Киёми уже утром достал их из упаковки и продезинфицировал, но прежде чем положить на кровать, он ещё раз слегка опрыскивает их мягким дезинфектантом и тщательно протирает. Керамическую емкость и маленькую емкость для горячей воды он относит на кухню: в маленькую емкость наливает воду, а в керамическую насыпаeт лёд и тоже доливает немного воды. Затем он возвращается с ними в спальню, ставит на столик у кровати и включает миску с водой в розетку. Выставляет температуру на 42 °C и опускает в быстро нагревающуюся воду более широкие фаллоимитаторы. Длинные же фаллоимитаторы он помещает в ледяную воду. В каждую ёмкость он также ставит флакон со смазкой. Закончив с подготовкой, Киёми идёт в душ. Когда он становится чистым и уже одетым, возвращается к шкафу за последними принадлежностями: кожаной маской для глаз, кляпом-шаром, кликером… и двумя совершенно новыми мягкими наручниками с меховой подкладкой. Кто бы мог подумать, что у Мии Ацуму так легко появляется синяки? Киёми лишь сожалеет о том, что их работа требует постоянно носить короткую спортивную форму — иначе он бы оставлял синяки гораздо чаще. Он выходит в гостиную и вовсе не удивляется, увидев, что Ацуму уже сидит на диване, завернувшись только в полотенце. Ацуму сидит спиной к коридору, ведущему в спальню. Киёми на мгновение останавливается, затем прочищает горло. Ацуму перекидывает голову через спинку дивана, чтобы посмотреть, как Киёми подходит. В перевёрнутом положении на его щеках расползается румянец, когда он замечает предметы в руках Киёми. — А, точно. Да. Начинаем здесь, чтобы я, ну… не видел, — говорит Ацуму. Киёми обходит диван и останавливается перед ним, ухмыляясь за маской. Ацуму смотрит на него расширенными глазами. Сначала Киёми поднимает наручники. — Знаю, мы долго избегали их, но я заказал эти. Они почти не должны оставлять следов, — говорит он, показывая новые фиксаторы. Снаружи они кожаные, но внутри у них толстый слой мягкой пены, покрытый гладкой меховой подкладкой. Если их надеть правильно,то они не должны защемлять кожу и не дадут Ацуму случайно оставить какие-то следы, как бы сильно он ни сопротивлялся. — К-круто… да, — говорит Ацуму, хотя его взгляд больше прикован к кляпу и повязке. Но Киёоми всё же начинает с наручников: осторожно надевает их по одному на каждое запястье и соединяет коротким трёхточечным карабином. Затем достаёт из кармана кликер. Он около пяти сантиметров длиной, из чёрного пластика, с кнопкой в углублении посередине. — Это что? — подозрительно спрашивает Ацуму. — Кликер для дрессировки собак, — отвечает Киёми, показывая его и несколько раз нажимая кнопку. Раздаётся чёткий металлический щелчок. — Поскольку у тебя будет кляп, мы не сможем использовать нашу обычную систему цветов. Этот кликер — твоё стоп-слово. Ты будешь держать его в руке, и если нажмёшь, я сразу остановлюсь и сниму кляп, чтобы ты мог говорить. Если я увижу, что ты его выпустил из рук, сделаю то же самое. Понятно, Ацуму? Он кладёт кликер в ладонь Ацуму. — Понял, — отвечает тот и щёлкает им для проверки. — Ты ведь не собираешься меня сжечь, да? — Конечно нет. Честно говоря, меня немного тревожит, что ты не спросил об этом раньше. — Не осуждай меня! Ладно, время кляпа, — он берет его и слегка запрокидывает голову Ацуму. — Последние слова? — спрашивает Киёми нарочито мрачно. Ацуму фыркает и качает головой. — Хорошо. Открой рот. Ацуму послушно открывает его, не отрывая взгляда от глаз Киёми, когда чёрный резиновый шарик оказывается между его зубами. Киёми немного жалеет, что не надел сначала повязку: он вживую видит, как глаза Ацуму затуманиваются, когда он застёгивает ремешок на его затылке. На мгновение он проводит пальцем по щеке Ацуму, сам на секунду зависнув в этом моменте, а затем берёт повязку и завязывает её. Дыхание Ацуму становится немного быстрее. — Всё нормально, Ацуму? Удобно? — Ацуму кивает, его подбородок выскальзывает из руки Киёми. — Хорошо. Пойдём за мной. Я помогу тебе идти. Он помогает Ацуму подняться — полотенце соскальзывает на пол — и ведёт его дальше, зацепив пару пальцев за кожаный соединитель наручников. Они проходят по коридору в спальню. Киёми останавливает Ацуму у изножья кровати и без лишних церемоний толкает его вниз. Ацуму падает на спину; его тело подпрыгивает на простыне, и он тихо мычит сквозь кляп. Киёми на мгновение задерживает взгляд на Ацуму — ослеплённом повязкой, лишённом возможности говорить, с руками в наручниках, аккуратно сложенными на груди. Его взгляд невольно останавливается на губах Ацуму, непристойно растянутых вокруг чёрного резинового шарика, и на его члене, уже наполовину твёрдом от ожидания. — Подвинься выше на кровати, — говорит Киёми. Он помогает Ацуму продвинуться выше до того места, когда уже может закрепить оставшийся карабин на перекладине изголовья. Закончив, он придвигает столик так, чтобы до него было легко дотянуться, затем разводит ноги Ацуму и устраивается между ними. Его ладони опускаются на верхнюю часть бёдер Ацуму. Обычно в этот момент он спросил бы, готов ли Ацуму, но сейчас тот не может ответить. Эта мысль заставляет дыхание Сакусы едва заметно дрогнуть на выдохе. Он ещё раз проверяет, надёжно ли лежит кликер в руке Ацуму, и начинает. Сначала Киёми лишь опускает пальцы в перчатках в ледяную воду и удерживает их над грудью Ацуму, позволяя холодным каплям медленно падать на его кожу. Ацуму вздрагивает, слегка запрокидывая голову. Киёми повторяет это снова. И ещё раз. Пока по коже Ацуму не начинают стекать тонкие струйки воды, а в пупке не скапливается маленькая лужица. Когда Киёми наконец прикасается к нему напрямую, он ведёт ладонями по груди ровными, размеренными движениями, распределяя воду. По коже Ацуму пробегают мурашки, пока капли постепенно исчезают.  Киёми делает ещё один проход холодной водой, прежде чем быстро переключиться на другую ёмкость, разбрызгивая горячие капли по торсу Ацуму. Ацуму дёргается, цепи наручников звякают, и Сакуса улыбается. Всё дело в контрасте, в неожиданности. Они только начинают. Некоторое время Киёми играет с ним таким образом, полностью отдаваясь ощущению — используя воду и лёд так, как ему хочется. Ацуму издаёт приглушённый звук, когда Киёми прикладывает лёд прямо к его соскам, позволяя ему таять и дразнить чувствительные вершинки, пока они не темнеют и не твердеют.  Воодушевлённый, Киёми достаёт два стеклянных фаллоимитатора горячей воды и прижимает их кончики к затвердевшим соскам на груди Ацуму. Тот сопротивляется всего мгновение, а затем обмякает, и сквозь кляп прорывается стон.  Убедившись, что Ацуму как следует «горяч» — каламбур лишь отчасти намеренный — Киёми возвращает фаллоимитаторы обратно в воду, а затем наносит на пальцы немного тёплой смазки. Он приподнимает одно из колен Ацуму, прежде чем провести двумя пальцами вниз, обводя его вход. Живот Ацуму на мгновение вздрагивает, когда он напрягается и затем расслабляется от мягкого прикосновения, губы беззвучно открываются вокруг кляпа. Киёми не заставляет его ждать, вводя один длинный палец сквозь тугое кольцо мышц, затем два при следующем толчке. Он не дразнит его слишком долго и не даёт Ацуму больше двух. Киёми понимает, что это лишь знание о том, что последует дальше, заставляет его думать, будто внутри Ацуму ощущается жарче, чем обычно, но всё равно получает от этого удовольствие. Он убирает пальцы и поворачивается к ледяной воде, опуская руку, чтобы достать самый маленький из сужающихся фаллоимитаторов, который он вытаскивает и покрывает охлаждённой смазкой. Киёми поднимает ногу Ацуму ещё выше своей чистой рукой, а затем задерживается на мгновение, наслаждаясь трепетом возбуждения, пронзающим его. Ацуму совершенно не догадывается, что его ждёт, дышит быстро, но ровно, ожидая того, что Киёми собирается ему дать. Блять, Киёми обожает сессии с неожиданными поворотами.  С этим он плавно вводит холодный стеклянный фаллоимитатор одним движением. Он маленький и скользкий, поэтому легко скользит внутрь даже при лёгком давлении, несмотря на то что Ацуму сжимается и судорожно реагирует на шок от холода. Пробивающийся приглушённый звук вырывается из горла, когда он поднимает колени, бесполезно пытаясь уйти от ощущения. Киёми заставляет их оставаться разведёнными. Фаллоимитатор не двигается; хоть он и маленький, Киёми знает, что Ацуму получает массу ощущений, пока холод стекла проникает внутрь. — Держи колени разведёнными, Ацуму, — шепчет Киёми первые слова между ними за долгое время. Звук, который издаёт Ацуму в ответ, оказывается ещё громче, чем при ледяном вторжении, когда он раздвигает ноги. Это вызывает улыбку на лице Киёми, который ласкает внутреннюю поверхность бёдер Ацуму, подбадривая его. Ацуму любит, когда ему говорят, что делать, и послушно выполняет все что ему скажут; самое меньшее, что может сделать Киёми, — это вознаградить его за такое поведение. Он берёт ещё одну порцию холодной смазки и обвивает рукой член Ацуму, делая несколько уверенных движений. Бёдра Ацуму дергаются и вздрагивают, словно он не уверен, хочет ли приблизиться к ощущению или отдалиться от него. Но отступление лишь глубже вдавливает фаллоимитатор внутрь.  Через мгновение Киёми проверяет температуру фаллоимитатора, довольный тем, что стекло этой фирмы хорошо держит тепло. Затем Киёми опускает руку в тёплую воду, чтобы достать самый маленький широкий фаллоимитатор и покрывает его разогретой смазкой. Он вытаскивает маленький сужающийся фаллоимитатор из дрожащего отверстия Ацуму, от чего у Ацуму перехватывает дыхание. Не давая ни секунды передышки, Киёми без колебаний вводит более толстый тёплый фаллоимитатор на его место. Стон прорывается сквозь кляп, когда бедра Ацуму извиваются. Фаллоимитатор не очень большой — чуть шире трёх пальцев Сакусы и всего несколько дюймов в длину — но по реакции Ацуму этого и не скажешь. — Приятно, Ацуму? Ты чувствуешь каждый миллиметр, да? — говорит Киёми, прижимая фаллоимитатор к основанию, наблюдая, как Ацуму выгибается для него. Он не ждёт ответа, который Ацуму не может дать. Вместо этого он берётся за его возбужденный член, делая несколько лёгких движений, периодически окуная руку в горячую или холодную воду. Киёми снова дразнит соски Ацуму льдом, позволяя ему таять в ручейки, наблюдая, как дрожит всё тело. Проходящая мысль о том, что было бы, если бы язык коснулся этих твёрдых сосков прямо сейчас, заставляет Киёми бороться с собой. Он не замечает, как у него во рту скапливается слюна при мысли о том, чтобы обхватить их губами и пососать, направляя горячую кровь к коже навстречу своему рту. Он абсолютно точно должен прервать эту мысль, пока она не унесла его дальше. — Перевернись. Ацуму на мгновение колеблется, но с помощью Киёми в итоге повинуется. Вскоре он лежит на животе, его округлые ягодицы прижимаются к основанию фаллоимитатора. Киёми жадно наблюдает несколько секунд, сжимает одну ягодицу и прижимает тёплый фаллоимитатор вниз, прежде чем вынуть его.  Следующий — средний охлаждённый фаллоимитатор — выходит на сессию, и Киёми быстро вводит его, не позволяя Ацуму много извиваться, пока холодное стекло наполняет его. — Мнн! Мххн! Эти звуки восхитительны. Ацуму бесполезно кричит в кляп, пока Киёми заставляет его ощущать холод, без сомнения проникающий внутрь. Киёми массирует его задницу всего несколько минут, раз-два шлёпает и заставляет сжиматься вокруг холодного вторжения, когда Ацуму начинает привыкать. Но вскоре он готовит следующий фаллоимитатор; на этот раз он не хочет, чтобы температура начала спадать. Он берёт следующий и покрывает его горячей смазкой. На этот раз Киёми использует две руки, мгновенно вытаскивая холодный фаллоимитатор и вводя новый, более толстый, без малейшей паузы. Ацуму, вероятно, уже уловил закономерность, но это не мешает ему почти кричать сквозь кляп. Его позвоночник прогибается, пока фаллоимитатор растягивает его, отдавая тепло глубоко в шокированную холодом плоть. На этот раз Ацуму некоторое время трётся о кровать, а Киёми просто наблюдает, проводя пальцами по его заднице, вверх и вниз по бёдрам, изредка лёгонько шлёпая. У него снова текут слюни, пока он вдоволь любуется, думая о том, каких высот они достигли за такое короткое время. Как далеко за это время продвинулся Ацуму. Несколько месяцев назад он наивно интересовался «всякими секс-штуками» в ванной Киёми; теперь он обездвижен, заткнут кляпом, с повязкой на глазах, бесстыдно трётся о кровать Киёми с тёплым стеклянным фаллоимитатором внутри, а его задница розовая от шлёпков.  Киёми сломал его. И, сделав резкий вдох, он понимает, что это только начало и далеко не конец. — Я что, разрешал тебе двигаться? Ацуму замер, ягодицы напряжены, дыхание учащённое. Он стонет и дрожит, бедра дергаются в коротких рывках, словно он не может их контролировать. Он, вероятно, и правда не может их контролировать, думает Киёми с лукавой радостью. — Всё в порядке, Ацуму. Я знаю, что ты не можешь ничего с этим поделать. Он шлёпает одну из упругих ягодиц Ацуму и наблюдает, как она подрагивает. Киёми двигает тёплый фаллоимитатор, слегка тянет его назад, чтобы растянуть Ацуму, а затем позволяет ему снова войти глубоко. Его член подрагивает от звука, который Ацуму издаёт в ответ. Он глубоко вдыхает и снова тянется к ледяной воде, где его ожидает самый длинный стеклянный фаллоимитатор. Он успел полностью пропитаться холодом, как и смазка, которой Киёми щедро покрывает его. Он не мог себе даже представить, как это будет ощущаться внутри. Ацуму, должно быть, слышит плеск льда, потому что снова ёрзает, дрожа, тянет наручники, а изголовье кровати скрипит. Его бёдра напрягаются, когда Киёми снова двигает фаллоимитатор, а затем вытаскивает его полностью, опуская в горячую воду и задерживая дыхание. Ацуму кричит сквозь кляп, и всё его тело дергается, когда Киёми касается его входа кончиком скользкого ледяного фаллоимитатора. — Шшш, тише — шепчет Киёми, настойчиво продвигая его внутрь, несмотря на все усилия Ацуму удержать его снаружи. Сжатый вход напрягся до предела, но это не имеет шансов против скользкого стекла и желания Киёми довести Ацуму до полного подчинения. Он давит, давит и давит, пока самый длинный фаллоимитатор не войдет полностью в него. Его член дергается у шва штанов, а Ацуму покачивается вперёд в отчаянной и бесполезной попытке уйти от ощущения ледяного стекла глубоко внутри. Голова Ацуму так резко дергается, что он чуть не сдвигает повязку с глаз; из его заткнутуго рта снова и снова с трудом вырываются попытки назвать Киёми по имени. При этом он крепко держит кликер и ни разу не пытается его нажать. Киёми наносит уверенный шлёпок по его заднице и тихо смеётся, когда стон Ацуму прорывается сквозь кляп, а всё, что он пытается сказать после этого, звучит спутанно. Он не может удержаться от поддразнивания. — Я должен был заткнуть тебя ещё давным-давно, а? Ацуму стонет и отталкивает ягодицы назад, прежде чем снова приняться тереться о кровать. Он дрожит от неизбежного холода, по длинной линии его спины бегут мурашки. Киёми медленно и намеренно проводит перчаткой вдоль позвоночника, а затем похлопывает по боку, словно по хорошо воспитанному животному; его постепенно нарастающее подозрение, что Ацуму наслаждается лёгким унижением, усиливается, когда тот поднимается на колени и снова покачивается назад, снова и снова ищет пренебрежительное прикосновение Киёми. Он решает слегка усилить воздействие. — Посмотри на себя, — шепчет он, покачивая основание холодного фаллоимитатора. Ацуму кричит сквозь кляп и падает обратно на матрас. — Такой отчаянный. Бёдра Ацуму дрожат, когда он снова начинает тереться о кровать, всё ещё дрожа от холода. Киёми глубоко вдыхает через нос, сильнее, чем ожидал; Ацуму ёрзает, выгибает спину, как животное в течке, полностью отдавая себя умелым рукам Киёми. Киёми сглатывает с лёгким щёлканьем в горле. Ебать. Да к чёрту все, Ацуму ведь не видит его; Киёми опускается рукой и поправляет себя в штанах. Это первый раз, когда он касается себя при Ацуму, и ощущение настолько приятно, что Киёми чуть не останавливается, член дергается, пока глаза скользят по телу Ацуму, а мысли несутся безудержно. Но он сдерживается и отпускает после того, как смещает член так, чтобы он не давил на шов молнии. Его взгляд скользит к тёплой воде, где ожидает самый большой и толстый фаллоимитатор. На этот раз Ацуму вообще не реагирует, когда Киёми достаёт его из воды и покрывает тёплой смазкой; должно быть, он слишком поглощён своими ощущениями, чтобы слышать движения Киёми, лишь лёгкие звуки прорываются сквозь кляп, пока он покачивается на матрасе, упругая задница напряжена. Он не имеет ни малейшего понятия, что его ждёт. А Киёми настолько возбужденный, что это причиняет ему боль. Когда он берёт за основание холодный фаллоимитатор и осторожно тянет, Ацуму задыхается, а его ноги резко сводятся, пытаясь сомкнуться; так и произошло бы, если бы Киёми не сидел на пятках между ними. Киёми кусает губу от соприкосновения, когда колени Ацуму обхватывают его бёдра. Он отпускает холодный фаллоимитатор, наслаждаясь вздохом Ацуму, и тот аккуратно возвращается назад, после чего Киёми резко опускает руку на задницу Ацуму. Тот вскрикивает, а его вход сжимается вокруг гладкого стекла. — Держи. — Шлёпок. — Ноги. — Шлёпок. — Разведенными. — Шлёпок.  Четыре красных отпечатка накладываются друг на друга, окрашивая кожу Ацуму в более яркий розовый цвет. Член Киёми дергается, когда голос Ацуму прорывается сквозь кляп, и этот звук подозрительно звучит как «извини». — Если еще раз так сделаешь, мы остановимся. Ацуму качает головой, почти сдвигая повязку с глаз, трётся лицом о кровать, пока изголовье поскрипывает. Киёми снова тянет за холодный фаллоимитатор. На этот раз бёдра Ацуму напрягаются, но остаются на месте, широко разведённые и дрожащие, пока стекло растягивает его при выходе. Киёми опускает фаллоимитатор обратно в ледяную воду и кладёт свободную руку на поясницу Ацуму, чтобы удерживать его, готовясь использовать последний. Наблюдать за тем, как Ацуму борется с собственными мышцами и изо всех сил старается не двигаться, когда Киёми касается его скользкого отверстия тёплым фаллоимитатором, — это что-то абсолютно опьяняющее. Он растянут настолько, что не может оказать никакого реального сопротивления, и Киёми легко вводит самый большой фаллоимитатор до конца, пока Ацуму запрокидывает голову и кричит в кляп, а тепло распространяется по его охлаждённой заднице. Киёми уверен, что контраст ощущений должен быть просто невыносимо сильным. — Умничка, — тихо шепчет он. Вздохи Ацуму постепенно превращаются в ровные, ритмичные стоны с каждым вдохом, пока его бёдра хаотично двигаются на матрасе, дергаясь и замедляясь в судорожных движениях. Капля пота медленно скатывается по затылку вниз, и Киёми, следя за ней, охватывается странным, почти невыносимым желанием слизать её прямо с кожи Ацуму. Он моргает и глубоко вдыхает, наблюдая, как Ацуму извивается перед ним. Первая часть сессии закончена, и Киёми нужно перейти к воску, прежде чем он сделает что-то необдуманное. — Ты справляешься очень хорошо, Ацуму, — говорит он, сжимая одну из покрасневших ягодиц Ацуму. Тот слабо стонет. — Хочу, чтобы ты сейчас перевернулся на спину, хорошо? Я помогу. Движения Ацуму дрожат, когда Киёми помогает ему повернуться, цепочка соединителя наручников закручивается там, где прикреплена к изголовью. И именно в тот момент, когда он устраивается на кровати, Киёми замечает это: на животе Ацуму брызги спермы. — Ацуму, — выдыхает он, слишком возбужденный, чтобы обращать внимание на отчаянный тон своего голоса. — Тебе так понравилось? Сквозь повязку на глазах щеки Ацуму горят ярким красным. Он неуверенно кивает, всё ещё ёрзая. — Ты готов продолжать? Пожалуйста, скажи «да», скажи «да», скажи «да». Очевидно, Киёми будет уважать желание Ацуму, но он с нетерпением ждал момента, когда увидит бледную кожу Ацуму, украшенную линиями чёрного воска. Ацуму снова кивает, на этот раз более уверенно. Киёми выдыхает, не осознавая, что задерживал дыхание. — Хорошо. Помни, у тебя есть кликер, если передумаешь, в любой момент. Он встает с кровати и разминает ноги, направляясь к комоду за спичечным коробком. Он мог бы использовать зажигалку для чёрной свечи в подсвечнике, но спички имеют такой приятный особенный звук и запах, который он хочет, чтобы Ацуму легко узнавал. Для этой части сессии удобнее стоять, поэтому Киёми подходит к краю кровати и подбадривает Ацуму подвинуться к нему, скользя цепочкой наручников по перекладине изголовья. Как только Ацуму оказывается на нужном месте, Киёми берёт подсвечник и вытаскивает деревянную спичку из коробка. Ацуму оборачивается в сторону звука, когда Киёми зажигает спичку. Киёми улыбается и задувает ее, затем опускает её в тёплую воду, наблюдая, как ноздри Ацуму расширяются от запаха дыма и дерева. Ему приходится немного подождать, пока свеча расплавит достаточно воска для того, чтобы можно было его вылить, поэтому Киёми ставит подсвечник на прикроватный столик и проводит обеими руками по бёдрам Ацуму, наслаждаясь тем, как мышцы напрягаются под кожей. — Расслабься, Ацуму, — шепчет он, проводя перчаткой вверх и вниз по бокам Ацуму. — Мы даже не начали. Морщина появляется на лбу Ацуму над повязкой, и он стонет сквозь кляп, извиваясь под лёгким прикосновением Киёми. Он задыхается, когда Киёми проводит рукой по его беспорядку на животе, прежде чем обхватить его член, полувставший и, без сомнений, сверхчувствительный. Киёми резко вздыхает, сжимая руку сильнее; скользкая сперма Ацуму облегчала движение, и член вновь становился твёрдым в руке Киёми. — Вот так, — говорит Киёми. Спина Ацуму выгибается, и он непристойно стонет. — Тёпло внутри ещё? Может, мне стоит поменять фаллоимитатор? Ацуму издаёт панический звук, рот шевелится за кляпом. Он может и не знать, что у Киёми, возможно, есть ещё больший холодный фаллоимитатор. Киёми чуть не теряет голову, когда понимает, что Ацуму пытается сказать «Оми». Он проводит большим пальцем под головкой члена Ацуму, в то время как его собственный дергается у шва штанов. Вскоре на поверхности свечи образовалась лужа чёрного воска, и Киёми едва сдерживает волнение, отпуская член и меняя перчатки, с лёгкостью игнорируя нуждающийся стон Ацуму от утраты руки. Он берёт ёмкость с воском и размешивает его, капнув небольшую каплю на внутреннюю сторону запястья, чтобы проверить температуру и ощущение. Мгновенный горячий всплеск, почти шокирующий, даже когда знаешь, что оно придёт. Идеально. Через секунду он смягчается в нежное, равномерное тепло, нагревая кожу вокруг, пока воск начинает застывать. Киёми оценивает беспорядок на животе Ацуму; после короткой паузы он берёт сухое полотенце с прикроватного столика и вытирает его, превращая его тело в чистый холст. Он поднимает емкость над грудью Ацуму, сердце бешено колотится в груди, затем осторожно наклоняет его, пока… Ацуму вздрагивает от неожиданности, когда первые капли горячего воска падают на кожу между его грудных мышц. Он издаёт звук, смешивающий всхлип и стон, спина выгибается, пока воск остывает. — Да? — шепчет Киёми, ощущая, что время вокруг замерло. Ацуму кивает, слюна вытекает из уголка рта. — Блять. Ты такой… Он обрывает себя, прежде чем множество смущающих окончаний этой фразы могли бы вырваться наружу. Ацуму поворачивается к нему, на губах — вопрошательный звук, но Киёми снова наклоняет емкость, чтобы отвлечь его внимание. На этот раз воск падает не каплями, а линией под правой грудной мышцей. Ацуму ещё сильнее выгибается и стонет, тело едва заметно скручивается; движение его члена привлекает взгляд Киёми, и он видит, что Ацуму снова полностью возбуждён. Принудительно возвращая глаза к груди Ацуму, Киёми обдумывает свой следующий шаг. Тёмный воск выглядит невероятно на бледной коже Ацуму. Киёми хочет раскрасить его им, как настоящее произведение искусства. Он поднимает руку и поочерёдно сжимает соски Ацуму, пока они не станут твёрдыми и чувствительными. Ацуму издаёт отчаянный звук и изгибается, подталкивая грудь в руку Киёми, но тот убирает её и вместо этого держит над ним свечу. Он наклоняет емкость. Чёрные полосы воска растекаются по грудной мышце Ацуму, захватывая нижнюю часть соска. Киёми хмурится и наклоняет снова, чтобы аккуратно покрыть остальное расплавленным воском, и у него перехватывает дыхание, когда Ацуму кричит, запрокидывая голову, и дрожит. Даже когда крик стихает, Ацуму продолжает ёрзать, вжимаясь задницей в матрас — и тогда Киёми вспоминает, что фаллоимитатор всё ещё внутри. Ты можешь трахнуть меня, знаешь. Киёми сжимает зубы и снова наклоняет емкость, разливая воск по животу Ацуму и наблюдая, как мышцы дергаются под кожей. С каждой новой тёмной полосой он становится всё красивее, лучше, чем Киёми мог себе представить. Не то чтобы он много думал об этом в последние дни, но… Он покрывает воском второй сосок Ацуму и прячет маньячную улыбку за маской, когда брови Ацуму хмурятся, а изголовье скрипит от того, как сильно он тянет наручники. Блять, он выглядит так потрясающе. Не видит, не может говорить… Ты можешь трахнуть меня, знаешь. Киёми ругается про себя и снова поправляет себя свободной рукой. Он обещает себе, что не будет трахать Ацуму, сдерживая воспоминание о насмешливом разрешении. Если он это сделает, Ацуму победит — по крайней мере, так это ощущается, и эта мысль сейчас больнее, чем жгучая боль между его ног. Но… это не значит, что Киёми не может делать другие вещи. Медленно, словно во сне и без контроля над своим телом, Киёми начинает тереть себя сквозь штаны, опираясь основанием ладони на член, кусая губу и проводя глазами по телу Ацуму. Тот издаёт столько звуков, что нет шансов, чтобы он заметил лёгкий шорох ткани, когда Киёми проводит снова и снова, глубокое, постыдное наслаждение проникает в основание его позвоночника. Он просто… он такой… — Мммнмф, — стонет Ацуму, когда следующая полоса воска ложится прямо над пупком. Блять, как же приятно трогать себя после такого долгого воздержания. — Хотел бы ты видеть себя таким, — вырывается у Киёми сквозь зубы, когда он капает ещё немного воска около ключицы Ацуму. — Ты настоящий бардак. Ацуму вздрагивает и прекращает тереться задницей о кровать, щеки тут же темнеют. Киёми нажимает немного сильнее на свой член и почти выругивается от облегчения. — Я не говорил тебе останавливаться, Ацуму. Продолжай трахать себя на фаллоимитаторе. Я хочу, чтобы ты кончил вот так. — Ацуму качает головой, но всё же начинает делать, как сказано. — Нет, вот не надо тут этого. Я знаю, что ты можешь кончить и без моего прикосновения. Твоё тело просто отчаянно этого хочет. Киёми гордится ровностью своего голоса. Ацуму стонет и резко выгибается вниз, член дергается о пресс в ответ на слова Киёми. Тот задумался, кончал ли Ацуму когда-нибудь без прямого проникновения. Фаллоимитатор внутри него большой, но не такой большой, как… Он трясёт головой, тщетно пытаясь прогнать мысли, которые проникли в глубочайшие, первобытные части его сознания. Это ужасно соблазнительно, но, как бы ни мучались его мысли и как бы ни умолял Ацуму, Киёми не собирается трахать его. Ему отчаянно хочется хотя бы провести рукой по себе. Он знает, что Ацуму не возражал бы; тот потом, скорее всего, хмыкнул бы с самодовольной ухмылкой, но Киёми сейчас слишком возбуждён, чтобы заботиться об этом. Реакция Ацуму потом — проблема для будущего Киёми, потому что нынешний Киёми так возбудился от того, что Ацуму под его контролем, что ощущает, как преэкулят оставляет следы на боксерах. Следующая полоса горячего воска заставляет Ацуму дрожать и крутить бёдрами, постанывая, пока фаллоимитатор движется внутри него. Под кончиком его члена собирается небольшая лужица предэякулята, блестящая и липкая на коже. Выше грудь и живот украшены красивыми тёмными полосами, прерываемыми точками и маленькими лужицами. Киёми приготовил ещё одну свечу с белым воском, которую планировал использовать после чёрной, ведь визуальный контраст так соблазнителен, но вместо белого воска он мог бы… — Охи… Оухи… Глаза Киёми мгновенно устремляются на лицо Ацуму. Его губы обхватывают кляп, пытаясь убрать его, слюна стекает по красивой линии челюсти. — Охи… Оми. Что-то в мозгу Киёми щёлкнуло. Он ощущает странное спокойствие, когда ставит емкость со свечой на прикроватный столик и снимает перчатки. Ацуму всё ещё терется о кровать, изголовье скрипит от его отчаянных движений. Киёми так сильно его хочет, что дрожит, так сильно, что это делает его тошнотворно возбужденным. Ацуму не реагирует, когда Киёми дрожащими руками расстёгивает штаны, но при характерном звуке опускающейся молнии голова Ацуму резко поворачивается в его сторону, а брови взлетают высоко на лбу. Щёки Киёми пылают, но он не останавливается; член стоит так сильно, что мгновенно выскальзывает из боксеров, как только он опускает штаны. Губы Ацуму начинают шевелиться за кляпом, будто он собирается что-то сказать или спросить, поэтому Киёми хватает свечу и проводит длинную линию воска по его торсу. Ацуму выгибается и стонет, бёдра движутся назад на полной скорости, пот стекает по шее. Киёми крепко держит емкость в левой руке и, глубоко вздохнув, обхватывает правой член. Он выдыхает шипя, едва сдерживая стон от прикосновения. Брови Ацуму поднимаются и сводятся, он выдавливает из себя что-то вроде имени Киёми, извиваясь. — Двигай бёдрами, — приказывает Киёми, его голос грубый и дрожащий, одновременно прикасаясь большим пальцем к мокрой головке члена. — Не останавливайся, пока не кончишь прямо на себя. — Мммннх… Первые несколько движений Киёми выполняет формально, смазывая себя своим же предэякулятом, но ощущения жгуче приятны. Другая рука дрожит, когда он наклоняет свечу и капает несколько капель воска на бёдро Ацуму. Блять, трудно одновременно управлять и этим. Его рука издаёт отчётливые звуки, скользя по члену, пока он входит в ритм, и это явно сводит Ацуму с ума: стоны становятся громче, движения всё более неистовыми. Хотя у Киёми ещё хватает силы воли, чтобы сопротивляться импульсу, он уверен: если бы он попросил, Ацуму сейчас позволил бы ему трахнуть себя. И просить даже не пришлось бы — учитывая, что Ацуму сказал после их первой ударной игры. Он мог бы просто протиснуться между его ног, вынуть фаллоимитатор и войти прямо в него. Ебать. Киёми больше не доверяет себе в том, что может нормально говорить, а Ацуму, похоже, уже не пытается произносить слова. Его тело выглядит как произведение искусства: тёмные полосы воска на груди, напряжённые мышцы, пот, блестящий на коже и слегка мокрые волосы. Цель Киёми с воском явно проваливается, когда он ускоряет движения рукой, сжимая член крепко и отчаянно пытаясь не думать о том, каково было бы трахать своего сабмиссива по-настоящему.  Его рука скользит по члену с похотливыми, липкими звуками, и на головке собираются новые бусинки предэякулята. Ацуму, кажется, полностью теряет контроль: челюсть раскрывается за кляпом, пока он трахает себя  на фаллоимитаторе, раскатывая горячее стекло по своей сладкой точке, будто в его мозгу больше не остаётся сил ни на что другое. Киёми обожает видеть его таким. От этого у него закручивается живот, а тепло медленно стекает по позвоночнику. Киёми ставит свечу и отпускает себя на мгновение, чтобы забраться обратно на кровать, опершись на колени рядом с Ацуму. — Ты собираешься кончить? — Ацуму кивает головой, а бёдра продолжают двигаться. — Хороший мальчик, — мурлычет Киёми, снова обхватывая свой член рукой. Ацуму стонет. Киёми задумывается, что ему больше нравится — похвала или унижение. Наверное, и то, и другое одновременно.  Какой идеальный, идеальный сабмиссив. Блять, Киёми близок. Рука Киёми ритмично ускоряется, сдерживая порыв войти в тугой круг пальцев, а взгляд не отрывается от хаоса тёмных пятен, покрывающих скульптурную грудь Ацуму. Засохший воск, должно быть, тянет за соски каждый раз, когда Ацуму выгибает спину — по крайней мере, Киёми так надеется. Блять, в следующий раз, наверное, стоит предложить ему попробовать… Мысли Киёми обрываются, когда Ацуму резко выгибается и кончает, горячая, белая сперма оказывается на его животе и груди, рисуя контрастные линии. Он рыдает, пытается что-то сказать и заикается, звуки за кляпом искажены именем Киёми, так продолжается снова и снова, слёзы просачиваются из-под повязки и катятся по щекам. Это зрелище бьёт Киёми прямо в живот, и оргазм почти застает его врасплох; он не в состоянии полностью сдержать стон, член дергается и он кончает, капли спермы окрашивают живот Ацуму, делая контраст с воском. Ацуму оседает на кровати и почти извивается от ощущений, член ещё раз вздрагивает последние капли спермы попадают на пресс, пока Киёми покрывает его своей спермой. Всё настолько интенсивно, что удержаться на коленях Киёми удаётся с трудом. Он издаёт ещё один низкий звук, когда кончает, Ацуму откликается на это тихим, едва слышным стоном. Когда оргазм, наконец, утихает, Киёми на мгновение закрывает глаза, наслаждаясь блаженным покоем, слушая свое и Ацуму дыхание, а сердце постепенно замедляется. Блять, это было невероятно. Но перед ним — лишь мимолётный момент передышки: глаза резко раскрываются, и он осознаёт, что натворил. Ебать. Ацуму будет невыносимо самодоволен. Дерьмо. *** Входить в ванную Сакусы странно. Странно, что у Ацуму почти нет воспоминаний о месте, где произошло такое ключевое событие. Комната словно размывалась в пустоту за пределами чёрной кожи и силикона. Теперь, вернувшись сюда с челюстью, уставшей от того самого кляпа, который он когда-то видел тут, Ацуму наконец может по-настоящему оценить, что это чертовски красивая ванная. Он действительно удивлён, что Сакуса не повёл его вниз по коридору в гостевую ванную; на самом деле, он даже благодарен. На этот раз Ацуму не провалился в сабсейс, но всё равно ощущал лёгкое оцепенение, удовлетворение, пронизывающее его до самой глубины. Мысль о том, что Сакуса уйдёт в другой конец коридора, чтобы подготовить другую ванную, тревожно скручивала ему живот. Всё же ему было приятно хотя бы слышать Сакусу рядом всё это время. Сакуса ведёт его к, прямо скажем, довольно странной конструкции душа и ванны на дальнем конце комнаты. Вся эта половина помещения выложена плиткой от пола до потолка и отделена приподнятой границей на полу. С одной стороны стоит глубокая ванна, уже наполненная парящей водой. С другой — душевая с нержавеющими смесителями, а рядом с ванной Сакуса разместил бамбуковый стульчик для удобства. Сакуса кончил глядя на него. Эта мысль прокрадывается сквозь расплывшийся разум Ацуму, всё ещё слишком рассеянного, чтобы ухватиться за что-либо конкретное. И только одно это воспоминание вызывает приятную дрожь, пробегающую по его позвоночнику. Сакуса помогает ему устроиться в ванне, и Ацуму слегка задыхается, когда горячая вода касается участков кожи, ещё чувствительных от произошедшего. Его живот всё ещё слегка липок от воска и от того беспорядка, с которым Сакуса мог справиться лишь частично с помощью полотенца. Через несколько мгновений обжигающее тепло сменяется приятным расслабляющим ощущением. Он тихо мычит себе под нос, погружаясь всё глубже, запрокидывая голову, чтобы взглянуть на встроенное освещение в потолке. Свет мягко рассеивается, и Ацуму не уверен, связано ли это с паром или с туманным состоянием его сознания. — Просто полежи минутку, Ацуму, — говорит Сакуса. — Я переоденусь и сразу вернусь. Ацуму снова тихо мычит, ещё не готовый заставить себя говорить. Сакуса возвращается в спальню, а Ацуму даёт себе расслабиться, пока линия воды не оказывается чуть ниже его носа. Ему хорошо, слишком хорошо, чтобы думать о том, что он сейчас в ванной Сакусы. Наверное, два оргазма и поток эндорфинов делают своё дело. Когда Сакуса возвращается, он в спортивных шортах и майке, маска и перчатки сняты. Ацуму сдерживает порыв пьяно поднять руку из воды и показать Сакусе «класс». Ему идёт такой образ. Сакуса садится на стульчик. Ацуму погружается немного глубже и выдыхает носом, из-за чего на поверхности воды появляются пузырики. — Не захлебнись, — говорит Сакуса. — Как себя чувствуешь? Ацуму приподнимается, чтобы ответить: — Отлично. Это было… слишком охуенно, Оми-Оми. Сакуса фыркает. — Вот, — говорит он, протягивая ткань и небольшой кусочек мыла. — Воск на соевой основе, так что остатки легко смоются после того, как ты немного полежал в воде. Ацуму берёт ткань и начинает аккуратно вытирать себя под водой. Он пытается сосредоточиться на этом, но не может удержаться от того, чтобы не пробормотать следующее, ведь он точно знает, что смывает с себя не только воск. — Похоже, тебе тоже понравилось, а, Оми-кун? — говорит Ацуму, живот сжимается от воспоминаний о том, как он потерял контроль, поняв, что происходит. Он поднимает взгляд и видит, что Сакуса слегка хмурится, но не отвечает. — Ничего страшного, что ты считаешь меня неотразимо горячим. Большинство людей так думают. Он бросает дерзкий взгляд вверх, пока смывает остатки воска. — Знаешь, я умею убирать так тщательно, что мог бы утопить тебя в этой ванне, и никто никогда не смог бы доказать, что ты вообще был в этой квартире. — говорит Сакуса, не моргнув глазом. — Это не очень-то по части aftercare, Оми-Оми~, — мурлычет Ацуму. — У тебя в волосах воск. Как это вообще получилось? — Сакуса поворачивается не слишком грациозно, что Ацуму замечает даже в своём состоянии. Но ему это не важно. Всё это — как вишенка на торте. Хотя он задумывается, что именно он сделал, чтобы Сакуса немного потерял контроль, ведь реакция ясно показывает: Сакуса не планировал этого накануне вечером. Ацуму размышляет, как снова вызвать такую реакцию. — Я не знаю, Оми-кун, скажи сам. Дай мне шампунь. — Хочешь, чтобы я достал твои средства для волос из сумки? — спрашивает Сакуса, но тянется к своим, стоящим на полочке, и протягивает их Ацуму, который внимательно изучает этикетку. — Нет, эти подойдут, — отвечает Ацуму, нисколько не удивляясь, что у Сакусы качественные средства. У него ведь действительно блестящие локоны. Он выдавливает немного шампуня на ладонь и собирается поднять руки, но плечи резко немеют, и он издаёт низкий звук, колеблясь. — Ай… Наверное, он немного перестарался, дергая наручники. Он не помнит, как именно это было, но верхняя часть спины и руки явно дают о себе знать. — Давай, — говорит Сакуса, и внезапно рука скользит по его ладони, забирая шампунь. — Лицом от меня, запрокинь голову. Ох. Ладно, хорошо. Ацуму делает, как велят, запрокидывает голову через край ванны, позволяя Сакусе использовать душ для намокания волос и равномерного распределения шампуня. Длинные пальцы, скользящие по коже головы, вызывают у него учащённое сердцебиение. Всё это кажется невероятно интимным. Глаза сами закрываются, а из груди вырывается приглушённый, довольный стон, который он с трудом сдерживает. Нужен отвлекающий манёвр. — Ну, твоя ванная просто шикарная, — начинает Ацуму. — Весь твой дом реально классный. Я давно хотел спросить: твоя семья очень богатая или как? Ацуму почти уверен, что Сакуса вовсе не ответит, но ошибается. Сакуса проводит пальцами по участку волос, где застрял воск, аккуратно убирая его. — Да. У моего отца высокая должность в инвестиционной фирме, а у его отца тоже были семейные деньги, — отвечает Сакуса прямо. — А, — умно произносит Ацуму, пока Сакуса смывает шампунь. — А ты, гм, часто их видишь? Свою семью? Вода выключается, и Ацуму собирается сесть, как вдруг снова чувствует руки в волосах. Ах, кондиционер. Как заботливо. — Не особо. Мои братья и сёстры гораздо старше и живут своей жизнью. Отец уехал работать в Гонконг, когда я был совсем маленьким, а мама присоединилась к нему после того, как я закончил школу. Я вижу их, в основном, только на Новый год. — А, — снова говорит Ацуму. — Всё нормально. Они не самые приятные люди, — добавляет Сакуса. Это не звучит особенно тепло или откровенно, но учитывая, что Ацуму почти ничего не знал о семье Сакусы, кроме того, что Комори Мотоя был его кузеном, в груди неожиданно появляется странное ощущение тепла. Он невольно тихо смеётся, что, наверное, немного грубо, но, когда приоткрывает глаз и смотрит наверх, на лице Сакусы появляется едва заметная улыбка. У них всегда было одинаковое чувство (плохого) юмора. — Ладно. Расскажи тогда о своём богатом доме, где рос. Он был в традиционном или в западном стиле? Тёплая вода струится по волосам Ацуму, пальцы Сакусы мягко давят на макушку. Ванная на какое-то время превращается в пространство вне времени, и Ацуму не сопротивляется. Он просто сидит там, пока Сакуса Киёми моет ему волосы, и слушает его не слишком увлечённое описание особняка на окраине Токио и различных архитектурных проблем.