twenty seven. know

zandros, limi — obsessed

Сан переворачивается на другой бок, как только слышит щелчок включателя. Приглушённый свет обволакивает фигуру на пороге комнаты, чёрные глаза смотрят немного раздражённо, и последующий за всем этим резкий выдох так и вопит Сану о том, что его явно не рады видеть. Он, впрочем, подкладывает под голову локоть и устраивается удобнее — уйти он всё равно не уйдёт, поэтому наблюдать останется в полном комфорте. — Тебе своей комнаты мало? Сонхва пытается скрыть досаду от присутствия Сана в своей комнате тем, что наклоняется и, сняв полотенце с головы, начинает сушить волосы. Сан просто знает это, потому что наблюдает за подобным каждый божий день. — У меня неудобный матрас, — он откидывается на спину. — Ты ведь знаешь. — Может, тогда пора сменить его? — Нет, — Сан складывает руки на груди. — Иначе я не смогу приходить к вам, когда захочу. — И пойти к Минги ты сейчас, конечно, не можешь? — Сонхва выпрямляется. Его волосы топорщатся в разные стороны, он прочёсывает их пальцами, чтобы не лезли в лицо, пока смотрит прямо на Сана. — Нет, не могу. Его нет, — пожимает плечами. — А я хочу побыть с кем-нибудь. — А я хотел побыть один, — развернувшись к туалетному столику, Сонхва вешает полотенце на спинку стула и берёт в руки одну из многочисленных банок. — Вечер с самим собой, понимаешь? Сан чувствует, как по телу проходит нечто, что напоминает ему сожаление. Ему не хочется быть надоедливым настолько, но прямо сейчас его сердце жаждет тепла — и не просто какого-то эфемерного, а вполне себе конкретного. Немного сердитого, но чувствительного под правильным углом и отзывчивого. Никто, кроме Сонхва, не поможет ему утолить этот голод в конкретную секунду, поэтому Сан выбирает другую тактику. — А можно мне немного посмотреть? — тихо спрашивает он. — Я не буду тебе мешать. — Сан-а, — возмущённо произносит Сонхва. Он смотрит через зеркало, но даже от этого взгляда всё нутро Сана переворачивается — нет, он никуда сегодня не уйдёт до тех пор, пока не получит желаемое. До тех пор, пока кожа под его ладонями не начнёт пылать, пока волосы в его руках не станут путаться между пальцев, пока горло не будет саднить до хрипов без кислорода. Никуда не уйдёт, пока не получит Сонхва таким же жадным, как он сам. — Пожалуйста, хён. Сан знает, что Сонхва знает тоже. Эту интонацию, эти полные искренности глаза, эту привычку надувать губы — Сонхва знает всё целиком, как один из тех, кто не просто под кожей, но в сердце глубоко-глубоко, до клеток и атомов. Сан знает, потому что часы, дни и месяцы, проведённые вместе, сыграли им на руку — долгие разговоры за чашкой кофе, жаркие объятия на втором ярусе кровати и все эти бесконечные мелочи, что объединяют их быт уже не один год. Всё уже естественно и в подкорке, другой вопрос, позволит ли взять Сонхва несмотря на то, что всё прекрасно понимает. Сан застывает в ожидании ответа. Сонхва, всё ещё глядя в зеркало, хмурится — его немного бледноватое без макияжа лицо сосредоточено, оголяет все нервы и потребность в отдыхе, но Сан всё равно смиренно ждёт, на самом деле подготавливая и другие аргументы. На всякий случай. — Если ты будешь молчать. Выдохнув, Сан понимает, что в действительности не был готов к отказу. Да, он бы сделал ещё что-нибудь, что позволило бы ему остаться, но отказ… Гордость словно не то чтобы готова к такому. Поэтому Сан, ощущая некоторую благодарность и самодовольство, старается расслабиться. Сонхва сам его выбрал, значит, понимает прекрасно, к чему его согласие может привести. Ведь Сан не просто жадный, он именно что алчный — голодный, дорвавшийся, неподвластный почти никому, когда от желания сводит жилы и садится голос. Но лежит сейчас смирно, снова подложив под голову руку, и наблюдает за тем, как Сонхва медленно погружает себя в рутину. Смотреть за ним — настоящее наслаждение, Сан готов пялиться на любимого хёна днями и ночами, лишь бы видеть его за теми занятиями, которые ему нравятся искренне и по-человечески. Как он зажигает свечи, в которых Сан без проблем узнаёт любимые свечи Уёна, или как он включает музыку на фон, которую определённо точно так ревностно не сдавал Минги с неделю назад. Раскололся, стало быть, под чарами Сонхва, который, если ему надо, может и из-под земли достать. Как Ёсан. В воздухе парит томный аромат сандала и чего-то сладкого — может, какие-то цветы или фрукты, названия которых Сан и не старается припомнить прямо сейчас, но которые мысленно переносят его к совершенно другому человеку в совершенно другие условия. Туда, где взгляд более пронзительный, а слова — резкие, где тело под ладонями меньше и где позволено больше, потому что доверие, несмотря ни на что, в разы сильнее. Так иногда пахнет от Юнхо, когда он проводит с Уёном слишком много времени, потому что Юнхо впитывает в себя всё, словно губка, как будто чересчур буквально порой. Так пахнет иногда от Чонхо, потому что Уён любит свои свечи выставлять по всем свободным полкам общежития, и так пахнет иногда от Хонджуна, даже если дома он проводит катастрофически мало времени. Такой вот парадокс Чон Уёна, избежать которого невозможно. Сан сглатывает слюну, когда сладость действует на рецепторы — или, быть может, это вид на Сонхва, что потихоньку погружается в себя всё сильнее. Его движения медленные и даже немного ленивые, крохотные покачивания бёдрами скрыты халатом, от которого Сан с удовольствием бы избавился. Волосы, зачёсанные назад, открывают лоб и лицо, почти незаметные синяки под глазами резво скрываются патчами, что Сонхва с такой кропотливостью выбирал минуту назад в холодильнике. Глаза полуприкрыты, но смотрят, не отрываясь, в отражение, и Сан вместе с Сонхва смотрит тоже, потому что ему интересно. А видит ли Сонхва себя таким же прекрасным, каким видят его Сан и другие. — Ты очень красивый, хён. Срывается с языка быстрее, чем Сан успевает обдумать мысль, и Сонхва улыбается одним уголком губ, хотя только что был самой серьёзностью. — Я просил тебя молчать. Сан продолжает наблюдать, не отвечая. Как Сонхва приспускает халат с плеч, как наносит крем на шею и ключицы, как пшикает на лицо из какой-то бутылочки, а затем протирает челюсть лосьоном. Это кажется скучным до безобразия, но Сонхва увлечён настолько, что Сан не позволяет себе усомниться, что для самого Сонхва это может быть действительно важным и умиротворяющим. Когда же флаконы в его руках становятся больше, а халат спускается всё ниже, Сан привстаёт на локте. Не может по-другому, когда Сонхва развязывает пояс, позволяя вещи опасть к щиколоткам, а затем переступает через него, словно ни в чём ни бывало, и берёт в руки очередной крем. Он, белый и плотный, ложится на карамельную кожу Сонхва противозаконно привлекательно. Становится под наверняка горячими ладонями податливым и нежным, размазывается тончайшим слоем и превращает Сонхва в манящую и блестящую мечту фетишиста — Сан позорно глотает копящуюся стремительно слюну ещё раз, пока она не потекла изо рта. Обнажённый Сонхва, руки которого скользят по собственному телу, выглядит, словно божество. Да, немного из порно, но всё же. От крема кожа переливается золотом в свете торшера. Каждая напрягающаяся мышца, каждая связка и сухожилие, каждый изгиб — всё предстаёт, словно выточенная самым умелым мастером статуя. Совсем не та, у которой покров светлее, а мышцы — более обтекаемые и плотные. Сонхва сухой и поджарый, утончённый и хлёсткий во многих смыслах, его рельефы манят совсем не потому, что за ними прячется сила. Скорее, наоборот. Потому что Сонхва хрупкий для своих близких, и мягкость его проявляется прямо сейчас в полной мере — когда он один на один с собой, занят исключительно собственным телом и мыслями. Когда он ставит ногу на невысокий пуфик, выглядя при этом грациозно до безобразия, и проминает мышцы голени, втирая в кожу очередное молочко. Трёт округлую косточку и переходит к стопе, меняя средство, а затем вытирает руки влажными салфетками и делает то же самое со второй ногой, — всё так же неторопливо и размеренно, покачиваясь в такт расслабляющему треку. — Почему ты не делаешь этого в ванной? Сонхва прикрывает глаза и делает вдох — то ли специально, то ли случайно, сейчас Сан отчего-то не может его прочитать. Спустя несколько секунд берёт ещё один флакон и, открыв крышку, выдавливает на ладонь средство обильно, чтобы после нанести его на грудь. По-прежнему неспешно, словно наслаждаясь каждым прикосновением. — Потому что мне нравится здесь. Тут моё безопасное пространство. — Но ведь так неудобно. — Ты издеваешься надо мной? — Сонхва опирается на туалетный столик и оборачивается через плечо. Его тело напряжено и снова выдаёт раздражение, но Сан, даже подмечая все эти изменения, чувствует лишь ещё большую потребность. — Я попросил тебя молчать, если ты хочешь остаться. — Но, хён, невозможно смотреть на тебя и молчать, — Сан встаёт с кровати. Подходит к наблюдающему за ним Сонхва со спины и ловит взгляд в отражении поверх его плеча. — Мне нужен был именно ты, а ты сейчас… — он накрывает ладони Сонхва, прижатые к столешнице, своими, встав позади него тесно-тесно. — Выглядишь как тот, с кем молчать рядом — высший грех. — Сан-а. Сан целует в сгиб плеча, переходя на шею. Кожа липкая от крема и пахучая, оставляет на губах жирную плёнку, что Сану никогда не нравилось — естественный запах и вкус человеческого тела всегда привлекали его больше всяких отдушек и масел, даже если под ними парни чувствовали себя лучше. Но сейчас ему плевать, потому что от этого Сонхва у Сана сейчас потечёт не только слюна, но и мозг — его хочется до трясучки. Его хочется взять и заласкать, хочется влить в вены вместо крови, хочется любить так крепко и сильно. Сан и правда голодный. — Ты такой красивый, Сонхва-я, — шепчет он, вжимаясь носом между лопаток, когда Сонхва изгибается от дразнящих касаний. — Ты… точно видишь, как я нуждаюсь в тебе сейчас, неужели всё равно выставишь за дверь? — Могу сделать это чисто из принципа, потому что ты нарушил обещание. Пальцы смыкаются вокруг запястий быстрее, чем Сан успевает подумать. Слова про обещание взрываются в мозге настырной искрой и вызывают тяжесть в желудке — как-то у Сана с обещаниями в последнее время совсем плохо, что бесит невероятно. Он, сдавливая руки Сонхва крепче, вжимается в него бёдрами. Мечтает, чтобы его чёртова пижама испарилась самым волшебным образом, потому что прямо сейчас ягодицы Сонхва — бархатистые от крема наверняка и медовые — творят с его воображением что-то невероятное. Ямочка на пояснице выделяется ярче, чем обычно, из-за падающего наискось света, и Сан уже представляет, как пройдётся по ней языком, чтобы затем скользнуть ниже. — Хочешь, чтобы я ушёл? — хрипя, спрашивает Сан. — Оставлять тебя одного, такого разнеженного и расслабленного, совсем не хочется, даже если ты пытаешься уколоть. — Я правда устал, Сан-а, — голос Сонхва дрожит вразрез его словам. Сан, ощущая небольшое раздражение, отпускает запястья и мнёт кожу, растирая, чтобы избавить от возможных болезненных ощущений. Его лёгкие поцелуи остаются на плечах и спине Сонхва невесомыми касаниями мотыльков, тогда как внутри Сана всё пышет и взрывается — уходить он совершенно не хочет. Однако и брать против воли тоже не в его стиле. — Хорошо, — он, сместившись вбок, целует Сонхва в челюсть. — Тогда… можно мне? — кивает на близстоящий флакон с молочком для тела и тянется к ней рукой. — Я помогу тебе совсем немного и уйду, — очевидная ложь щиплет язык. Он знает, что ещё минута рядом с Сонхва, от которого исходит жар, и маленькое, но ощутимое напряжение, — и Сан не сможет сдвинуться с места. И Сонхва знает тоже. Поэтому, чуть погодя, закрывает глаза и кивает. Сан растирает молочко между ладонями, согревая его, а затем осторожно дотрагивается до спины Сонхва — сверху вниз, от лопаток до поясницы, следуя по ряду ровных позвонков, продавливая их подушечками пальцев и ощущая, как податливо кожа сминается в складки. Ненавязчивая отдушка в косметике складывается в уже привычный запах Сонхва — не только его любимый парфюм, но и многочисленные крема, дезодорант, аромат плавящегося воска и мягкая сладость зубной пасты. Слюны во рту так много, будто Сан — самый настоящий цепной пёс, которого не кормили несколько дней, а теперь поставили перед ним миску с отборным кормом. Пальцы соскальзывают по копчику вниз совсем неосознанно. Лишь когда до рассеянного слуха Сана доносится тихий, абсолютно крошечный стон, он поднимает взгляд к зеркалу, в отражении которого Сонхва стоит, свесив голову между плеч, и покачивается еле заметно. Его влажная чёлка свисает на глаза, и Сан видит лишь прикушенную губу и то, как дрожит нависающая на лоб прядь волос. Интересно. Сонхва уставший — по его словам, — но напряжение его отнюдь не такое, какое Сан может наблюдать с первых рядов каждый божий день. Его тело — натянутая до треска нить, каждая мышца, которую Сан видит под золотистой кожей, кажется, скручена в спираль. Очень странное. И очень знакомое. Сан задерживает дыхание. Не встречая никаких недовольств и запретов, внимательно наблюдая за Сонхва и за тем, как его плечи сутулятся всё сильнее, он спускается пальцами глубже между ягодиц до тех пор, пока средний не достигает складок. Мокрых, горячих и растянутых. — О… — удивлённый выдох срывается с губ Сана, а брови приподнимаются. Сонхва же сгибает одну из рук и, теперь упираясь локтем в стол, дышит тяжело, так, будто бы ему становится трудно стоять. — Устал, Сонхва-я? Вместо ответа Сонхва опускается на второй локоть. Не поднимает головы, чтобы посмотреть на своё отражение, но, прогибаясь, вжимается ягодицами в бёдра Сана, отчего пальцы последнего проникают вглубь до самых костяшек. Ощущая, как по телу пробегают мурашки, Сан грузно вздыхает. Весь накопившийся голод концентрируется внизу живота и, расширяясь, давит на лёгкие. Кое-как растёртое по коже спины молочко забыто, потому что Сан припадает губами к ямочкам на пояснице и обводит их языком — плевать на крем и его химозное послевкусие. Сан вынимает пальцы медленно, а затем вводит их внутрь снова, успевая заметить, как колени Сонхва начинают дрожать и подгибаться. Такой же слабый перед самим собой, как и все остальные. — Хотел выпроводить меня, чтобы продолжить? — своё ехидство Сан даже не сдерживает. — Это что-то новенькое — у тебя шесть парней, а трахаешь ты сам себя. Занятно. — Ах, заткнись, — бормочет Сонхва, всё так же не поднимая головы. — Я просто хотел расслабиться, понятно? — И что же, никто из нас не может помочь тебе в твоём нелегком деле? Пальцы скользят, растягивая. Сонхва дрожит осиновым листом и дышит рывками, Сан с восторгом смотрит на его член, который напряжен настолько, что практически прижимается к животу. Сонхва чертовски возбужден, и Сану сейчас совершенно неважно, по какой причине — он довёл Сонхва или Сонхва довёл сам себя. — Когда я один, мой разум чист, — стон, перемешанный с глубоким желанием, срывается с губ Сонхва. — Я думаю только о себе и о том, что нравится мне. Могу делать всё, что захочу, и в том количестве, в котором мне требуется. А когда я с кем-то из вас, я думаю в первую очередь про ваши желания, и иногда это выматывает, понимаешь? Просто… немного, — он наконец запрокидывает голову, но его глаза плотно закрыты, — отдохнуть. Сан снова присаживается, чтобы прикусить Сонхва под ягодицей. Собственное возбуждение, что копится в груди и в животе яркими вспышками, гуляет на кончиках пальцев, всё ещё находящихся в Сонхва. Тот мычит коротко на каждый крошечный толчок, покачивается легко над столом, пока Сан медленно трахает его пальцами — по-настоящему медленно, неторопливо. Сгорая от влечения внутри себя и невидимого, но ощутимого пламени, идущего от Сонхва, Сан буквально заставляет себя остановиться. Невероятно сложно, нестерпимо сильно. Ощущая дрожь в ногах, он встаёт и, нависнув над Сонхва, целует его в шею под волосами — взмокшую, пахнущую маслами и кремом, мягкую. — Не думай обо мне, Хва-я, — на выдохе шепчет он. — Не думай обо мне, пока будешь наслаждаться собой, — он кладёт ладонь на горло Сонхва и сдавливает легко, чтобы притянуть к себе и поцеловать в щёку. — Смотри, — Сан чуть встряхивает Сонхва, вынуждая его открыть глаза. — Мой прекрасный, — всё ещё шёпотом, — нежный. Красивый. Не думай обо мне. Думай о себе и о том, чего ты хочешь. Их взгляды пересекаются. Буря в карих глазах Сонхва превращается в песчаную взвесь, когда Сан снова толкается в него пальцами и давит ими на мышцы. Приоткрытые губы, бывшие еще десять минут назад влажными и сочными, теперь выглядят пересушенной пустыней — Сан чувствует потребность испить их на вкус и насладиться сполна, но снова делает над собой усилие, давая Сонхва сделать выбор. Такая изнуряющая пытка, способная довести Сана до пика, если Сонхва прекратит сопротивляться. Секунды тянутся вместе с мышцами, которые Сан продолжает неспеша ласкать пальцами, по запястью, кажется, начинает течь смазка — становится понятно, почему Сонхва так отчаянно пытался сохранить своё право остаться наедине. Он весь распалённый до атомов, но не выжженный, только на половине пути к тому, чего старался достичь в стенах ванной комнаты. Сан бы на него такого тоже с удовольствием посмотрел — есть в этом что-то ещё более интимное, чем всё то, что происходит всегда между всеми парнями. Это как… изучение нового, хотя всё давным-давно изучено. Стирание очередных границ, которых, как уже хотелось думать, многие годы не существовало. Сонхва облизывает губы. Поднимается обратно на дрожащих руках, преодолевая хватку ладони на горле, и снимает патчи, чтобы просто бросить их на столик. Его тяжёлый взгляд буравит Сана, вымывает своими чернилами всё подчистую, оставляя только едкое, настырное, жгучее желание взять. Поворачивается лицом к нему, пальцы выскальзывают, но рука остаётся лежать на горячей ягодице, и Сан сжимает её пальцами, как и мечтал, чувствуя упругость карамельной кожи. — На колени. Сан ощущает себя… маленьким. Но не беззащитным и никчёмным, а таким, будто он действительно может влезть куда угодно и как угодно, и Сонхва одной лишь фразой обезоруживает, давая одновременно зелёный свет. Это не просьба. Приказ, бьющий по щеке наотмашь, вспарывающий нити внизу живота и не позволяющий не принять правила, о которых Сан так просил. Он опускается вниз, не отводя взгляда от жадных глаз Сонхва, колени упираются в кончики пальцев ног. Около щеки покачивается, блестя смазкой, член, но Сан не позволяет себе смотреть на него, понимая, что сорвётся быстрее, чем ему дадут разрешение. В тёплый запах крема для тела, свечи и множества других ароматов вмешивается ненавязчиво соль, в уголке рта собирается слюна, когда Сан представляет грузный вес члена на языке. Сонхва кладёт ладонь под челюсть Сана и приподнимает голову. — Можно. Сан припадает к пахучей коже и складкам в сгибе бедра живо и жадно. Зубы чешутся оттого, какой Сонхва открытый и властный, как цепляется за волосы и давит под подбородком, как дышит шумно на каждое касание языком к своему телу и как хочет отчаянно, но больше ничего не говорит, давая Сану волю. Всё внутри крошится и ломается от осознания, что сейчас Сонхва совсем другой, да и сам Сан, безусловно, тоже — обычно менее сговорчивый и мягкий он покорно следует за Сонхва, не противится ничему абсолютно, но мечтает, как чуть позже овладеет его телом в полной мере и присвоит снова, как всегда. Когда следы от ногтей и зубов — непозволительная для них роскошь — сходят по несколько дней, напоминая в красках о собственной жадности. Член давит на язык. Упирается в нёбо и мажет по губам солёную смазку, толкается за щеку головкой, вынуждая жмуриться, — вкусно, твёрдо и горячо во рту до дрожи, Сан выдыхает судорожно, слыша стон Сонхва сверху, а потом двигается вперёд, принимая глубже. — Расстегни рубашку. Слепо шаря по груди, Сан принимается дёргать за пуговицы — одну за другой до самого низа, пока не доходит до последней, и ему приходится открыть глаза обратно, когда он чувствует, как Сонхва стягивает ему рубашку с плеч, распахивая. — Не глотай, — Сонхва сжимает челюсть крепче, — ничего. Пусть стекает. Сан расслабляет горло. Даже крошечного движения хватает, чтобы спазм прошил желудок, а рот наполнился слюной — вновь, и теперь она, ничем не сдерживаемая, течёт по подбородку и тянется за членом, когда Сонхва отстраняется. В его глазах черным-черно, на лице — чистой воды наслаждение, когда он собирает влагу пальцами и толкается ими в рот Сана, проходясь по зубам и дёснам. Такой восхитительный. И такой одержимый. Сану интересно, сколько времени Сонхва провёл в ванной, ублажая себя, интересно, что именно тот делал, чтобы довести себя до такого состояния, — не кончил ведь, очевидно, что сейчас становится слишком явным, потому как его чувствительность Сан ощущает всем своим телом. Член снова доходит до горла, и на этот раз слюна капает на грудь первыми нитями — фантазия и воспоминания Сана безграничны, чтобы выдать самые яркие картинки. Не себя, но других в такой же ситуации — Минги перед ним на коленях в гостиной, Юнхо в его собственной спальне, Уён в гримёрке после финального прогона программы. Все, как один, голодные и нуждающиеся, требующие внимания к себе и своим потребностям. Сан редко может им отказать в себе и в своей пылкой алчности, да и зачем, когда все мысли только об этом? Все вместе они сходят с ума друг по другу, поэтому берут всегда столько, сколько возможно. Поставить бы ещё на колени Хонджуна, но с ним тяжелее совладать, потому что терпения Сана хватает далеко не на всех, а Ким Хонджун выводит из равновесия слишком быстро своей упёртостью и принципиальностью в некоторых вопросах. Не идёт на компромисс, который и Сан, в целом, соблюдать горазд не всегда. Сан, привыкший к податливости Минги и к его слабости, порой забывает, что другие проявляют упрямство по причине и без, и когда дело доходит до некоторых, срывается на самом старте, позволяя вить из себя верёвки. Такой странный, замкнутый круг, по которому с Ёсаном Сан ходит без остановки. — Раздражаешь, — выдыхает Сонхва, стискивая горло Сана пальцами. Тот поднимает слезящийся взгляд, пробегается косыми мазками по тазовым косточкам, рёбрам и ключицам, достигает глубоких опаловых глаз, чувствуя жжение в лёгких, когда Сонхва толкается глубоко и прижимает голову к лобку. — Думаешь о других, хотя должен принадлежать мне, м? — он опять покидает глотку Сана, а затем, сжав под челюстью и приподнимая навстречу, наклоняется к лицу. — Да, хён, — Сан жмурится, ощущая хватку в волосах, облизывает мокрые от слюны губы, тянется вверх, чтобы достать до таких манящих, безупречных губ Сонхва, мечтая о поцелуе. — Я не буду, — прислоняется щекой к сгибу бедра, когда понимает, что добраться до желанного тепла ему не дадут. — Не буду, — выдыхая, ластится кожа к коже и проводит кончиком языка по стволу члена. — Хва… У Сана, кажется, сдают нервы. Он всхлипывает шумно через нос, забитый слюной, Сонхва раздвигает щёки членом, входя медленно до самого основания, — и снова давит под челюстью, и снова замирает горячей плотью в горле, и снова двигается грубыми толчками, выбивая у Сана пол из-под ног. По груди к животу течёт слюна, пузырящаяся и густая, Сан слепо размазывает её пальцами по прессу, чувствуя прохладу, и мечтает, как обхватит колом стоящий в штанах член перепачканной рукой, чтобы помочь себе. Не сейчас, чуть погодя, когда кончики пальцев ног будут поджиматься от болезненного перевозбуждения, а в голове будут стоять чужие звонкие стоны. Сознание зыбкое, и глотку дерёт, пока по желудку прокатываются спазмы. Слюна льётся изо рта, Сан давится, когда Сонхва вжимает его лицом в себя и входит до упора, руки взлетают вверх по бёдрам и стискивают кожу крепко, останавливая. Пальцы раздвигают ягодицы и толкаются внутрь одновременно с тем, как Сонхва оттопыривает членом щёку. Сан закатывает глаза и стонет глухо, от пальцев по запястью течёт жар от Сонхва, тоже срывающегося на вскрики и рык. Уголки губ жгутся от натяжения. Кожа под чужими ладонями пульсирует, Сонхва держит под челюстью и за волосы крепко, пока Сан ласкает края растянутого входа подушечками пальцев, сгорая внутренне от каждого толчка в собственное горло. Сонхва разнузданный и свободный, двигается с оттяжкой, на кончике носа дрожит капля пота, но уже через мгновение она разбивается о лоб Сана. — М-м-м, — Сонхва мычит, кривя рот, хмурится. — Ты… Сан высовывает язык, когда Сонхва выходит полностью и шлёпает членом по губам. — Поднимайся. — Кое-как Сан разбирает в сбитом шёпоте. Колени отзываются болью, стоит Сану выпрямиться, Сонхва, не убирая рук с его шеи, целует голодно — вылизывает глубоко языком, цепляется за зубы, трахает буквально, не позволяя дышать, и стонет-стонет-стонет, повышая голос до скулежа. Его трясёт — и Сана вместе с ним. Он шарит руками по нагому телу, впитывает жар кожи Сонхва, чувствуя, как терпение лопается внутри, будто тетива. Сонхва делает шаг назад, врезается в туалетный столик, из-за чего многочисленные банки падают одна за другой, однако это игнорируется целиком и полностью — Сонхва присаживается на столешницу и поднимает ноги на пуфики с двух сторон от него, открываясь. — Сан-а… — взгляд Сонхва расфокусирован, будто он под кайфом. Дрожащая ладонь опускается между ног, обхватывает набухший член, но бросает тут же, соскальзывая вниз. Средний и безымянный пальцы раскрывают влажное, розовое нутро, от одного взгляда на которое у Сана коротит мозг. — Хочу кончить с тобой, — Сонхва тянет за ягодицы в разные стороны. — Не сдерживайся. Сан даже не снимает штаны. Лишь освобождает член от белья, шипя, когда резинка больно щёлкает по головке, собирает ладонью слюну с груди и размазывает грязно по стволу, смачивая. Сонхва откидывает голову, ударяясь о зеркало. Сан входит рваными толчками, не осторожничая, как и просили, потому что внутренняя поверхность бёдер горит и покалывает от узости Сонхва и его огня. Яйца поджимаются — Сонхва сдавливает собой крепко, в голове алое марево и концентрированное желание овладеть. Сан кладёт плашмя ладонь на низ живота Сонхва и давит. Каждый толчок прошивает руку колючими нитями, крошит что-то внутри Сана на мелкие камушки. Свободные пальцы ложатся на шею Сонхва, сжимая, Сан пригвождает его влажное от пота и кремов тело к столешнице, что бьётся ритмично о стену. Хорошо, что Минги... нет. Он вряд ли оценит такой перфоманс. Сонхва цепляется за края столика. Нижняя губа закушена, брови над сомкнутыми тесно веками сведены к переносице, волосы липнут ко лбу, обрамляя лицо тёмной вязью. Восхитительный в любом проявлении, словно божественное создание в саду Эдема. — Хён, — Сан наклоняется к Сонхва. Дышит тяжело в губы, опирается лбом на лоб и берёт жёстко, как мечтал. Темп быстрый, но скачущий, нестабильный, пылкий, от которого лёгкие и мышцы сводит. — Весь день я мечтал о тебе на своём члене, — впечатывается губами в ухо. — Весь. Грёбанный. День. С самого утра, ещё когда увидел на примерке твои блядские цепочки, — чуть ли ни рыча, Сан прикусывает мочку. — Думал, как было бы здорово этими цепями тебя опутать и поставить на колени посреди нашей гостиной, — он стонет, вбиваясь так глубоко, что Сонхва распахивает глаза. — Они бы все смотрели на тебя. Трогали. Говорили, какой ты бесподобный, — толчок, — потрясающий, — ещё толчок, — узкий. Такой горячий. Я мечтал взять тебя после Минги. Или после Юнхо. Или после них обоих — такого мокрого, растянутого, затраханного. — Перед глазами красные мушки. — Ты бы плакал и умолял меня остановиться, а я бы всё равно имел тебя, потому что именно так тебе и нравится, да? Когда ты без сил, и твой мозг отключается, — Сан срывается, чувствуя, как напряжение в нём скатывается в низ живота и давит. — Такой… слабый. Беззащитный. Отдающийся, как в последний раз. Безвольно жаждущий. — Сперма на каждом толчке хлюпает, потому что Сан из Сонхва не выходит, продолжая доводить и себя, и его. — Мой любимый хён, — губами к губам, скрадывая громкие стоны. — Моя драгоценная… Он вшёптывает последнее слово на ухо, зализывая его языком. Ощущает чужую дрожь и слышит почти что плач, понимая окончательно, что Сонхва сдался, — семя разливается тугими струями между животами, стекая по бокам, окрашивает золотистую кожу в перламутровый, что в свете торшера переливается мягким блеском. Мутная дымка в зрачках Сонхва становится всё гуще и гуще, с уголков глаз скатываются прозрачные слёзы. Он хватает ртом воздух резкими глотками, вздрагивая на каждом вдохе, грудь вздымается рвано, и плечи дрожат, отчего всё тело трясётся тоже. И Сан доволен, даже если Сонхва находится, кажется, на грани истерики. Надрывные выдохи и скривившиеся губы только это подтверждают. — Я отнесу тебя в ванную, м? — подхватив обмякшего Сонхва на руки, Сан прижимает его крепко к себе. — Я держу тебя, Хва-я, — добавляет он, когда чувствует, что Сонхва пытается обнять его за шею. — Сейчас помоемся, и я помогу тебе с твоим уходом. — Ты уже остался посмотреть один раз, — обессиленно ворчит Сонхва, но жмётся к груди Сана щекой податливо, словно домашний кот. — И где мы? — Вы дома, мать вашу, и я тоже. Сан спотыкается и чуть не вписывается в косяк вместе с Сонхва на руках, когда открывает дверь из спальни до конца и видит заспанное лицо Минги прямо перед носом. Недовольное, помятое и покрасневшее. Он стоит, скрестив руки перед собой, полуголый и заспанный, и Сан скользит по нему взглядом — не к добру совсем, потому что голода в нём ещё с лихвой. — Прости, Минги-я, — Сонхва тянется к нему, когда Сан проносит его мимо, и Минги, несмотря на возмущения мгновением назад, наклоняется для смазанного поцелуя в уголок губ. Сонхва задерживает ладонь на его щеке, словно безмолвно извиняясь повторно за шум. — Сан опять жаловался на свою кровать, пришлось утешать мальчика. — Что, второй раз за сегодня? Минги скептично поднимает бровь. Сан прикусывает язык, потому что краем глаза видит, как Сонхва испепеляет его косым взглядом снизу вверх. — Чхве Сан… — Животное. Фыркнув, Минги разворачивается на пятках. Сонхва начинает ворочаться в руках Сана, пока тот провожает взором другого своего парня — его широкую спину, ямочки на пояснице и низко сидящие пижамные штаны, которые в самую пору было бы сорвать и бросить в мусорное ведро, чтобы никогда и ни за что подобную красоту больше не прятать. Возможно, Сан лукавил самую каплю, когда говорил, что Минги, ушедший от него пару часов ранее, не дома. — Я правда соскучился по тебе, хён, — говорит он и целует Сонхва в губы, прежде чем тот успевает отвернуться. — И я тоже заслужил тебя, ясно? — У меня нет сил даже разговаривать с тобой, — Сонхва расслабляется, растекаясь в крепких объятиях Сана. — И не надо, я всё сделаю сам. Сан вновь прижимает свою хрупкую ношу теснее к груди и улыбается довольно сам себе. Он знает, что не сделал ничего плохого, — даже если на него сейчас дуются откровенно за такое наглое враньё. И Сонхва знает тоже.