Следы непрожитых мгновений

В пять лет Юнги узнал, что мир — это место, где боль может прийти из ниоткуда. Тот май был непривычно жарким. Младший из Минов сидел на ковре в гостиной, сосредоточенно собирая конструктор. Окно было открыто, и легкий ветерок доносил запах цветущей акации. Мама на кухне гремела посудой, напевая что-то негромкое. Мирная, ленивая суббота. Удар пришел внезапно. Мальчик не падал. Он не задевал острых углов. Но в следующую секунду его левое колено взорвалось такой острой, пульсирующей болью, что конструктор разлетелся в разные стороны. Юнги охнул, заваливаясь на бок, и из его глаз брызнули слезы. — Мама! — вскрикнул он, хватаясь за ногу. Женщина вбежала в комнату мгновенно, вытирая руки о передник. Она опустилась на колени перед сыном, ожидая увидеть содранную кожу или торчащую щепку. — Покажи, милый, где болит? — Юнги, всхлипывая, указал на коленную чашечку. Мама осторожно закатала его домашние шорты. Кожа была идеально гладкой. Ни покраснения, ни царапины. Только бледная детская плоть, которая выглядела совершенно здоровой. — Но оно... оно горит, мама! Как будто я упал на камни! — Она не стала смеяться или говорить, что ему показалось. Напротив, её лицо стало очень серьезным и бесконечно печальным. Она прижала сына к себе, поглаживая его по волосам, пока тот дрожал от фантомного ушиба. — Слушай меня внимательно, Юнги-я, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Где-то очень далеко или совсем близко... есть твой человек. Твой соулмейт. Он сейчас очень сильно ударился. — Мальчик поднял на неё заплаканные глаза, непонимающе хлопая ресницами. — Почему болит у меня, а не у него? — Потому что небеса решили, что ты достаточно силен, чтобы хранить его боль, — она грустно улыбнулась, целуя его в макушку. — Теперь это твоя тайна. Каждая его слезинка будет твоей. Каждый его шрам станет твоим. Через десять минут на колене Юнги начал медленно расцветать огромный фиолетовый синяк. Мальчик завороженно смотрел, как под кожей проявляется чужая неосторожность. В этот день он перестал бегать быстро. Он начал ходить медленно, глядя под ноги — не за себя, а за того, кто сейчас, возможно, весело смеялся где-то в другом конце города, даже не подозревая, какую цену за его смех платит пятилетний мальчик в тихой гостиной. Спустя несколько месяцев после того странного случая с коленом, жизнь Юнги превратилась в череду необъяснимых вспышек боли. Его отец, Чохон, часто хмурился, видя, как сын внезапно замирает посреди обеда, роняя ложку, или как на его предплечьях ни с того ни с сего расцветают багровые полосы, похожие на следы от веток. Мать, Суджин, лишь молча прикладывала лед к чистой коже сына, зная, что через час там обязательно проступит гематома. — Наш мальчик такой спокойный, — шептал отец по вечерам. — Почему же он выглядит так, будто каждый день воюет с невидимыми демонами? — Он не воюет, Чохон, — печально отвечала Суджин. — Он просто любит того, кого еще не встретил. Всё изменилось в один из солнечных выходных, когда Суджин объявила, что к ним в гости придет её давняя подруга по университету — госпожа Пак. Она недавно переехала в их район вместе с мужем и маленьким сыном. Юнги сидел на крыльце их дома, подтянув колени к подбородку. На нем была кофта с длинным рукавом, несмотря на теплый ветер — он уже начал стесняться синяков, которые не мог объяснить сверстникам. Когда к калитке подошла семья Паков, тишина двора взорвалась. — Юнги-я, познакомься, это Чимин! — воскликнула Суджин, выходя навстречу гостям. Из-за спины высокой и улыбчивой Мирэ выскочил комок чистой, необузданной энергии. Чимину было чуть меньше четырех, но казалось, что в его маленьком теле спрятан работающий на износ двигатель. У него были пухлые щеки, глаза-щелочки и копна непослушных волос. — Привет! — крикнул гость, даже не затормозив. Он не пошел к крыльцу, он полетел. Прыжок через клумбу, резкий разворот — и вот он уже несется к старой яблоне. Юнги наблюдал за ним с тихим ужасом. Для него каждое движение выглядело как потенциальная катастрофа. — Чимин-а, осторожнее! — крикнула Мирэ, но в её голосе не было привычного материнского страха. Она обернулась к Суджин и негромко добавила: — Он у нас удивительный ребенок. Совсем не чувствует боли. Падает, ударяется, встает и бежит дальше. Врачи говорят — редкий порог чувствительности. Но я-то знаю, Суджин... где-то по этой земле ходит маленький святой, который забирает его слезы себе. Юнги вздрогнул. Эти слова эхом отозвались в его груди. В этот момент Чимин, решивший, что качели — это слишком скучно, попытался запрыгнуть на низкую каменную кладку забора. Его нога соскользнула. Юнги почувствовал это еще до того, как тело Чимина коснулось земли. Острая, пульсирующая боль прошила его левую ладонь, словно по ней полоснули наждачной бумагой. Мин вскрикнул, непроизвольно прижимая руку к груди и пряча её в складках одежды. Сердце забилось в горле. А Чимин? Чимин просто перекувырнулся, вскочил на ноги и, даже не взглянув на содранную ладонь, на которой не было ни капли крови, заливисто рассмеялся. — Смотрите, как я умею! — крикнул он, снова бросаясь к забору. Юнги сидел, бледный как полотно, чувствуя, как его ладонь начинает гореть всё сильнее. Он посмотрел на свою руку: кожа была целой, но он чувствовал каждую песчинку, которая «впилась» в плоть Чимина. Через пару минут на ладони Юнги начали проступать красные точки — точечные кровоподтеки, в точности повторяющие рисунок содранной кожи младшего. — Ты в порядке, Юнги-я? — Чимин подбежал к нему, остановившись в паре шагов. Он смотрел на старшего с искренним любопытством. — Почему ты такой грустный? Пойдем прыгать! Юнги поднял взгляд. Перед ним стоял его личный «ураган». Мальчик, который жил в мире без боли, потому что эта боль транслировалась прямо в тело Юнги. Глядя в эти сияющие, беззаботные глаза, Он впервые почувствовал не злость, а странную, щемящую нежность. — Я не могу прыгать, Чимин-а, — тихо ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал от уходящей боли. — Кто-то же должен следить за тем, чтобы ты не улетел слишком далеко. — Чимин склонил голову набок, не понимая смысла слов, но широкая улыбка снова осветила его лицо. Он протянул свою «чистую» ладонь Юнги. — Тогда просто смотри, ладно? Я буду прыгать очень высоко! Весь вечер Юнги «собирал» на себя последствия чужих игр. К моменту, когда гости ушли, у него ныло плечо, горела коленка и чесался локоть. Он лежал в своей кровати, а Суджин осторожно мазала его плечо успокаивающим кремом. — Это он, мама? — прошептал Юнги, закрывая глаза. — Похоже на то, сокровище, — Суджин поправила одеяло. — Он очень живой мальчик. Тебе будет непросто. Юнги коснулся своей ладони, где запеклись мелкие капли его собственной крови, просочившейся сквозь поры из-за силы чужого удара. Он вспомнил смех Чимина. «Пусть прыгает», — подумал он, засыпая. — «Пока я могу чувствовать это за него, пусть он никогда не узнает, что такое боль». Юнги еще не знал, что эта детская клятва станет его личным проклятием и величайшим даром на ближайшее время. Шли годы, и разница между мальчиками становилась всё более пугающей. К шести годам младший из них превратился в маленькую легенду двора — «супер ребенка», который мог упасть с велосипеда на гравий, проехаться по нему открытыми участками кожи и встать с широкой, обезоруживающей улыбкой. — Смотрите! — кричал он, демонстрируя друзьям свои абсолютно чистые, нежно-розовые локти. — Ни капельки не больно! Его сверстники завидовали, называя его супергероем, но дома, за закрытыми дверями семьи Пак, царила иная атмосфера. Мирэ, мать этого «чудо-ребенка», с каждым днем становилась всё бледнее. Она видела, как сын, не зная страха, лезет на самые высокие ветки старого дуба, и каждый раз, когда он соскальзывал, её сердце обрывалось. Но не от вида ран на теле сына — их никогда не было. Её ужасала тишина. Однажды вечером, когда на улице зарядил холодный осенний дождь, в доме Паков произошло то, что навсегда лишило ребенка иллюзии его «суперсилы». Он пытался помочь матери на кухне, решив самостоятельно нарезать яблоки для пирога. Острый нож соскользнул с гладкой кожуры и с силой прошелся по указательному пальцу. Мальчик замер, глядя на свою руку. Глубокий разрез был отчетливо виден, но из него не вытекло ни капли крови, а кожа вокруг раны не покраснела. Он не почувствовал даже малейшего укола. — Мама, смотри, — тихо позвал он, протягивая руку. Мирэ обернулась, и её лицо мгновенно исказилось от ужаса. Она выронила полотенце и бросилась к сыну, хватая его за кисть. Но она не искала бинт. Она смотрела в окно, в сторону дома Минов, который виднелся через дорогу. — О боже... Опять, — прошептала женщина, и в её глазах заблестели слезы. — Чимин-а, что же ты делаешь... Ему же сейчас так больно. — Мальчик нахмурился. Его губы дрогнули. — Кому «ему», мамочка? Мне ведь совсем не больно! Это круто, правда? — Мирэ опустилась на колени перед сыном, крепко сжимая его плечи. Её голос дрожал от сдерживаемого плача. — Нет, родной. Это не круто. Это страшно. Каждый раз, когда ты так неосторожен, где-то там твой соулмейт кричит вместо тебя. Твоя кожа чистая, потому что он забирает всю кровь себе. Ты понимаешь? Ты не супергерой. Ты просто перекладываешь свою боль на того, кто тебя любит больше жизни, даже не зная тебя. В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял бледный Чохон. Он не сердился, его взгляд был полон бесконечной усталости и сочувствия. — Мирэ, у тебя есть сильное обезболивающее? — тихо спросил он. — Наш Юнги... он просто сидел за фортепиано, и вдруг у него из пальца брызнула кровь. Рана глубокая, он почти потерял сознание от неожиданности. Маленький виновник трагедии стоял в тени коридора, прижимая свою «здоровую» руку к груди. Слова матери и вид измученного соседа ударили по нему сильнее, чем любой физический ушиб. Он впервые осознал, что его беззаботность — это валюта, которой расплачивается кто-то другой. По ночам он плакал в подушку, шепча в темноту: — Прости меня... пожалуйста, прости. А через дорогу, в своей комнате, старший из друзей чувствовал, как его подушка намокает от соленой влаги. На его лице не было слез — его глаза были сухими. Но щеки жгло от чужого, транслируемого через пространство горя. Он чувствовал эту детскую вину так ясно, словно она была его собственной. Юнги перевернулся на другой бок, прижимая ладонь к забинтованному пальцу, который всё еще ныл. — Глупый, — прошептал он, обращаясь к невидимому в темноте другу. — Не плачь. Мне не больно, если ты улыбаешься. Но тишина между ними становилась всё тяжелее. С каждым годом шрамов на теле одного становилось больше, а чувство вины в душе другого росло, превращая их связь в запутанный узел из физической муки и морального истощения. К десяти годам Юнги научился быть тенью. Его движения стали скупыми, почти механическими, а лицо — непроницаемой маской. Он привык, что его тело — это карта чужой неосторожности, и каждый новый день приносил свои «отметки». Но то, что произошло в конце ноября, не шло ни в какое сравнение с обычными ссадинами. У Чимина начались странные боли в спине. Точнее, болей он не чувствовал — он просто начал странно сутулиться и бледнеть. Мирэ и её муж, движимые нехорошим предчувствием, потащили сына по врачам. Диагноз прозвучал сухо: доброкачественное образование, которое начало давить на нервные окончания. Нужна была срочная, хоть и плановая операция. — Мы всё вырежем, — успокаивал хирург, похлопывая восьмилетнего пациента по плечу. — Ты даже не заметишь. Проснешься — и всё будет позади. Ты ведь у нас сильный, верно? Мальчик лишь вымученно улыбнулся. Его пугало не само вмешательство, а то, что произойдет за стенами больницы. В тот вечер, перед госпитализацией, он столкнулся с другом во дворе. Юнги выглядел ужасно: под глазами залегли темные тени, пальцы мелко дрожали, когда он пытался застегнуть куртку. — Ты заболел? — тихо спросил младший, подходя ближе. Ему хотелось коснуться плеча друга, но он одернул руку, боясь причинить физическую боль, которая, как он уже знал, всегда находит адресата. — Просто не выспался, — отозвался Юнги, не поднимая глаз. — Подготовка к экзаменам в музыкалке. Ничего страшного. — Мне завтра будут что-то вырезать на спине, — прошептал Чимин, и его голос сорвался. — Мама говорит, это пустяк. Но я боюсь за него. За того, кто... ну, ты понимаешь. Хён, если бы ты его встретил, ты бы сказал ему, что я не хотел? Что я правда старался быть аккуратным? Юнги наконец поднял взгляд. В его глазах отразилось такое количество затаенной нежности и обреченности, что младшему стало холодно. — Он знает, — просто сказал старший. — Он не злится. Иди домой, скоро стемнеет. На следующее утро Чимина ввезли в операционную. Ему надели маску, и мир подернулся сладковатой дымкой. Он заснул в абсолютном покое, не чувствуя, как скальпель касается его кожи. В это же самое время, в двух кварталах отсюда, Юнги сидел на уроке математики. Внезапно его спину прошила такая яростная, ледяная боль, что он не успел даже вскрикнуть. Перед глазами всё вспыхнуло белым. Ему показалось, что кто-то вонзил раскаленный лом прямо между лопаток и медленно ведет его вниз, рассекая мышцы и сухожилия. — Юнги? Тебе плохо? — голос учителя доносился словно из-под воды. Мин попытался встать, но ноги подкосились. Он рухнул на пол, захлебываясь беззвучным криком. Из его носа хлынула кровь — сосуды не выдержали шока. В глазах темнело, но сознание отказывалось отключаться, заставляя проживать каждый миллиметр разреза, каждое наложение шва. Его выворачивало наизнанку от фантомного запаха спирта и собственной крови, которая начала пропитывать школьную рубашку сзади. Когда его привезли домой на машине скорой помощи, Суджин, уже ждала его. Она знала. Она видела, как Мирэ уводила своего сына в больницу, но она до последнего надеялась, что в этот раз пронесет. — Мой мальчик... мой бедный мальчик, — шептала она, разрезая рубашку на спине сына. На бледной коже, прямо вдоль позвоночника, расцветала длинная багровая полоса. Кожа не была разрезана металлом, но она лопалась сама собой, имитируя рану того, кто лежал под наркозом. Кровь сочилась медленно, густо. Юнги лежал на животе, вцепившись пальцами в простыни, и его зубы стучали. — Ему... ему уже лучше? — прохрипел он, когда боль наконец начала тупеть, сменяясь изнуряющим жжением. — Операция закончилась, — Суджин осторожно приложила стерильную марлю к его спине. — Мирэ написала, что он открыл глаза. Ему совсем не больно, Юнги. Он улыбается. — Хорошо. Это... это самое главное. — Ребенок закрыл глаза и впервые за утро слабо улыбнулся в ответ. Спустя неделю Чимин прибежал к дому Минов. Он был полон сил, на его спине красовался лишь аккуратный медицинский пластырь, под которым скрывалась идеально гладкая кожа без единого рубца. Он ворвался в комнату к Юнги, который всё еще не выходил в школу, оправдываясь «сильным гриппом». — Хён! Посмотри, я как новенький! — Чимин задрал футболку, демонстрируя чистую спину. — Врачи сказали, я феноменально быстро восстанавливаюсь. Представляешь? Даже шрама не осталось! Юнги сидел за столом, накинув на плечи плотную домашнюю кофту. Он чувствовал, как свежая, еще розовая кожа под одеждой чешется и тянет при каждом движении. Тот шрам, который «не остался» у Чимина, теперь навсегда принадлежал Юнги. Он будет носить его всю жизнь — длинный, рваный след чужого спасения. — Здорово, — тихо отозвался старший, не оборачиваясь. — Видишь, я же говорил, что ты сильный. Тебя ничто не берет. — Да... — Чимин вдруг замолчал, и его радость померкла. — Значит, тому парню тоже не было больно? Раз у меня нет шрама, значит, и у него нет? Как думаешь, Юнги? Мама говорит, что шрамы остаются только тогда, когда кожа повреждена. А у меня она... как у младенца. Юнги медленно повернулся к нему. На его губах играла та самая странная, мудрая улыбка, которая так часто пугала Чимина. — Наверное, ты прав. Твой соулмейт — счастливчик. На нем, должно быть, нет ни единого следа от этой операции. Чимин облегченно выдохнул, не замечая, как Юнги непроизвольно поморщился, когда плотная ткань кофты задела чувствительный рубец между лопатками. Догадка, на мгновение мелькнувшая в голове младшего — о том, почему хён так внезапно «заболел» именно в день операции — была тут же отброшена. Ведь Мин был здесь, он улыбался, и он не был тем измученным «сосудом для боли», которого Чимин рисовал в своем воображении. Юнги был просто Юнги. Его лучшим другом, который всегда носил закрытую одежду просто потому, что ему так нравилось. К девяти годам Чимин окончательно запутался в тишине собственного тела. Его детское восхищение своей «неуязвимостью» сменилось грызущей паранойей. Он чувствовал себя призраком, который ходит по земле, не оставляя следов, в то время как где-то в этом же мире жил человек, ставший его живым щитом. Эта тишина пугала. Мирэ всё чаще заставала сына за странным занятием: он подолгу рассматривал свои ладони, словно ожидал, что на них проступит скрытый текст. — Почему он молчит, мам? — спрашивал он, когда они сидели на кухне. — Если ему так больно из-за меня, почему он не подаст знак? Не закричит так громко, чтобы я услышал? Может… может, его нет? Может, связь оборвалась, и я просто один? — Ты не один, Чимин-а, — Мирэ печально гладила сына по волосам. — Просто он, должно быть, очень сильный. Или очень напуган тобой. Но младшего такой ответ не устраивал. В его голове созрел план — отчаянный и жестокий, как это бывает только у детей, столкнувшихся с экзистенциальным одиночеством. Он решил подать сигнал. Написать письмо, которое невозможно не прочесть. В тот вечер Юнги, которому исполнилось одиннадцать, сидел в своей комнате за партитурой. Его пальцы, длинные и тонкие, замерли над бумагой. Он чувствовал странное беспокойство — не боль, а щекочущее чувство тревоги, исходящее от соулмейта. Такое случалось, когда Чимин замышлял очередную шалость. В это же время в соседнем доме младший закрылся в ванной. Он достал небольшое лезвие от канцелярского ножа, которое прятал в пенале. Руки дрожали, но решимость была непоколебимой. «Если ты существуешь, ты это почувствуешь. Ты посмотришь на свою руку и поймешь, что это я», — подумал он. Он прижал металл к внутренней стороне левого предплечья. Одним резким, глубоким движением он вывел букву «ㅊ». Первая буква его имени. Его клеймо. Его крик. Чимин смотрел на рану. Ему не было больно. Совсем. Кровь не текла ручьем — она просто лениво заполнила вырезанную борозду, оставаясь неподвижной. Кожа вокруг не пульсировала. Он чувствовал себя так, будто рисует фломастером по пластику. — Ну же… отзовись, — прошептал он, глядя на часы. Через дорогу, в тихой комнате, Юнги вскрикнул так, что из кухни прибежала Суджин. Он схватился за левую руку, и его лицо мгновенно стало пепельным. — Юнги! Что случилось?! — Мальчик не мог ответить. Его левое предплечье горело, словно в него впился раскаленный провод. Боль была острой, режущей, точной. Он сорвал рукав домашней кофты и замер. Прямо на глазах у матери под кожей начала проступать алая линия. Она изгибалась, пересекалась с другой, образуя четкий символ. «ㅊ». Кровь начала просачиваться сквозь поры, пачкая светлую ткань. — Это он сделал специально, — прохрипел Юнги, кусая губы до крови, чтобы не разрыдаться от этого предательского, осознанного удара. — Он ищет меня, мама. — О господи, — Суджин быстро принесла перекись и бинты. — Но зачем так жестоко? Юнги смотрел на букву, которая теперь навсегда была выжжена на его теле чужой рукой. Боль начала тупеть, превращаясь в пульсирующее жжение. Он понимал мотив. Он знал, что его маленький друг сходит с ума от неизвестности. Но именно в этот момент Юнги принял решение. — Я не покажусь ему, — твердо сказал он, позволяя матери забинтовать руку. — Почему, сынок? Он ведь так хочет тебя найти. — Если я приду к нему сейчас, он всю жизнь будет смотреть на меня и видеть только свои ошибки. Он будет бояться дышать рядом со мной. — Юнги посмотрел на бинт. — Я буду молчать. Пока он не вырастет. Пока он не поймет, что любовь — это не только боль. На следующий день Мин вышел во двор в плотном черном напульснике на левой руке. Чимин уже ждал его там, он выглядел лихорадочно возбужденным. Его глаза бегали по сторонам, он заглядывал в лица проходящих мимо соседей, пытаясь уловить хоть тень страдания. Когда Юнги подошел ближе, младший мгновенно уставился на его руки. — О, хён, новый стиль? — Пак указал на напульсник, и в его голосе промелькнула тень подозрения, смешанная с надеждой. Юнги спокойно поднял руку. — Да, запястье потянул на репетиции. Преподаватель сказал носить фиксатор, чтобы связки не перенапрягать. Слишком много Шопена в этом месяце. Чимин сник. Его плечи опустились. Юнги говорил так обыденно, так уверенно, что вера младшего в то, что соулмейт где-то рядом, снова дала трещину. — Понятно, — буркнул он, отпихивая ногой камень. — А я вот порезался вчера. Случайно. Даже шрама не будет, представляешь? — Повезло тебе, — тихо ответил старший, чувствуя, как под черной тканью напульсника нестерпимо зудит свежая, глубокая буква «ㅊ». — Ты действительно особенный, Чимин-а. Пак смотрел на своего друга и в очередной раз отбрасывал мысль о нем. Юнги был слишком близким, слишком понятным. Он был константой. А соулмейт… соулмейт представлялся Чимину кем-то далеким, загадочным и, скорее всего, ненавидящим его за каждый оставленный рубец. Юнги смотрел на расстроенного ребенка и чувствовал, как его собственное сердце сжимается. Теперь у него на теле была метка. Клеймо, которое он будет прятать годами, чтобы однажды, когда они оба будут готовы, позволить Чимину прочесть это «письмо» до конца. Прошло больше чем четыре года. Шестнадцатилетний Юнги стал мастером маскировки, превратив свою одежду в непроницаемый панцирь. Пока его сверстники в разгар душного сеульского лета щеголяли в майках, он упорно носил плотные лонгсливы или свободные рубашки, застегнутые на все пуговицы. — Юнги-я, ты же сваришься! — сокрушалась Суджин, когда сын собирался на встречу с друзьями в тридцатиградусную жару. — На тебе лица нет от этой духоты. — Мне комфортно, мам, — коротко бросал он, поправляя неизменный черный напульсник на левом запястье. Он не врал — жара была ничем по сравнению с тем, что могло произойти, если бы кто-то увидел его предплечья. Тело Юнги теперь напоминало атлас чужих приключений. Синяки на ребрах от того, что Чимин неудачно вписался в дверной проем, ссадины на коленях, которые младший получал, забывая о гравитации. Но самым сложным испытанием стали танцы. Пак в свои четырнадцать открыл для себя контемпорари. Его тело, когда-то просто гиперактивное, обрело грацию, но цена этой красоты целиком ложилась на плечи Юнги. В тот день Мин сидел на трибуне в танцевальном зале, делая вид, что читает книгу. На самом деле он следил за каждым прыжком младшего. Чимин был великолепен: он летал, кружился, падал на колени и замирал в драматических позах. — Смотри, хён! — крикнул он, запыхавшийся и сияющий. — Этот переход получается идеально! Я вообще не чувствую усталости в ногах! «Зато я чувствую», — подумал Юнги, ощущая, как его собственные икры сводит тяжелая, свинцовая судорога. Он незаметно сжал зубы, чтобы не выдать себя. Каждое жесткое приземление Чимина на паркет отдавалось в костях тупой, ноющей болью. После репетиции они вышли на улицу. Солнце нещадно палило. Чимин, мокрый от пота, стянул футболку, обмахиваясь ею как веером. Его торс был идеальным — фарфоровым, гладким, без единого пятнышка, несмотря на то что пять минут назад он с размаху падал на бедро во время связки. — Фух, ну и жара! — Чимин обернулся к другу. — Хён, ну серьезно, сними ты это худи. Ты же сейчас в обморок упадешь. У тебя даже губы посинели. — Я просто… мерзляк, — Юнги постарался придать голосу уверенности, хотя в глазах у него темнело от перегрева. — Особенности организма. Чимин подошел ближе, прищурившись. В его взгляде промелькнуло то самое раздражение, которое часто возникало в последнее время. Ему казалось, что Юнги отгораживается от него какой-то невидимой стеной. — Ты вечно во всем черном и закрытом, — проворчал младший, вытирая пот со лба. — Знаешь, девчонки в школе говорят, что ты прячешь татуировки или… — он запнулся, и его голос стал тише, — или что ты соулмейт какого-нибудь маньяка, который тебя бьет. Юнги горько усмехнулся про себя. «Маньяк» сейчас стоял прямо перед ним, сверкая белозубой улыбкой и искренне переживая о его здоровье. — Глупости, — ответил старший. — Просто я не люблю солнце. Оно раздражает мою кожу. — Странный ты, — вздохнул Чимин, снова натягивая футболку. — Мой соулмейт, наверное, такой же, как и ты. Ну, чересчур спокойный. Я вчера на танцах так бахнулся об пол плечом, что искры из глаз посыпались. И знаешь что? Тишина. Никакого ответа. Мама говорит, что если бы он был рядом, он бы хоть как-то дал знать. А он просто молчит. Юнги посмотрел на правое плечо Чимина. Он знал, что завтра утром на его собственном плече расцветет огромный черно-синий кровоподтек. Прямо там, где у Пака сейчас была чистая кожа. — Может, он просто не хочет тебя пугать? — тихо спросил Юнги. — Представь, если бы он появился перед тобой весь в шрамах и сказал: «Это всё из-за тебя». Ты бы смог спать спокойно? — Чимин замер. На мгновение в его глазах отразился неподдельный ужас. — Нет. Я бы, наверное, сошел с ума от вины. — Вот видишь, — Юнги поправил рукав, плотно закрывая запястье с «клеймом». — Значит, он всё делает правильно. Он бережет тебя. Они пошли в сторону дома. Мин шел чуть медленнее, прихрамывая на правую ногу — последствия утреннего растяжения Чимина. Младший же скакал впереди, напевая какую-то мелодию, абсолютно свободный от физических страданий. Глядя на его легкую походку, Юнги чувствовал, как внутри него разливается тепло, перекрывающее любую боль. Его «длинные рукава» были не тюрьмой, а щитом. И пока он мог носить эту тяжесть в одиночку, Чимин имел право оставаться этим сияющим, беззаботным ребенком, для которого весь мир был танцевальной площадкой, а не полем боя за собственное тело. Танцевальный класс напоминал теплицу: панорамные окна пропускали закатное солнце, которое золотило пылинки, танцующие в воздухе вместе с учениками. Юнги сидел в самом дальнем углу на банкетке, уткнувшись в блокнот с нотами. Для всех он был просто верным другом, который ждал младшего с репетиций, чтобы вместе пойти домой. Никто не догадывался, что для старшего каждый этот час был физическим испытанием на выносливость. Чимин в центре зала отрабатывал сложную связку из современной хореографии. Он был воплощением легкости: прыжок, мягкий перекат через плечо, резкий подъем. — Еще раз, Пак! Больше экспрессии в падении! — командовал хореограф. Младший послушно возвращался в исходную позицию. Он снова взмывал в воздух и с глухим стуком приземлялся коленями на жесткий паркет. Звук удара эхом отдавался в ушах Юнги, но настоящая волна боли накрывала его через секунду. Под плотной тканью джинсов коленные чашечки старшего словно вспыхивали жидким огнем. Юнги судорожно сжимал карандаш, ломая грифель, и закусывал губу так сильно, что чувствовал металлический привкус крови. «Дыши, Юнги. Просто дыши. Это закончится через двадцать минут», — повторял он про себя, не сводя глаз с сияющего лица друга. Чимин не чувствовал боли от ударов об пол. Его кожа оставалась фарфоровой, дыхание — ровным. Он лишь недовольно морщился, если движение выходило недостаточно эстетичным. В какой-то момент музыка стихла, и объявили десятиминутный перерыв. Чимин, тяжело дыша, направился к Юнги. Его майка прилипла к спине, а на щеках играл здоровый румянец. — Хён, ты видел? — он плюхнулся рядом, едва не задев плечом Юнги, который непроизвольно отпрянул. — Тот прыжок... я как будто парю! Удивительно, правда? Другие ребята жалуются, что у них колени в синяках, а у меня — посмотри! — Чимин задрал штанину трико, демонстрируя абсолютно чистые, ровные колени. — Как будто я вообще не касаюсь земли. Иногда мне кажется, что мой соулмейт — какой-нибудь атлет или боксер. Раз он переносит всё это и до сих пор жив. Юнги выдавил из себя слабую улыбку, стараясь сидеть максимально неподвижно. Каждое движение рядом вызывало микро-колебания воздуха, которые раздражали его «горящую» кожу. — Наверное, — тихо ответил он. — Тебе повезло, что он такой выносливый. — Знаешь, — Чимин вдруг посерьезнел и понизил голос, — я иногда специально падаю чуть жестче. Ну, знаешь... чтобы проверить. Вдруг он откликнется? Вдруг он разозлится и как-то даст о себе знать? Тишина сводит меня с ума, хён. Это так несправедливо — быть здоровым, когда кто-то за это платит. Рука Юнги в напульснике непроизвольно дернулась. Внутри него боролись два чувства: нестерпимое желание сорвать с себя всю одежду, показать эти истерзанные колени и закричать: «Хватит! Перестань проверять мою прочность!», и бесконечная, тихая нежность, которая заставляла его молчать. — Не делай этого, Чимин-а, — парень посмотрел ему прямо в глаза. — Не ищи боли там, где её нет. Твой соулмейт молчит не потому, что ему всё равно. А потому, что его самая большая мечта — чтобы ты танцевал и не оглядывался. Пак замер, пораженный глубиной голоса старшего. На мгновение ему показалось, что в глазах напротив отразилась та самая боль, о которой они говорили, но Юнги быстро отвел взгляд, делая вид, что увлечен новой мелодией в блокноте. — Ладно, — буркнул младший, вставая. — Пойду дорепетирую. Осталось всего пара прогонов. Когда музыка снова заполнила зал, Юнги прикрыл глаза. Он чувствовал, как на его лодыжках начинают проступать мелкие красные точки — лопнувшие капилляры от неудачного приземления в последней связке. Он был его тенью. Его безмолвным громоотводом. И пока Чимин кружился в свете софитов, Юнги был готов сгорать в этом огне, лишь бы этот танец никогда не прекращался. В один из дождливых вторников школьная жизнь перевернулась. В параллельном классе появился Чонгук — атлетичный парень с ослепительной улыбкой и талантом к рисованию, который мгновенно стал центром притяжения. Для Чимина этот новичок стал воплощением всего, что он искал. — Хён, ты видел его? — восторженно шептал танцор, пока они сидели в школьной столовой. — У него на руках столько мозолей от карандашей и турника. А ещё у него вечно разбиты костяшки пальцев — он занимается боксом. Старший меланхолично ковырял палочками в рисе, стараясь не морщиться. Сегодня утром его друг, в порыве энтузиазма на репетиции, врезался плечом в балетный станок. Теперь под черной толстовкой музыканта пульсировал огромный, наливающийся синевой ушиб, мешающий даже глубоко дышать. — И что с того? — негромко отозвался пианист, поправляя воротник, чтобы скрыть покрасневшую кожу на шее. — А то! — глаза младшего лихорадочно блестели. — Представь, если это он. Он такой... живой. У него постоянно что-то болит, он вечно в пластырях. Вчера он подвернул ногу на физкультуре, и я почувствовал странное тепло в груди. Мне кажется, это знак. Юнги подавил горький вздох. «Странное тепло» в груди друга было просто эмоциональным всплеском, в то время как сам он в момент того падения Чона едва не вскрикнул от резкой судороги в лодыжке. Но он молчал. Он всегда молчал. Следующие недели превратились в пытку. Музыканту приходилось часами выслушивать подробности о том, как «идеальный Чонгук» в очередной раз поцарапал руку об забор или обжегся горячим латте. Младший порхал вокруг новичка, принося ему лед и бинты, искренне веря, что проявляет заботу о своем соулмейте. — Знаешь, — признался Чимин однажды вечером, когда они возвращались домой, — я вчера решился. Когда он порезал палец бумагой в библиотеке, я подошел и просто положил свою руку на его. Сердце старшего пропустило удар. Его собственная ладонь в тот момент заныла, имитируя тонкий порез бумагой — мерзкая, зудящая боль. — И что? — выдавил он из себя, чувствуя, как внутри всё выгорает от этой несправедливости. — Он улыбнулся и сказал, что ему совсем не больно, когда я рядом, — мечтательно произнес младший. — Хён, это ведь оно? Связь работает? Он не чувствует боли, потому что я его соулмейт? Пианист остановился, глядя на закатное небо. Ему хотелось закричать, сорвать напульсник и показать ту самую букву «ㅊ», которая сейчас горела огнем от обиды. Ему хотелось объяснить, что Чонгук не чувствует боли просто потому, что порез бумагой — это пустяк для боксера. А истинная причина его «обезболивания» сейчас стоит рядом, кусает губы и прячет изуродованное шрамами тело под слоями хлопка. — Если тебе от этого легче, пусть будет так, — тихо ответил он, ускоряя шаг. — Ты какой-то странный в последнее время, — бросил ему в спину младший. — Будто совсем за меня не рад. Неужели ты не хочешь, чтобы я наконец нашел его? Чтобы эта тишина в моей жизни закончилась? Старший не обернулся. Он лишь плотнее запахнул куртку, чувствуя, как фантомная боль от чужой влюбленности режет сердце куда глубже, чем любые лезвия. Он был готов нести на себе каждый синяк этого «урагана», но осознание того, что его жертву приписывают другому — веселому парню с пластырями на костяшках — было самым тяжелым шрамом, который когда-либо появлялся на его теле. Разочарование не приходит мгновенно. Оно просачивается в сознание по капле, как холодная вода сквозь щели в старом зонте. Для танцора вера в то, что его судьба — это улыбчивый боксер с параллели, стала спасательным кругом. Он буквально светился, когда видел Чонгука в школьных коридорах, и каждый раз старался оказаться рядом, когда тот в очередной раз обдирал костяшки о боксерскую грушу. — Сегодня на тренировке он разбил губу, — шептал младший, прижимаясь к плечу своего молчаливого друга-музыканта после уроков. — И я... я клянусь, хён, я почувствовал вкус крови во рту. Это ведь оно? Связь наконец-то проснулась во мне? Пианист медленно повернул голову, глядя на восторженного парня. На самом деле «вкус крови» был лишь самовнушением, порожденным сильным желанием наконец-то перестать быть «пустым». Настоящий же металлический привкус во рту ощущал сам Юнги — его собственная нижняя губа подрагивала, а внутри нее медленно набухал болезненный кровоподтек, зеркально отражая травму Чонгука. — Наверное, — сухо ответил старший. — Тебе виднее. Вечер того дня обещал стать решающим. Школьный день подходил к концу, и на заднем дворе, скрытом тенями старых деревьев, танцор наконец набрался смелости. Он позвал Чона «поговорить». Музыкант, движимый мазохистским любопытством и невыносимой тревогой, стоял за углом спортзала, скрытый сумерками. — Чонгук-и, — голос дрожал. — Я думаю, что мы связаны. Я чувствую, когда тебе больно. И я хочу, чтобы ты знал: я готов нести это за тебя. — Боксер удивленно поднял брови, вытирая пот со лба. На его лице играла привычная полуулыбка. — Связаны? Ты о соулмейтах? Ну, может быть. Ты милый, Чимин-а. В этот момент Пак решился на проверку, которая должна была поставить точку. Он взял руку Чонгука в свою, переплетая пальцы, и с силой ударил кулаком по кирпичной кладке стены. Это был осознанный, резкий удар. Тишина, последовавшая за этим, была оглушительной. Танцор замер, глядя на свои пальцы. Ему не было больно. Вообще. Его рука осталась идеально гладкой, лишь пара пылинок прилипла к коже. Он поднял глаза на Чона, ожидая увидеть на его лице облегчение — ведь «боль должна была уйти к паре». Но тот лишь вскрикнул, резко отдергивая руку. — Эй! Ты чего творишь?! Больно же! — Боксер тряс ушибленной кистью, его лицо исказилось от самой настоящей, земной боли. Он смотрел на Чимина как на сумасшедшего. — Ты зачем стену бьешь? Думаешь, я железный? У меня завтра соревнования, придурок! Чонгук развернулся и, ворча что-то про «странных танцоров», зашагал прочь, баюкая пострадавшую руку. Пак остался стоять один в темноте. Его мир рушился. Если Чонгуку было больно, значит... значит, связи нет. Значит, все эти «знаки» были лишь плодом его воображения. А за углом спортзала Юнги медленно сползал по стене на землю. Его правая кисть горела так, словно по ней проехал грузовик. Пальцы онемели, а костяшки начали стремительно синеть и опухать, хотя он даже не касался камня. Боль была такой силы, что перед глазами поплыли черные круги. — Глупый... — прохрипел музыкант, кусая губы, чтобы не выдать своего присутствия стоном. — Зачем же так сильно... Он слышал, как младший всхлипнул там, за углом. Как он в ярости еще раз пнул стену — и новая волна боли в лодыжке едва не заставила Юнги потерять сознание. Старший сидел в пыли, прижимая изувеченную руку к груди, и слушал плач того, ради кого он превратил свою жизнь в бесконечный госпиталь. Ему было жаль разбитых надежд друга, но еще больше ему было жаль самого себя — человека, чья любовь была настолько велика, что он готов был терпеть даже удары, нанесенные ради другого. В ту ночь танцор пришел домой в полном отчаянии. А музыкант полночи просидел в ванной, накладывая тугую повязку на распухшую кисть и гадая, сколько еще «проверок» выдержит его измученное тело, прежде чем тайна сорвется с его губ вместе с криком боли. Атмосфера в доме Минов была густой, как недоваренный кисель. За столом сидели две семьи, связанные годами дружбы и одной общей, разрывающей сердце тайной. Мирэ и Чонсок привели сына на традиционный субботний ужин, но радости в глазах взрослых не было. Чимин, всё еще подавленный после инцидента с Чонгуком, сидел поникший, ковыряя палочками в тарелке. Он резко отодвинул стул, чтобы дотянуться за водой, и ножка стула с противным скрежетом проехалась по полу. Юнги, сидевший напротив, едва заметно дернулся. Его лицо на мгновение исказилось, а пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Он прикрыл глаза, делая глубокий вдох, словно проглатывая острую спицу, прошедшую через позвоночник. — Хён, ты чего? — буркнул младший, заметив странную заминку друга. — Опять голова болит? Ты в последнее время какой-то дерганый. — Всё нормально, — глухо отозвался музыкант, не открывая глаз. — Просто не выспался. Извините, я, пожалуй, пойду к себе. Нужно закончить аранжировку. Он поднялся медленно, почти по-стариковски, придерживая правую руку, которая после «проверки у стены» всё еще была забинтована под рукавом свитера. Как только дверь его комнаты закрылась, младший тоже вскочил. — Я пойду прогуляюсь, — бросил он родителям. — Хочется подышать. Дома душно. Дверь хлопнула. В гостиной воцарилась тяжелая тишина. Мужчины вскоре ушли в кабинет обсудить рабочие дела, и на кухне остались только две женщины. Суджин и Мирэ смотрели на недоеденный ужин, и у каждой в глазах стояли слезы. — Суджин-а, я больше не могу, — Мирэ закрыла лицо руками, и её плечи задрожали. — Ты видела? Чимин просто дернул стулом, а твой сын едва не вскрикнул. Это становится невыносимым. Мой мальчик живет в блаженном неведении, он считает себя «пустым», он мучается от одиночества... а Юнги... Юнги медленно умирает у нас на глазах, собирая на себя каждый его вдох! Мать музыканта тяжело опустилась на стул напротив подруги. Её руки, привыкшие перевязывать чужие раны на теле собственного сына, мелко дрожали. — Я знаю, Мирэ. Я вижу это каждый день. Вчера я стирала его рубашку, и на спине снова проступила кровь — там, где у твоего сына шрам от операции. Кожа Юнги истончилась. Она помнит всё. — Так зачем?! — Мирэ сорвалась на шепот, полный отчаяния. — Зачем мы молчим? Я хочу подойти к нему сейчас, встряхнуть и сказать: «Посмотри на него! Это он! Тот, кого ты ищешь, сидит в соседней комнате и глотает таблетки, чтобы ты мог танцевать!». Чимин должен знать. Он должен остановиться. — Нет. Не смей. — Суджин резко протянула руку и накрыла ладонь подруги своей, сжимая её до боли. — Но почему?! — вскрикнула Мирэ. — Это жестоко по отношению к обоим! — Потому что это его выбор, — голос был твердым, как гранит, хотя глаза оставались влажными. — Юнги взял с меня клятву. Он сказал: «Мама, если Чимин узнает сейчас, его жизнь закончится. Он перестанет танцевать. Он перестанет смеяться. Он будет видеть во мне ходячее обвинение. Он будет касаться меня только из чувства вины, а не из любви. А любовь из жалости — это самая страшная боль, которую я не смогу перенести». Мирэ замерла, пораженная этими словами. На кухне слышалось только тиканье настенных часов. — Он любит его так сильно, что готов сгореть дотла, лишь бы Чимину было тепло, — продолжала Суджин, вытирая слезу. — Юнги ждет. Он верит, что наступит момент, когда сердце Чимина само всё поймет. Без наших подсказок. Без давления. Он хочет, чтобы первое касание, которое разрушит это проклятие боли, было осознанным. Не ради спасения соулмейта, а ради самого Юнги. — Но он же не железный... — прошептала мать младшего, глядя на закрытую дверь комнаты музыканта. — Что, если он сломается раньше, чем Чимин проснется? — Тогда мы будем рядом, — ответила Суджин. — Но мы не имеем права отнимать у него эту жертву. Это его способ любить. Женщины замолчали. За окном в сумерках виднелась фигурка младшего, который бесцельно пинал листву во дворе, абсолютно «чистый», абсолютно здоровый и бесконечно одинокий в своем неведении. А за стеной, в полумраке комнаты, старший лежал на кровати, свернувшись калачиком, и баюкал свою распухшую кисть, шепча в пустоту имя того, ради кого он согласен был молчать еще целую вечность.