Не жалею

Non, rien de rien

Non, je ne regrette rien

Car ma vie

Car mes joies

Aujourd'hui

Ça commence avec toi

Édith Piaf

Слезам не было предела. Горькие слёзы — слёзы поражения. Каори жмурилась, иногда приоткрывая отчаянные глаза, и не видела ничего, кроме тумана: в нём смешались жёсткие волосы тренера Соноко Накано, дымчато-синие стены у выхода на лёд и режущая глаза белизна льда. Она слышала только громкий, вечно радостный голос комментатора — ему ведь неважно, за кого радоваться. Для Каори статус был безразличен. Она просто хотела достичь вершины — вполне возможной для неё в этом сезоне, последнем. Выходя со льда, она уже понимала масштаб катастрофы из-за одного несчастного прыжка. Давно наученная быстро считать баллы, чтобы даже на льду сообразить, куда прицепить недоделанный аксель, Каори знала: ей хватило бы и одинарного, чтобы переиграть американку. Каори выпуталась из объятий Накано, безуспешно пытаясь совладать с собой: она крепко прижала к векам ладони в перчатках, как будто силилась затолкать влагу за глазные яблоки. Но рыданья выплавлялись из души, и японка не переставала судорожно всхлипывать. Отняв ладони, она мутно заметила движение около десятка объективов в свою сторону. При мысли о том, что уже сейчас придётся что-то говорить, оправдываться и оформлять это всё в угловатый английский, Каори изнутри одолела жгучая волна ужаса. Она отступила на шаг и врезалась спиной в шершавую стену. За неимением другого пути, она отвернулась от всего мира. Сакамото знала, что скоро они всё равно настигнут её, окружат и станут измываться вопросами. А она не могла думать ни о чём, кроме единственного прыжка, отделившего её от вершины. Внезапно тёплая ладонь легла между её лопаток. — Отойдите, пожалуйста. Я неясно выражаюсь? Вы совсем не различаете границ? — отчётливо зазвучал среди белого шума в ушах Каори знакомый английский голос. И этот голос тихо сказал совсем рядом с ухом: — Никого не будет, всё хорошо. Они — там, ты — здесь. Вторая ладонь мягко опустилась на плечо и, нежно проведя до локтя, резко отдёрнулась. Эмбер Гленн широко взмахнула рукой, как крылом, чертя границу между Каори и репортёрами. — Вы издеваетесь? Слепые, чёрт возьми? Эмбер оглянулась на подрагивающие плечи с сожалением: перед ней была соперница, «ураган» Каори Сакамото, которая своими широкими прыжками давно шла к золоту Олимпиады. Она уже касалась его металлической глади подушечками пальцев, когда сорвалась. И она уж точно была недостойна унижения перед жёлтой прессой. А Гленн никогда не шла на сделки со своими принципами. Позже она видела, как Каори уверенно вышла на лёд. На лице, стянутом солёными дорожками, уже светилась широкая улыбка. Эмбер неотрывно следила за ней со своего пятого места, недостойного пьедестала, забывая про свою ужасную короткую программу, мысли о которой разъедали её изнутри каждую свободную минуту. Улыбка японки сверкала сильнее золота на шее у Алисы Лью, с ней она снова была простодушна и непобедима. И Гленн тоже улыбнулась, чувствуя причастность.

***

На Чемпионат мира ехали те, кто не договорил на Олимпиаде. Каори и Эмбер как раз были такими. Поэтому они обе не удивились, заметив друг друга на тренировочном льду. Сакамото приветливо кивнула ей, скользя мимо, и Гленн улыбнулась в ответ. После своей короткой Эмбер ещё долго не могла наладить дыхание и сфокусировать взгляд. Руки ходили ходуном. После провала короткой программы на Играх это выступление стало её триумфом над собой. Когда началась вторая половина программы, она наконец почувствовала электрический заряд на кончиках пальцев. Последний раз такое посещало её на далёком Гран-при. Она знала, что за ней будет катать Каори. Сакамото сосредоточенно стояла у бортика спиной и сверлила противоположный край угольными зрачками. Наконец тренер толкнула её между лопаток, и японка размашисто въехала на лёд. Эмбер могла поклясться, что видела слёзы на её глазах, когда она исполняла вращение. Каори в этот раз летала надо льдом, уверенная в каждом движении, ведомая самим чувством. Она заходила на огромные прыжки почти без подготовки и перелетала тройной лутц едва ли не на полкатка. Величественная музыка, её прощание, как нельзя лучше подходила Сакамото сегодня: она, вечно смешливая и улыбчиво жмурящаяся в камеру, на льду превратилась в сгусток чувства — величественного и по-доброму печального. Каори говорила «пока», на последнем аккорде застывая с высоко поднятой головой и такой счастливой улыбкой, какой Эмбер никогда не встречала. Компоненты должны быть на высоте, с азартом подумала Эмбер, выдохнув, когда Каори со льда врезалась в объятья своего тренера. И она была права: компоненты Каори превзошли результаты участниц не только этого Чемпионата — таких баллов Гленн, кажется, вообще не видела раньше. По итогам короткой программы Каори была первой, Гленн — третьей. В микст-зоне проводилась пресс-конференция. Эмбер опасливо метнула взгляд на Сакамото, но сейчас та пребывала в наилучшем расположении духа и даже с удовольствием отвечала на вопросы. Её спрашивали о завершении карьеры, значимости последнего сезона, давлении на Олимпиаде. И кто-то спросил её и Эмбер одновременно про длину соревновательного пути между ними, ведь ещё юниорами они соперничали уже целых тринадцать лет назад. Сначала вопрос перевели Каори, и Эмбер, улыбаясь от уха до уха, слушала её японскую речь, не понимая ни звука. Потом переводчик озвучил ответ Сакамото на английском: «Да, время пролетело быстро, эти тринадцать лет я имею в виду. И все эти годы мы были способны соревноваться между собой. Я очень ценю ту атмосферу, что мы создали среди фигуристок. Считается, что карьера фигуристок обычно короткая, но, по-моему, мы, я и Эмбер, доказали, что продолжительность возможна в нашем виде спорта. И я очень рада быть здесь сегодня с ней». Гленн часто-часто закивала, подтверждая каждое слово. — Если честно, я думала о том же, — бегло заговорила она. — Мне кажется, мы с Каори стали отличным примером здорового и долгого соперничества между фигуристами мирового стандарта. И... Все эти годы я идеализировала её... И быть с ней здесь, — она запнулась, формируя разбегавшиеся мысли. — Последние годы соревнований были очень-очень напряжёнными и волнительными. Я помню, как пересматривала её произвольную из Пекина около миллиона раз, — Эмбер нервно заправила выбившуюся из причёски прядь за ухо, — и каждый раз восхищалась ей всё сильнее. На соревнованиях среди этих людей, в особенности с Каори, мы фактически росли вместе, и видеть то, как совершенствуются другие из года в год, всегда было для меня стимулом работать усерднее. Мне кажется, — она ладонью указала на Каори, — в наших федерациях мы обе проявляем некие лидерские качества, что помогло, так сказать, взрастить новое поколение фигуристок. Это отлично и для Японии, и для Штатов. Каори поняла из речи Эмбер лишь пару слов, но Гленн говорила так искренне и красиво, всё время улыбаясь и обращаясь глазами к Сакамото, что японка сердцем почувствовала доброту её высказывания. Да и она действительно знала её больше десятка лет, поэтому угадать эмоцию не составило труда. Инициатором одного из вопросов стала японская пресса: — Это вопрос для Эмбер. Эмбер, ты стала популярна в японских соцсетях из-за твоего поведения на Играх, когда ты закрыла Каори от камер, пока она плакала. О чём ты думала в тот момент, почему ты поступила именно так? Гленн ответила незамедлительно: — В тот момент я особо не думала. Просто, когда я рыдала после своей короткой программы, люди тыкали мне в лицо камерой, — она изобразила нечто свободной от микрофона рукой, — и это было не самое лучшее чувство. Я решила, что они подошли слишком близко, и я считаю, это их работа — знать, когда интервью актуально, а когда стоит остановиться. Мы люди, и мы не в реалити-шоу, мы не подписывались сниматься на камеру. Мы здесь, чтобы делать свою работу в качестве фигуристов. Я не считаю, что сделала нечто экстраординарное, это была обычная порядочность. У меня разрывалось сердце, и меня наверняка поймёт Моне, — она повернулась к Каори и Моне, — ведь она тоже утешала Каори. После проката и так очень тяжело прийти в себя, а когда вокруг камеры, это почти невозможно. В общем, я за порядочность, — усмехнулась Эмбер, понимая, что уже наговорила слишком много. Иногда ей было сложно остановиться. Она увидела тёплые, немного смущённые глаза Сакамото и опустила голову, чувствуя, как загораются щёки. Каори ответила на вопрос со своей стороны, после чего её слова снова перевели: «Я считаю, что Эмбер сделала многое для спорта. И это даже не про Олимпиаду: на каждом соревновании она оказывает поддержку, всегда подбадривает меня, хвалит и создаёт очень мирную атмосферу, что заставляет меня почувствовать себя сильнее...» Каори обернулась к Эмбер и заметила её грозящуюся лопнуть от радости улыбку. «...У нас не принято в спорте сильно сближаться во время соревнований, но, как мне кажется, Эмбер перечеркнула этот стереотип. Я вижу в ней человека, готового помочь окружающим в любую секунду. И, я думаю, в этом мы с ней похожи, потому что я тоже всегда готова помочь и поддержать. Я очень ценю Эмбер как друга». За то время, что говорил переводчик, Сакамото ещё пару раз наблюдала за реакцией Гленн на свои слова, и та каждый раз прижимала ладони к сердцу и всячески показывала, что уже едва ли не плачет. И в самом деле было заметно, как увлажнились её ресницы и чуточку размазалась тушь. Эмбер ещё раз пять душевно поблагодарила Каори за приятные слова. Гленн нагнала её после конференции в коридоре: японская фигуристка шла медленно, ловя наслаждение от тяжёлой усталости в ногах после колоссального напряжения. — Эй, — неловко обратила на себя внимание американка, — ты как? — Супер, — просто ответила Каори и показала палец вверх. Уставшего от бесконечного потока вопросов мозга хватало лишь на ёмкие формулировки. — Спасибо тебе за то, что было на Играх, — она нашла ладонь Гленн своей и легонько сжала пальцами. — Ты просто спасла меня. Эмбер небрежно махнула рукой. — Пресса не знает границ. У них нет чувств, только хороший материал, — она вздохнула. — Я просто представила себя на твоём месте, и... Это просто невыносимо. Гленн не заметила, как ладони сами сжались в кулаки. — Да, — согласилась Каори, по взгляду и напряжённым рукам Эмбер поняв больше, чем по словам. Они постояли в этой странной, но спокойной тишине ещё пару секунд. Потом Эмбер сделала выдох и мимолётно коснулась плеча Сакамото, после чего двинулась дальше. Только бросила через плечо: — До пятницы! — Увидимся, — запоздало ответила японка скрывшейся за поворотом американке. От места прикосновения мурашки разбежались по всему телу.

***

Каори была уверена, что челюсти у Эмбер Гленн сейчас сжаты чуть ли не до хруста: её произвольная покатилась к чертям с размазанным тройным сальховом. Потом полностью разбитый каскад... То, после чего комментатор уже подытожил: «Кажется, медаль упущена». Снова. Когда музыка оборвалась, Гленн так и осталась на льду, пытаясь остудить резко заболевшую голову проклятым холодом. Каори видела, как Эмбер врезается лбом в холодную твердь, и всё сильнее сжимала оборку платья. Эмбер поднялась, зажмурила глаза, чтобы не видеть, как люди поддерживают её, хотя она испортила всё, что только могла, и, бессильно раскланявшись, сошла с арены. Сакамото ещё больше уверилась: сегодня ей нужно победить. «Да, не пришлось даже одного номера посидеть в креслице лидера, — усмехнувшись, подумала Эмбер, когда увидела свои баллы. — А так хотелось». Хотелось. Неужели опять что-то в районе «5–6»? Ведь первые прыжки были идеальны! Лёгкий триксель, совершенный каскад... Всё шло как по маслу, её тело перетекало из одной формы в другую, из воздушного уверенного прыжка в плавное скольжение. Потом, видимо, на радостях разогналась — вот и получай разваленный сальхов. Тогда в глазах вся арена пошла пятнами, но она по наитию продолжала, ведь остановка на льду — это смерть. Голова остыла, но болеть не перестала. Глаза неприятно слезились: к проигрышу, к разочарованию в себе невозможно привыкнуть. Эмбер думала, что когда-нибудь завоюет все возможные медали и, довольная собой, уйдёт. Она переживала различные метаморфозы: меняла прыжки, стиль катания, взрослела, подстраивалась, раскаляла себя добела и ковала заново, но все медали мира так и не поддались ей. Эмбер Гленн двадцать шесть, и она хочет уйти, но не может — без «достойного» конца карьеры. «Каори Сакамото», — разнеслось по арене, и Эмбер, шмыгнув носом, протёрла рукавом олимпийки влажные глаза. Сакамото заранее поставила точку в карьере — все знали это, — а произвольная на чемпионате мира станет её последним словом. Каори, собранная и серьёзная, по обыкновению стояла спиной к тренеру и взирала на холодную гладь, как полководец. Губы Соноко Накано прошептали ей в шею нечто особенно важное, и ладонь врезалась меж лопаток мощнее обычного. Японка расторопно объехала лёд и неожиданно поднесла судьям кусочек ткани, наверняка сорвавшийся с чьего-то костюма: любая мелочь могла стать решающей в этот раз. Она замерла посреди льда, и музыка началась. Эмбер затолкала все мысли глубоко в сознание и приковала взгляд к Каори, исполняющей произвольную программу в последний раз. Гленн мучительно любила первую часть этого номера с резкими ударами, на которые Сакамото заходила на свои гигантские мощные прыжки. И каждый раз, когда Каори готовилась прыгать, внутренности будто скручивало в плотный комок, потому что Эмбер лучше кого-либо знала это чувство перед взлётом. je ne regrette rien Каори Сакамото была неподражаема. Ни один её прокат не был похож на предыдущий, и в каждом она сама была другой, уникальной, оригинальной. Сегодня вечером она была возвышенной, величественной и уже взрослой — только что ставшей такой, но уже взрослой. Это было в её выражении лица, в плавности движений рук и бескомпромиссном знании: я всё могу. Она завоевала каток. И Каори не жалела ни об одном проигрыше, никогда долго не переживала о цвете медали. Для неё это было вторичным. Она всё время стремилась к точности и красноречию конька. Каори не жалела о том, что уходит. Она уходила красиво. И спустя пару секунд после того, как сердце Эмбер ухнуло от последнего прыжка, музыка замолкла. И вот лицо Каори засияло от безграничного счастья широченной улыбкой, а из глаз покатились радостные слёзы. Гленн заметила, как с её щеки упала солёная капелька, и неаккуратно провела ладонью по векам, не заботясь о сохранности стрелок. Она, поддаваясь всеобщему порыву, громко захлопала фигуристке, докрасна разбивая ладони друг о друга. Каори не хотела сходить со льда. Так бы и объезжала его до потери сознания, собирая по кругу улыбки и смех людей и смахивая всё новые и новые слезинки с ресниц. Случайно она наткнулась взглядом на Эмбер, хлопающую сильнее любого зрителя, и помахала ей. Так, будто Гленн осталась там, на берегу, а Каори всё дальше отплывала на корабле в неизведанное. Это прошло, когда она наконец ступила на нескользящую поверхность и врезалась в объятья тренера, окропившую ткань платья на плече счастливыми слезами. И вот она снова ждёт своих баллов, как ждала миллион раз, и снова это невероятное ощущение холода в животе. Она радуется своей оценке, как ребёнок, как может только Каори Сакамото — самая непосредственная фигуристка. Она вновь превзошла себя: поставила рекорд по компонентам, четвёртый раз завоевала титул чемпионки мира. Каори Сакамото не разглядывала золотую медаль — просто чувствовала её вес в руках и улыбалась каждому в арене, всей Японии и Эмбер Гленн, не перестающей аплодировать.

***

Каори издалека заметила высокую фигуру в отельной зоне отдыха их этажа. Светловолосая девушка склонилась перед автоматом с газировкой и осматривала его со всех сторон, шипяще чертыхаясь. Потеряв терпение, она выпрямилась и пнула бесчувственную железяку ногой. — Воу, Эмбер, — Каори взметнула руки вверх в качестве мирного жеста и улыбнулась. — Не бей его, он ни в чём не виноват. Эмбер чуть не подпрыгнула от неожиданности, и её золотистые в свете оранжевого заката волосы небрежно упали на плечи, когда она встряхнула головой. — О мой бог, ты меня напугала, — она прикрыла глаза. — Отель почти пуст. Я думала, вы тоже ушли на обозрительную экскурсию. — После вчерашней шумихи мне нужен день тишины. — Ясно. Гленн вернулась к созерцанию застрявшей банки колы, тяжким вздохом ознаменовывая свой проигрыш. Сакамото стояла, прислонившись к стене спиной, со скрещенными на груди руками. — Нужно наклонить его. Эмбер неверяще усмехнулась. — Ты серьёзно? — Попробуй. Эмбер наклонила автомат — совсем чуть-чуть — и банка с глухим стуком упала в приёмник. Она выпрямилась с торжествующим видом, подняла колу и протянула её Каори. — Держи. Это твоя победа. Каори покачала головой, но улыбнулась и взяла банку. Их пальцы встретились на холодном металле, и ни одна не убрала руку первой. — Слушай, — сказала Эмбер, и в её голосе вдруг исчезла вся обычная уверенность. Она смотрела куда-то в сторону, на ковёр в холле, на свои кроссовки, на что угодно, только не на Каори. — Я знаю, что ты уходишь. После этого сезона. И я просто… я хотела сказать, что… Она замолчала, и в тишине стало слышно, как работает вентиляция под потолком. — Что? — мягко спросила Каори. — Что мне жаль, что мы не сделали этого раньше. Не познакомились по-настоящему, — Эмбер наконец подняла глаза. В них было что-то очень уязвимое, совсем не похожее на ту спортсменку, которая заслоняла Каори от камер в Милане. — Не знаю. Глупо звучит. Каори смотрела на неё долгих три секунды. — Не глупо. Мы тринадцать лет пересекались на соревнованиях, но только сейчас впервые говорим вот так, — Сакамото отвела взгляд в пол. — Есть над чем задуматься. Эмбер гипнотизировала банку колы, теплеющую между их ладонями. Она медленно сильнее переплела пальцы на холодном железе с горячими пальцами японки. Это чувство ещё рано было называть дружбой, оно вообще было ещё слишком малым, чтобы назвать его чем-то большим, чем «знакомство». Но в Эмбер так сильно трепыхалось что-то... что-то... — Ты будешь скучать? — спросила она. — По льду? Каори много думала об этом в течение всего сезона: о бесконечном соперничестве и стремлении вперёд и вверх, о литрах слёз и миллионах улыбок, о тренерах и хореографах, ставших ближе родителей, и команде, превратившейся во что-то вроде большой дружной семьи... Об олимпийском серебре, которое иногда жгло изнутри, и тёплой руке на спине, в которой Каори нуждалась тогда больше всего на свете. — Конечно, — закивала она. — Такого чувства полёта не испытаешь больше нигде. Но я его никогда не забуду. Гленн качнула головой, будто такого ответа и ждала. — Может, — несмело начала Эмбер, не давая себе времени на сомнения, — отвяжемся наконец от этой колы и пройдёмся по Праге? Сакамото подняла брови в удивлении, но переняла банку из оттаявших пальцев американки. — Я не знаю, мы ведь... — Из разных федераций? — Гленн фыркнула. — Брось. Иногда нужно отпускать это всё и делать вид, что ничего этого не существует. Не японка с американкой, дружба наций и прочий бред, — она закатила глаза, — а мы с тобой, знакомые уже тысячу лет и не гулявшие за руку ни разу. Эмбер сама испугалась своей напористости, но Каори только понимающе улыбнулась. — Ладно, пойдём. Когда они спустились с крыльца, Каори протянула перед Эмбер раскрытую ладонь. Та в нерешительности уставилась на неё и замедлила шаг. — Ты же сказала за руку! — смеясь, объяснила японка. — Я знаю, Эмб, ты не бросаешь слов на ветер. Гленн почувствовала, как мощно где-то под лёгкими забились крыльями десятки бабочек, и осторожно взяла Каори за предложенную ладонь. Они вновь слегка ускорили шаг. — Как тебе их язык, Каори? — поинтересовалась Эмбер, едва прошла мимо пожилая пара чехов, о чём-то оживлённо дискутирующих. — Смешной, — на её щеках заиграли ямочки. — Мне и английский до сих пор таким иногда кажется, особенно когда ты быстро говоришь, — она коротко усмехнулась, — я понимаю только половину, и получаются очень странные предложения. Но чешский, — она с трудом выговорила шипящий звук, — ещё более смешной. С этими «шче», «ш», «ч», — Сакамото нелепо попробовала повторить интонацию чехов. — Это просто невозможные звуки для меня! Когда она завершила свою пламенную тираду, они обе уже едва сдерживали смех. — Ты потрясающая, — прерывисто дыша, вымолвила Эмбер. — Обещаю впредь говорить помедленнее, — она торжественно поклонилась. — Спасибо. Ценю это, — чтобы не выпускать руку Эмбер, Каори осуществила традиционный японский жест благодарности с поклоном одной рукой. — Научишь меня парочке иероглифов? — Mochiron! — на японском ответила Каори, и они обе опять захохотали. Нос Гленн щекотал запах набухающих почек и молодой травы. Только не это, подумала она, аллергия, только не сейчас. И громко чихнула. — Будь здорова! — тотчас отреагировала Каори. Эмбер спешно утёрла сразу же заслезившиеся глаза. — Спасибо. Сейчас будет казаться, что я плачу, — предупредила она. — Но это всего лишь моя аллергия на цветение. — О, — округлила рот Сакамото. — И так каждую весну, — поджала губы Гленн. А весна в Праге была особенная: ещё немного подмораживало, но всё вокруг уже набиралось живого сока, томившегося всю зиму в недрах земли. Зимняя серость уже треснула, и небо уже на протяжении недели было чистым-чистым; на робком, ещё прохладном солнце уже мог загореть нос за долгую дневную прогулку. Прощальные лучи забавно играли на черепице зданий, которая всегда отличала чешскую столицу. В воздухе звенело предвкушение пышного цветения яблонь и сирени, чей аромат уже копился в упругих почках. Эмбер набирала полные лёгкие весенней свежести и, выдыхая, казалось, плакала. Аллергия не мешала наслаждаться весной и обществом Каори, трепетно сжимающей её руку. — Ты меня куда-то целенаправленно ведёшь? — спросила Сакамото. — Не-а, — дёрнула плечом Гленн. — Насколько я знаю, мы идём к центральной улице. Может, там будет что-нибудь интересное. — Тут везде колорит, — сказала Каори. — Посмотри на эти фасады и черепицу. Всё такое... разноцветное, тёплое и игривое, — японка сощурила глаза, и Эмбер подумала, что она отлично вписывается в этот городок. — И люди здесь добрые, весёлые, только немного робкие. — Согласна. Зал был очень поддерживающим. Гленн переводила взгляд с коричнево-оранжевой черепицы на забавную, в тон крышам, кладку под ногами, потом на необычные ставни окон, непохожие на итальянские, на их переплетённые пальцы и, наконец, на лицо Каори, на которое легла тень задумчивости. Сейчас она была похожа на себя перед первым шагом на льду, и Эмбер боялась спугнуть тишину между ними. Но её нарушила Сакамото: — Эмбер. Я не могу не спросить: а ты остаёшься? На льду остаёшься? Вопрос уплотнил воздух. Американка закусила губу. — Честно? — она с сомнением взглянула на собеседницу. — Не знаю. Я уже ничего не знаю. Я бы хотела уйти, как ты уходишь сейчас, но для этого нужно уметь принимать долговременные решения, а я для этого не приспособлена, — она криво улыбнулась. — Может, стоило уйти в закат ещё после Гран-при во Франции, но... Я просто не могу поставить точку. Я уже старовата для всего этого, — шутливо прокряхтела она, — а остановиться смелости не хватает. Так и буду. Может, хоть один рекорд побью — по возрасту. Тонкие губы Каори растянулись в понимающую улыбку, и она медленно кивнула. — Мне тоже было нелегко. Но я просто поняла, что не прыгну выше головы и больше тройного акселя. Что ты чувствовала, когда смотрела, как я катаюсь под Сару Брайтман и Эдит Пиаф? Эмбер поджала губы и с щемящей грустью посмотрела на Каори покрасневшими глазами — и от аллергии, и от горечи. Сакамото приняла этот взгляд за ответ. — А у меня слёзы стояли целыми тренировками. Но было красиво, величественно, — она улыбнулась воспоминаниям, — торжественно — всё, как я мечтала. — А ещё у тебя получилось взять медаль. Не какую-нибудь — золото! — Не с первого раза, Эмбер. Эмбер остановилась и порывисто сжала Каори в объятьях, как хотела ещё тогда, когда на японку охотились десятки камер, но побоялась, смутилась, забыла, что она дерзкая, раскованная, «свободная» американка. Забыла, потому что Каори была совсем другой. Она открывала в Эмбер детскую, запертую в душе застенчивость, юную чувствительность и пристрастие к слезам от чужих смешных, но самых искренних слов. С Каори она становилась ранимой, ещё юной Эмбер, какой всегда становилась на льду после провального проката. — Твоя улыбка, — прошептала она Сакамото на ухо. — Твоя настоящая радость за других, когда ты могла бы озлобиться на весь свет... Ты сияла сильнее медали любого цвета. И я никогда этого не забуду. Она отстранилась первой, потому что боялась, что иначе не отпустит уже никогда. Она смотрела на Каори, всё ещё ошеломлённо протягивающую руки, когда южный ветер взметнул её чёлку цвета американо. — Не представляю, как я буду кататься без тебя на международных стартах, Каори, — тихо продолжила Гленн, прямо глядя в глаза напротив. — Тринадцать лет, чёрт возьми, и ты вот так уходишь, когда я к тебе так... Привыкла. — Привыкла к моим дурачествам? — улыбнулась Сакамото, и последний закатный отсвет озарил её фирменную улыбку. — К тебе. К твоему отношению к медалям, которого так не хватает в фигурном катании, к твоему неподражаемому артистизму... Постой, я уже говорила, что пересмотрела твою программу уже раз десять за последние сутки? — Гленн взглянула на удивлённую физиономию Каори и усмехнулась. — К твоей улыбке на пьедестале... Если меня не заткнуть, я могу говорить долго, Каори. Они стояли напротив друг друга в переулке, окрасившемся в тёмную охру сумерек. Эмбер эмоционально вскинула руки, а Каори сложила их на груди. — Это было здесь же, в Праге, — вымолвила она. — Ты это просчитала ещё тогда? — с трудом растянула улыбку Гленн; по её щекам катились слёзы. — Нет, судьбу можно творить только здесь и сейчас. И ещё, — на щеках японки возникли ямочки, — мне было тринадцать. Эмбер сложила руки на поясе и дёрнула головой. — Не злись на меня, — после коротких раздумий объявила она. — Я кую судьбу, пока металл раскалён. Каори посмотрела на неё заинтересованно и, расставив руки, наивно улыбнулась, думая, что готова ко всему. Но Эмбер медленно и осторожно коснулась её губ своими. Каори замерла, не зная, как ответить. На губах горело дыхание Эмбер. Гленн испуганно взирала, как у Каори застывают зрачки, а руки обескураженно опускаются по швам. — Эмбер, не уходи. Гленн вздрогнула. — Я не собиралась... — У меня была возможность хорошо тебя узнать. — Каори. — Если ты хочешь сказать, что у меня строгий голос, то я просто задумчива. — Тебе все так говорят? — Все. Просто Сакамото всегда разговаривала слишком весёлым тоном. — Я в растерянности, — выдохнула японка. — Это плохо или хорошо? — Наверное, хорошо, — на лицо Каори вернулась улыбка. — Редко что-то по-настоящему приводит меня в растерянность. Они, не договариваясь, двинулись обратно. — Значит, ты не будешь сбрасывать мои звонки? — Как ты могла так подумать обо мне? — А если звонок в дверь? — голос Эмбер дрогнул. — Проверь, Эмбер, — с губ Каори сорвался смешок. — Я похожа на человека, который способен оставить Эмбер Гленн на пороге?