Потерянный

Тяжело было сказать, с чего всё началось. Сначала был переезд. Долгожданный. Личное пространство, новый фон для зрителей, к которому они быстро привыкли, возможность без проблем звать к себе других стримеров на коллаборации. Затем отношения. Они продлились не так долго, но по ощущениям прошло лет десять. То, что произошло, было закономерно, поэтому жалеть и страдать не было смысла. Но боль и тяжесть была всё равно. Из подавленного состояния его вытаскивали друзья, другие стримеры, зрители. Через экран монитора и на совместных посиделках вживую они оказывали поддержку и оставались рядом. Поначалу было легко дышать. Но со временем звук собственного дыхания давил на слух. Ничто не предвещало — просто одолевали разного рода мысли перед сном, из-за которых не удавалось заснуть сначала с полчаса. Потом час. Два. Три. До утра. Помогало, когда он частично делился этими мыслями со зрителями, но потом перестал — не хотелось забивать стримы своими загонами, хоть поддержка и была. Потом говорил об этом друзьям, и тоже перестал — не хотелось забивать этим голову никому. Он пытался убедить себя в том, что это помогает. Всё сводилось к тому, что это просто нужно пережить. Вот только дело уже оказывалось не только в расставании. Далеко не в нём. Он уже сам не понимал, в чём была проблема, а мысли продолжали нещадно атаковать мозг, прогрызая дыру где-то на подкорке. Вова начал ненавидеть себя. За слабость. За то, что загонялся с нихуя. Портил атмосферу всем вокруг своими приступами тильта и бесконечным нытьём. Ни друзья, ни зрители не видели в этом ничего необычного и искренне пытались помочь, когда Братишкин делился своими переживаниями. «Врут. Никому не понравится, если я буду продолжать ныть». Тогда Вова стал особенно активным: стримил дольше, чем обычно, каждый день. Брался за новые проекты с особым рвением, всячески разбавлял атмосферу шутками, завозил контент. Даже на встречах с друзьями активно болтал о том и о сём, с каким-то волнением и воодушевлением. Вова не умел врать другим, но прекрасно врал самому себе. Беспокойные часы перед тем как вырубиться переросли в бессонницу. Он стал более избирательным в еде, порой питался совсем не тем чем следовало, отчаянно цеплялся за то, на что хоть немного падал взгляд, что удавалось запихнуть в свой желудок. Только даже после этого его скручивало от приступов тошноты. При парочке таких инцидентов во время стримов, он перестал есть на них. А потом перестал есть и перед стримом. Было не сложно, поскольку режим пошёл по пизде из-за бессонницы. Веселиться, болтать, есть и пить он продолжал, когда снова собирался с друзьями. Спрашивал у других о рабочих буднях, о последних новостях, о планах на будущее, и выглядел бодрячком. Только Хесус держался как-то особенно отстранённо, переворачивая вопросы, которые были обращены к нему, в сторону Вовы. И со временем придумывать ответы, чтобы скрыть своё состояние, становилось всё тяжелее. Ко всему комку, который формировал собой “полный пиздец”, прилипла агрессия. Братишкин не отличался спокойствием на стримах до того, как в его голове начала происходить полная неразбериха. Он рофлил, но не находил в себе сил и желания быть агрессивным подростком, каким был раньше. Казалось, что всё начало возвращаться на круги своя. Кто-то скучал по такому образу Вовы, кто-то успел привыкнуть к более спокойному стримеру. Перегибая палку, Вова убеждал всех, что это рофлы, или же гнул несчастную линию до конца. Отключая стрим, возвращаясь домой с рабочих или дружеских встреч, Вова оставался один на один с собой. Долго смотрел в пустой экран. Всматривался в собственное отражение в зеркале до скрипа в зубах, до белых костяшек. А потом и вовсе хватался за волосы так крепко, что чуть ли не кричал. Сил смотреть в зеркало не оставалось совсем. Он стал ненавидеть своё отражение. Отголоски самоненависти стали преследовать и в темноте. Перед глазами всплывали мутные образы, которые Вова списывал на усталость, но это не помогало от них избавляться. Закрываешь глаза — видишь ещё более яркие картины из больного разума. Тишина била по ушам, но включая спокойную музыку на фон — к ней добавлялись звуки, которых он раньше не слышал. Голоса, которые прорывались на первый план, которых не должно было быть. Он сжимал лицо и уши ладонями, тянул себя за волосы, кричал в подушку, и в конце концов уставал, заходясь в бессильной истерике. «Это когда-нибудь закончится?».

***

Антон, Илья, Денис и Хес не смогли скрыть своего удивления, когда Вова зашёл в кальянную. Братишкин поздоровался со всеми с улыбкой на лице, как и обычно, но увидев смятение в глазах друзей, заволновался. — Что случилось? — спросил он со всем сочувствием. Ребята не сразу нашлись, что ответить, растерянно глядя друг на друга. Только Хесус смотрел на Вову в упор, как-то подозрительно прищурившись. — Ну, болезнь на тебе сказалась не лучшим образом, — начал Дрейк, прикрыв рот ладонью, чтобы не смущать Вову своим удивлением. — Через вебку это не так заметно было. — Тебе кушать надо побольше, Вов, чтоб восстановиться быстрее, — подал голос Антон. Сначала Вова искренне не понимал, о чём идёт речь, затем, мельком уловив своё отражение в окне, тут же зажмурился и покачал головой, разведя руками. — Не-не-не, я… Не знаю, траванулся ещё чем-то, и ночью плохо спал… — сбивчиво попытался оправдаться он, всё ещё стоя перед столом, как провинившийся. — Да лан, Вов, забей, садись уже, — позвал его Илья, указывая на место рядом с собой. Выдохнув, Братишкин расположился на диванчике, тут же пытаясь включиться в назревающий разговор. Сидящий напротив Хесус продолжал распиливать его своими глазами, и по хорошему стоило бы спросить его, в чём дело, но Вова знал, к чему это приведёт. Он не хотел портить всем вечер. Оставлять Хеса совсем в стороне тоже не хотелось, поэтому периодически Братишкин пытался в ходе общего разговора обращаться к другу, иногда бросая вызов его пронзительному взгляду. На его удивление, Хесус ни разу не отвернулся. Почему-то это выводило из себя. Вова пытался тогда сосредотачиваться на болтовне Илюши, Антона и Дениса, но в какой-то момент общая физическая слабость дала о себе знать. Он позволял себе периодически уронить голову на плечо Ильи, и тот совершенно не возражал. Становилось спокойнее, начинало клонить в сон, долгожданный и сладкий, но мозг оказывается не так просто устроен. Вова резко открыл глаза, быстро отстранившись от Мазеллова и озираясь по сторонам. Все смотрели на него. Вот чёрт. — Эй, Вов, ты чего? — спросил Илья, коснувшись его плеча. — Сон плохой приснился что ль? — поинтересовался Антон с заботливой ноткой в голосе. Вова зажмурился и с силой тряхнул головой, чуть откинулся назад, поправляя волосы ладонью, растерянно моргая. На глаза наворачивались слёзы, и он надеялся, что этого никто не увидел, или же списывал всё на сонное состояние стримера. — Я походу реально вырубился… бля, простите, чуваки, — надломленно пробормотал Вова, но тут же одёрнул себя и поднялся с места, оперевшись о стол. — Ща я взбодрюсь немного. — Тебе может домой надо? — спросил Дрейк. — Не-не, всё норм, — быстро проговорил Братишкин и направился к уборной. Он с силой тёр своё лицо холодной водой, пытаясь придать ему хоть немного бодрый вид, скрыть красноту глаз от назревающих слёз. Затем поднял голову к зеркалу. Знакомое чувство накрывало постепенно. Это ощущалось по тому, как хмурились брови, как сжимались челюсти и кулаки. На секунду показалось, что Вова снова у себя дома. Один. И снова должен справляться со своими мыслями один на один. Бороться, пока он не упадёт от изнеможения, ощущая, как стены на него давят. Он едва ли сдержал крик ужаса, когда почувствовал, как его кто-то взял за плечо. — Эй!.. Вова? Хесус тоже испугался такой реакции своего друга, это было видно по его расширенным глазам. Вова начал задыхаться и резко оттолкнул от себя Хеса, не позволив ему даже помочь себе. Он оступился на несколько шагов назад. Братишкин быстро провёл рукой по волосам, поправляя их, и пытаясь собрать мысли в кучу. — Ты совсем ёбнулся так пугать, Хес? — чуть ли не кричал Вова. — Эй-эй, успокойся! Я ж не знал, что ты меня не увидишь в зеркале блять! — А с хуя ли я должен был увидеть тебя?! — Ты, блять, прям в зеркало пялился, еблан! Вова резко качнул головой, из-за чего причёска снова растрепалась. Хотелось успокоиться, вернуться к остальным, или мило побеседовать с Хесусом, но тот пошёл на опережение. Он приблизился к Вове и потянул руку к его волосам, но Братишкин схватил его за запястье, остановив. — Старый, чё ты хотел? Он правда пытался говорить спокойно, но нотки самоненависти прорывались через напор в голосе. Хесус снова был в шоке, хоть и не так сильно, как при испуге Вовы. Сначала он нахмурился, раздувая ноздри в недовольстве, собираясь предъявить другу за его поведение, но вдруг в его глазах Братишкин увидел сочувствие. Сопереживание. Волнение. Нет. Нет, он не должен этого допустить. Вова от чего-то медлил, не почувствовав в себе силы снова наезжать на Хеса, и позволил ему мягко прикоснуться пальцами своей скулы. Братишкин отвернулся и легонько шлёпнул его по руке. — Блять, ты чё творишь, дядь? — спросил Вова раздражённо, зарываясь пальцами в свои волосы, окончательно растрёпывая причёску. — Вова, — спокойно начал Хесус, хоть волнение в его голосе и было слышно. — Я не знаю, как мне достучаться до тебя, но… что с тобой происходит? Думаешь, ничего не видно? — Да, думаю, ничего не видно, — одними губами повторил Семенюк, озираясь по сторонам, в какой-то момент выстрелив взглядом прямо в Хесуса. — Ты весь вечер меня взглядом прожигаешь, так давай сразу к делу — чё случилось? Хесус нахмурился и снова шагнул к Вове. — Это с тобой чё случилось, блять? Ты себя видел? Думаешь, я поверю, что это после болезни у тебя скулы начали выпирать? — Решил в модели податься, — фыркнул Вова, но вышло как-то нервно. — У тебя, нахуй, такие фингалы под глазами, как будто тебя всю ночь лупили! — А может и так? — с ухмылкой спросил Братишкин, с вызовом глянув на Хесуса, но тот снова был удивлён. Блять, он реально подумал, что его избивали? — Так, это была шутка. Хуёвая, да, — развёл руками Вова. — Тогда что с тобой случилось? — чуть ли не умоляюще спросил Хес. Братишкин почувствовал, как внутри него всё дрожит. Ещё немного, и он сорвётся, и испортит всем вечер. В худшем случае ещё и в дурку его отправят по принуждению. Хесус смотрел с такой заботой и теплом, что на него хотелось рассчитывать. Хотелось ему рассказать всё. Болтать и болтать о своих проблемах и чувствах, рыдать часами в его плечо. Но Вову как будто током прошибло. «Уже поздно разматывать этот клубок, Хес. Я сам решил разобраться в этом всём, и сам же потону в своём дерьме. Я никого не буду за собой утягивать». — Хуй знает… Сам как-то по хуйне загнался и не выспался сёдня. И есть не хотелось. Он не мог дальше смотреть на Хеса и отвернулся в сторону. — По какой “хуйне”? — спросил он осторожно. Но это не особо помогло. — Блять, Хес, да забей ты! — снова начал срываться Вова. Нет, так нельзя. Так вопросы от Хеса вообще не отпадут. Он глубоко выдохнул и натянул на себя лёгкую улыбку, пока Хесус смотрел на него, не зная, как подступиться к взрывному другу. — Мне вот щас, в кальянке, стало лучше, намного. Всё в порядке. — Не боишься, что потом хуже станет? — спросил Хес, судя по звучанию его голоса, подойдя чуть ближе к Братишкину. — Не, сто процентов не станет, — уже более уверенно сказал Вова. — Это просто мысли, которые с нихуя возникают, тильтуешь потом, но быстро отпускает. Я поэтому не хочу на них останавливаться. Хесус скрестил руки на груди, и всё же возражать не стал. Тем не менее, случайно или специально, он стоял на выходе из уборной. — Так а до этого разве всё нормально было? — спросил он, чуть ли не заставляя взглядом посмотреть Вову ему в глаза. — А что было не так? — нервно спросил Вова, тут же мысленно ударив себя по лицу. — Блять, за один день люди так не меняются! — Я ж болел, да и… расставание неприятная хуйня, знаешь. Он улыбнулся, выдавая этой улыбкой всю боль, которая накопилась. Хесус был ошарашен. Но не от слов Вовы, а от того, каким печальным и разбитым он сейчас выглядел. Братишкин одёрнул себя и поднял взгляд на Хеса, тут же заставив себя взбодриться. — Но не надо эту тему разгонять, пожалуйста. Сейчас-то всё норм. — Почему не разгонять? — Тогда мне точно хуёво станет. Хесус немного нахмурился. Сомневался. Вова же внутри себя надеялся, что это прокатит, что Хес оставит эту тему, и они сейчас пойдут дальше тусить, болтать и угарать вместе с Ильёй, Тошей и Дрейком. И никто не будет переживать о его состоянии. Хесус вздохнул и повернулся боком, освободив проход. Братишкин глянул на него, задумчивого и немного хмурого, хотел было спросить, в чём дело, но боялся. Боялся, что Хес снова спросит его о чём-то. Но и оставлять его просто так в своих мыслях не хотелось. Иронично. — Эй, — Вова похлопал по плечу Хесуса, привлекая его внимание, и немного улыбнулся. — Я в порядке, слышишь? Погнали дальше чиллить. У Хеса был слишком спокойный и серьёзный взгляд. Он собирался с мыслями, чтобы что-то сказать, и Вова уже хотел было просто пойти к остальным, и всё же не смог. Это было бы слишком трусливо с его стороны. — Если ты захочешь спать, — наконец заговорил Хесус, — не мучай себя и едь домой. Мы ж не придурки, мы всё поймём. Договорились? На душе стало немного легче. Братишкин улыбнулся, в этот раз искренне, тронутый такой ненавязчивой заботой о его состоянии, и кивнул. Хес улыбнулся ему в ответ, после чего они оба наконец двинулись к своим друзьям — Вова шёл бодро, дабы не успеть за эти пару секунд, находясь рядом со своим проницательным Хесусом, испортить атмосферу неудачно вырвавшейся эмоцией. Но от той фразы действительно почему-то стало легче.

***

Это был замечательный вечер, проведённый в компании друзей, в непринуждённой обстановке, уютной и расслабленной атмосфере. Илюша с Дрейком выпили, первый травил шутки, а второй был объектом этих шуток, и не только со стороны Мазеллова. Тоша наблюдал за всеми, как за малыми детьми. Вова подливал масла в огонь, когда начинали проскакивать какие-либо рофлы, и Хесус тоже не оставался в стороне. Иногда Хес болтал с Антоном, пока остальные трое дурачились. Вова чувствовал себя очень уставшим, но виду не подавал, хотя Хесус и часто спрашивал его о самочувствии. — Да всё норм, Хес, заебал, — пробурчал Братишкин. — У тебя уже глаза слипаются блять! — Да и похуй! — Завтра как сонная муха будешь, опять поздно подрубишь. — Не буду я! — уже обиженно возмущался Вова. Хесус тяжело вздохнул. — Вов, никто из нас не будет обижен… — Я не хочу домой! Это прозвучало так отчаянно и эмоционально, что Хес уставился на Братишкина совсем уж ошарашенным взглядом. А Вова побелел, как бумага. Сердце начало быстрее стучать. Он растерянно опустил глаза, которые бегали из стороны в сторону. — Я… — Ребята, не ссорьтесь, — вмешался Антоша, приобняв обоих за плечи. — Думаю, нам всё равно скоро нужно будет расходиться. Дрейку уже точно баиньки пора. Денис сидел, глядя куда-то перед собой, глупо улыбался, поочерёдно моргая глазами, в то время как Илья пытался рассказать что-то в перерывах между приступами смеха. Вова отвлёкся на это и с силой кивнул. — Да, а то малой завтра получит пизды от дядь Димы, — хмыкнул он, вынырнув из объятий Антона. Он чувствовал на себе взгляд Хесуса, но игнорировал его.

***

Попрощались. Взяли все друг с друга слово, что будут собираться так почаще. Разъехались. Вова был за рулём, по пути он завёз домой Мазеллова, и почему-то не решался возвращаться к себе. Это был слишком хороший вечер. Ему не хотелось, чтобы он заканчивался. Ему не хотелось возвращаться домой, к тем дурацким мыслям, странным образам, невыносимой тишине. Может, он всё же настолько устал, что сможет быстро уснуть? Вова часто на это надеялся, но это не срабатывало. В этот раз он действительно надеялся, что всё так и будет. Потерялся. Заплутал в своей же голове. Теперь там ещё из раза в раз всплывал Хесус со своей заботой, с искренним желанием помочь и выслушать. Может, потом Вова и расскажет ему об этом всём… когда-нибудь… Когда будет достаточно смелым для того, чтобы на других скинуть свой груз. Навалить на них свои проблемы. Свои загоны. Это же будет так ответственно. Припарковавшись, Вова с силой захлопнул дверь. Блять. Он надеялся растянуть путь домой, но всё равно оказался здесь слишком быстро. Только зайдя домой, скинув худи и сняв джинсы, он лёг на кровать, свернувшись клубочком. Всё было хорошо. Нужно было просто вспоминать шутки ребят, эту атмосферу, это тепло, и этот взгляд Хесуса… А что, если он просто испытывает жалость? Что, если ему уже противно смотреть на такого Вову? Или его вообще кто-то из ребят попросил поговорить с Братишкиным, потому что больше никто не хотел? Вова ворочается, жадно хватает воздух носом, причёска окончательно превратилась в гнездо. Какого хуя это происходит? Он сползает на пол, хватается за колени и смотрит вперёд. Кровать слишком горячая. На полу хорошо, прохладно. Нужно просто подышать, и всё будет хорошо, и он сможет поспать. Но Вова не может долго сидеть. И тут в голову приходит мысль, странная, но такая заманчивая и простая по своей сути. Почему он раньше не пробовал так делать? На пошатывающихся ногах, почему-то ощущающий слишком уж быстрое сердцебиение, Братишкин идёт набирать в ванную воду. Шум успокаивает первые несколько секунд. Потом снова слышатся странные голоса, шипения, ненависть к самому себе. Он не замечает, с каким усилием трёт свои руки, сидя на полу, ожидая, когда ванная наполнится. Пытается умоститься уже и на коврике, но сон ни в какую не идёт. Раздражённый, Братишкин закрывает кран, как только ванная заполняется, не понимает, почему у него так мутно в глазах и мокро на лице, и просто погружается в воду. Тело расслабляется в прохладной воде, покрываясь мурашками. Становится легче дышать. За вздохом следует выдох, после которого голова полностью погружается в воду. Глаза закрываются. А в мыслях почему-то только то, что все будут счастливы, и что теперь всё будет хорошо.