Потерянный

Хесус долго лежал на кровати, втыкая в потолок. Вечер был действительно хорош. Он не любил особо выбираться на такие посиделки, в основном из-за того, что там были люди, с которыми он не часто общался, но сегодня всё действительно было хорошо. Смущало его только поведение Вовы. Вернее, с его поведением было всё в порядке, это был всё тот же Вова — эмоциональный, взрывной, весёлый и болтливый. Но всем своим видом он как будто кричал о помощи. Хесус не мог выкинуть из головы те моменты, когда Братишкин смотрел на него так разбито, с такой тоской, как будто на его глазах убили его самого близкого человека. Но Вова уверял, что ничего не случилось, и никто из его окружения тоже ничего об этом не знает. Кто-то списывает это на усталость от стримов. Кто-то — на то, что Вова всё ещё переживает расставание. Кто-то — на возможные проблемы с жильём. Но это всё было слишком поверхностным, нужно было копнуть глубже, а как? Братишкин ни в какую не подпускает никого близко. Прошло уже полчаса, как Хес написал Вове сообщение. Тишина. По приезде он так и не заходил в сеть, что было не похоже на Братишкина. Даже если он уже спит, обычно перед сном Вова подаёт признаки жизни в интернете. Может, просто вырубился сразу? Так бы Хесус и подумал, если бы не ещё один фрагмент, который засел в его памяти. «Я не хочу домой!». Он ещё никогда не видел Вову таким расстроенным. Это было ему свойственно только когда Братишкин был пьян, но этим вечером он вообще не прикасался к алкоголю, тем более, что был за рулём. Если ему действительно не хотелось домой, то… может, стоило бы хотя б позвонить, узнать, как он сейчас? Хесус нажал на контакт Вовы в телефоне и тяжело вздохнул, прежде чем набрать. Даже если он спит, пусть уж просто поднимет трубку, раздражённо рявкнет и дальше будет спать. Но он так и не взял трубку. Может, на беззвучном, и он действительно спит?.. Нет, это тоже на него как-то не похоже. Возможно, Хесус сошёл с ума. Возможно, он совершает большую ошибку, внедряется туда, куда его не просят. Возможно, после этого Вова перестанет считать его другом. Но всё равно Хес одевается, заказывая такси на адрес Братишкина.

***

Он не замечает, как быстро добирается до назначенного места, погруженный в свои мысли. Почему его вообще так волновало, что там с Вовой? Но там, в кальянной, увидев его худобу, его синяки под глазами, его нездоровый вид, он начал бояться, что тот мог уже дома просто потерять сознание от слабости или усталости, удариться башкой об угол стола и лежать истекать кровью. Совсем уже ебланские мысли пошли, но Хесус не останавливал свой шаг. Не передумал, когда уже находился в лифте. Замер на несколько секунд перед дверью, и всё же постучал. Тишина. Подождал, постучал громче. Позвонил в звонок. Второй раз. Третий. Пытался звонить на телефон, чтобы сказать, что это он пришёл, но всё так же безуспешно. Хесус уже думал о том, какая это хуёвая затея была, и что возможно Вова вообще был не дома, и вдруг почувствовал, что ему дико повезло, когда дверь поддалась. Открыто. Рука дрожала, глаза были по пять копеек, но Хес зашёл, тихонько закрыв дверь за собой. — Вов? — негромко позвал он. — Ты тут один? Тишина. — Я, эм… если мне уйти, ты скажи, я просто уйду, — уже чуть громче сказал Хесус. Тишина. — Вова? — снова зовёт он, попутно разуваясь. Видит, что в ванной горит свет, и, всё ещё не веря тому, что творит, приоткрывает дверь. На секунду закрывает глаза, тихо выдыхает, заглядывает внутрь… И дальше уже не понимает, что делает и что видит. Не успевает даже зафиксировать в мозгу это всё. Всё мелькает картинками перед глазами. Он видит Вову, погружённого лицом в воду. Хватает его, вытаскивая голову на поверхность. Трясёт за плечи. Кричит в ухо и с силой бьёт по щекам и спине. Братишкин резко вдыхает воздух и заходится в страшном приступе кашля, выплёвывая воду из лёгких, пока Хесус помогает ему прийти в себя, сам едва держась в здравом уме. — Вова, ты какого хуя думал вообще?! А Вова не в состоянии ответить. За руку Хесуса он выбирается из холоднющей воды, быстро заворачивается в полотенце и сильно дрожит. Хес отходит в сторону и отворачивается, дабы Братишкин натянул на себя шорты и футболку. — Ты чего удумал? — снова спросил он, уже не так сердито. Вова в шоке. Он до сих пор ничего не сказал, его до сих пор трясёт, а его взгляд максимально потерянный и напуганный. Разговаривать с ним сейчас бесполезно. По крайней мере, его, кажется, даже не смущает Хесус в его квартире. Или он просто ещё не понял, что он здесь. Такой расстроенный, потерянный… а то, что он был в ванной… это был его план, или случайность? Он случайно вырубился в ванной и чуть не утонул, или... В любом случае, момент был для Вовы максимально неприятный, даже если он действительно этого хотел. Тут Хесус оборачивается к двери, снова глядит на Братишкина и задаёт вопрос: — Ты ж один здесь? Вова слабо кивает, сглатывая. Ага, он хотя бы слышит Хесуса. Но всё ещё не смотрит на него. Хес тяжело вздыхает. Если бы он не успел приехать? Или если бы у него не проснулось какое-то внутреннее чутьё, что нужно прям щас приехать к Братишкину и убедиться, что с ним всё в порядке? Не осознавая даже, как и почему он это делает, Хесус подходит к Вове и обнимает его. Согревает, трёт предплечья и спину, в надежде, что от этого его друг перестанет дрожать. Проходит ещё пару минут, прежде чем Братишкин сипло выдаёт: — Я не знаю… И молчит. Хесус ждёт несколько секунд, потом уточняет: — Чего не знаешь? Вову по ощущениям начинает трясти ещё сильнее, его пальцы впиваются в спину Хесуса, а сам он вдруг начинает так отчаянно всхлипывать и скулить, прежде чем разразиться рыданиями. Как будто ему физически очень и очень больно. — Прости… я не… прости… — проскакивает в его истерике. Хес совсем уж потерян, ноги его практически не держат, слишком много эмоций накатило в момент. Он аккуратно опускается на коврик, утягивая Вову за собой, и начинает сильнее прижимать несчастного к своей груди, активнее и бережнее гладит, наклоняется к самому уху: — Успокойся, успокойся, Вова! Всё нормально, ты жив, всё в порядке. В его голосе тоже звучит дрожь. Он нихуя не уверен в том, что всё в порядке. Несколько месяцев он наблюдал за тем, как Вова увядал внешне, с невероятной силой скрывая своё настоящее состояние. И вот сейчас он раскалывается, как гипсовая фигурка, прямо в руках Хесуса. Он дрожит, боится, плачет, но отчаянно жмётся к другу, съёживается всем телом у его груди, не хочет, чтобы его отпускали. Боится, что от него отвернутся. Поэтому пытается извиниться в перерывах между судорожными всхлипами. А Хесус пытается донести, что всё в порядке. Пытается сам себя в этом убедить. — Давай, Вов, успокаивайся, — мягко просит он, сам удивляясь тону своего голоса. Вова дрожит уже не так сильно, согреваясь в объятиях. Он поднимает глаза на Хесуса, и выглядит так загнанно и жалко, что Хесу опять приходится применить немало усилий, чтобы не расчувствоваться самому. — Вов… — он осекается, пройдясь пятерней по мокрым волосам друга. — Ты ведь знаешь, что можешь поделиться со мной всеми своими загонами? Я ж не буду осуждать или смеяться, понимаешь? — Не знаю… — подавленно отвечает Вова. — Не понимаю. Он снова отводит взгляд. Думает, поджимая губы. Иногда всё же поглядывает на Хесуса, но тот терпеливо ждёт, заинтересованно смотрит, пока глаза Братишкина снова не сталкиваются с его собственными. Младший смотрел так доверчиво, с такой надеждой, что в груди у Хеса что-то ёкнуло. — Это пиздец сложно, Хес, — устало заговорил он. — Если б не эта хуйня, я бы и дальше говорил, что всё хорошо, и всё было бы норм. — Нет, всё было бы вообще не норм, — осторожно прерывает его Хесус, чуть крепче сжимая его тело ладонями. Вова теряется, его дыхание быстро учащается, а взгляд опять бегает из стороны в сторону. Хес напрягается. — Тебе бы не пришлось щас тут со мной… — совсем уж потерянно говорит Братишкин. — Просто… я не понимаю нахуй, чё со мной творится! У меня ж, ну, как бы, всё хорошо в жизни, так почему я такой хуйнёй страдаю?.. Вову снова бросает в дрожь. Он порывается, чтоб отстраниться от Хесуса, ему становится стыдно. Он боится выглядеть жалким. Но Хесус хочет, чтобы Вова был настоящим. Действительно хочет подобраться наконец к этому больному сердечку и залечить его раны. Поэтому хватает дрожащего Братишкина за плечи и прижимает обратно к себе. — Мы разберёмся с этим, Вов. — Тебе делать нехуй? — грустно ухмыльнулся он в грудь Хеса. — Я ж не пиздюк малолетний, чтоб ты со мной разбирался… — Но мы дружим много лет, глупый. Я не могу просто забить на это, я хочу помочь. Вова понимающе кивает. И так проходит пару секунд в тишине, пока одежда Хесуса не начинает пропитываться солёной влагой, а на его боках не сжимаются дрожащие руки. И тогда в Хесусе снова что-то надломилось. Братишкин нуждался в помощи. Он просил о ней. Тихо, безмолвно, сжимая его кофту по бокам, слегка притягивая её к себе. Сам отрицал это, брыкался, но сейчас так робко принимал помощь, всхлипывал, всё ещё стыдясь своих слёз, но чувствуя, что он может доверять Хесусу. И Хес не подведёт его. Он перебирает волосы на затылке Вовы тонкими пальцами, иногда поднимаясь чуть выше, к макушке. От первого же прикосновения Вова как-то по-особенному вздрагивает и начинает реже всхлипывать. Как будто его застали врасплох. Но вместе с тем он немного обмякает в объятиях друга, уже не держится за него с таким отчаянием. Значит, Хесус делал всё правильно. Значит, он на верном пути. Когда всхлипы прекратились окончательно, Вова начал глубоко дышать через забитый нос, медленно и размеренно, спокойно, словно уже погружаясь в сон. Опешив от того, как быстро это начало происходить, Хесус прекратил трогать макушку Вовы и чуть-чуть отстранил его от себя, всё ещё крепко обхватывая ослабшее тело руками. — Так… — начал Хес, после чего Вова медленно разлепил уже закрытые глаза и растерянно посмотрел на своего друга. — Тебе бы умыться и пойти спать уже. Ты выглядишь прям заёбанным. Братишкин молчал, медленно моргнув несколько раз. Он выглядел как лохматый совёнок, которого разбудили лучами солнца. Переварив всё, что сказал Хесус, он начал медленно вставать, пошатываясь, от чего Хес тут же мягко поддержал его за руку. На несколько секунд их взгляды встретились. Казалось, что оба хотят что-то сказать, но не решаются. Прерывает эти гляделки Вова. Отвернувшись, он подошёл к раковине, ополоснул лицо холодной водой, высморкался, от чего Хесус смущённо отвернулся. Уровень доверия был на уровне беспардонности у Братишкина. Хотя тут самому, наверное, следовало бы догадаться уйти. Когда вода в кране перестала шуметь, Хес снова обратил свой взгляд на Вову, который уже вытирал лицо полотенцем, после чего уставился на Хеса уже более свежим взглядом. Но свежим его можно было назвать с очень большой натяжкой — веки опухли от слёз, синяки всё ещё сияли под глазами. Вова опустил голову, и Хесус на всякий случай взял друга за плечи, если ему вдруг поплохеет. — Я... у меня появляются мысли всякие... хуёвые, — тихо начал Братишкин, смущённо потирая свою руку. — Они сами появляются, и я не могу их заткнуть. Я пытался, но... я... не могу тебя просить об этом, и это может быть глупо, но… Его речь становится всё более сбивчивой и нервной, как и взгляд. Хесус уже понял, что это — сигнал о помощи. Что Вова опять начал загоняться, думать о том, что ляпнул сейчас какую-то чушь, что начал навязываться, что выглядит жалко. Поэтому Хес крепко хватает его за руку и рывком тянет к себе. — Я никуда не уйду, — коротко говорит старший. — Я рядом. Братишкин смотрит на него исподлобья, так стыдливо, как нашкодивший котёнок, который в глубине души надеялся на признание и ласку. И так, в тишине, Хесус выводит Вову из ванной комнаты. Ему явно стоило поспать. Хес собирался направить его к спальне, но Братишкин резко остановился в гостинной. Всё так же потерянно и взволнованно он смотрел на диван и крепче сжимал руку Хесуса. Старший глянул на Вову, вскинув бровь, и сменил курс к дивану, не задаваясь вопросами, почему Вова не хотел идти в спальню. Напряжённая ладонь в руке Хесуса начала расслабляться. Оба сели. Братишкин откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза и тихо вздохнув. Хес посмотрел на притихшего друга и отвернулся. Их руки всё ещё были сцеплены вместе. Барабаня пальцами по кожаной поверхности дивана, Хесус пытался понять, что ему стоило делать дальше. Братишкина явно нужно было уложить спать. Но делать это прямо сейчас, или попытаться поговорить с ним о том, что он сейчас чувствует? Не навредит ли это ему, не сделает хуже? И... когда Вова будет спать, ему стоило остаться прямо здесь, или пойти в другую комнату? На самом деле, это всё были мелочи. Куда важнее было действительно попытаться разобраться в том, что чувствует Вова, что его гложит, что мешало ему нормально жить. Всё это время он так отчаянно пытался скрывать то, что творится у него в голове. Чтобы одним днём произошёл взрыв, и ему было бы уже некуда бежать. Чтобы он решил свои проблемы тем, что погрузился бы в воду с головой. Сквозь пелену своих рассуждений Хесус почувствовал, как его пытаются выдернуть обратно в реальность пронзительным взглядом в его профиль. Хес посмотрел на Вову, из-за красных глаз и опухших век казалось, что он вот-вот заплачет. Добило этот несчастный образ робко произнесённое дрожащими губами имя: — Хес… Снова какой-то инстинкт активизировался внутри Хесуса, когда он увидел своего друга таким разбитым, потерянным, так тихо просящим о помощи. Старший тут же притянул младшего к себе, сгрёб в объятия, желая спрятать и защитить. Братишкин лишь беспомощно прижимался к грудной клетке друга, пытаясь спрятаться, укрыться от всех бед. — Я никуда не уйду, Вов. Не бойся. Я не оставлю тебя одного. Вова слабо кивнул. Несмотря на дикую усталость, он не закрывал глаза, а упрямо всматривался и вслушивался в темноту. Братишкин хмурился, иногда сильнее прижимаясь к Хесусу, хватаясь пальцами за его бока. В отличие от своего беспокойного друга, Хес был готов в любой момент провалиться в дрёму. Но чувствуя, как напрягается Вова, он тихо вздохнул и одной рукой продолжил крепко обхватывать младшего, а другой рукой снова потянулся к голове Братишкина, мягко перебирая волосы, массируя макушку и затылок. Вова вздрогнул. Он уже не выглядел таким испуганным и потерянным, как будто только спрятался в укрытии от непогоды, смотрел по сторонам, прислушиваясь, пытаясь убедиться, что находится в безопасности. — Ты не хочешь спать? — немного наклонившись к уху Вовы, спросил Хес. Братишкин ему не ответил, слегка сминая ткань кофты в пальцах. В конце концов он сдался, и веки начали слипаться, необратимо тяжелея. Хесус улавливал моменты, когда младший пытался сопротивляться сну, приоткрывая глаза, но они тут же медленно закрывались сами собой. Измученный Вова начал сползать, утыкаясь носом уже не в грудь, а в живот Хесуса. Старшему было немного щекотно и забавно наблюдать за тем, как отключается его друг практически у него на коленях, и в глубине души умилялся тому, каким мягким и чувствительным выглядел Братишкин. От такого его вида Вову хотелось только жалеть, защищать, сжимать в объятиях и гладить, укрывая от тяжёлых мыслей и страшных образов, возникающих в его дурной голове. Когда казалось, что Вова практически уснул, да и сам Хесус чувствовал как проваливается в дрёму, Братишкин тихо замычал, недовольно покачав головой, и попытался приподняться на дрожащих руках. Хесус мягко остановил его. — Тише, тише, Вов. Что такое? — спросил он, сонно проморгавшись. Младший приоткрыл глаза, расстроенно глядя на друга, от чего последнему стало не по себе. — Тебе ведь неудобно, — тихо сказал Вова, не отрывая взгляда от Хесуса. Старший невольно улыбнулся, сдерживая желание засмеяться. Он настойчиво опустил Вову обратно к себе на колени, поглаживая его макушку, зарываясь глубже в копну волос. — Да спи ты уже, дурачок. Ты уснёшь, и я тоже лягу спать. Не пропаду. Вова тоже слегка улыбнулся, от чего Хесус почувствовал, как внутри него разлилось что-то тёплое. Пока он рядом, есть вероятность, что Братишкину будет не так больно и страшно. Поэтому в его голове не возникало ни единой мысли о том, чтобы уйти, как только тот уснёт. — Спасибо… большое, — совсем уж тихо пробормотал Вова, закрывая глаза и полностью отдаваясь сладкой дремоте. Хесус сидел и улыбался как идиот, глядя на спокойное и безмятежное лицо Братишкина. От избытка тёплых чувств он немного наклонился, чуть крепче обнимая Вову, поглаживая его спину и затылок. «Бля, я реально веду себя так, как будто я его мамка», — сам себе посмеялся Хесус. Братишкин что-то невнятно промычал, приобняв друга за бока и утыкаясь лбом в его живот. Ощущая мягкие поглаживания, Вова немного вытянулся, выпрямив ноги в коленях, и протяжно выдохнул, расслабляясь. Явно не мог Хес предположить, что когда-нибудь этот мелкий комок агрессии, рофлов и тильта будет так умиротворённо лежать на его коленях и поддаваться ласке с его стороны. Даже шутить об этом как-то не хотелось, учитывая, в каком состоянии Хесус застал своего друга несколько минут назад. Он тяжело вздохнул. Когда-нибудь с Вовой нужно поговорить об этом. Придумать, как к нему подойти, чтобы он не увиливал от разговора. А пока — просто быть рядом, чтобы он хотя бы мог спать и есть как обычный человек. Вытаскивать Братишкина из его болота — задача не из лёгких, при её выполнении должна полагаться платина. По мере того, как гостинная начинает наполняться сопением спящего Вовы, поглаживания Хесуса становятся всё медленнее, а его затылок оказывается всё ближе к мягкой спинке дивана. Наверняка стоило бы заставить себя встать, чтобы перейти на кровать Братишкина, или хотя бы лечь рядом с ним на диване, но Хес сам не заметил, как его начало вырубать. Так что если вдруг утром у него будет болеть спина и шея, то виноват в этом будет только он сам. И вот, через несколько минут в комнате зазвучало сопение уже от двух спящих друзей.