Потерянный

Братишкин открывает глаза уже в пять вечера. За окном ещё светло, шторы задёрнуты с самого утра Хесусом, а сам Вова был запутан в одеяле. И чувствовал себя отдохнувшим, посвежевшим и выспавшимся. Такого он не ощущал давно, на душе было так спокойно и тепло, что хотелось ещё часов десять проваляться в постели, в полной мере насладиться лёгкой дрёмой и умиротворением, которое он чувствовал сейчас. Кажется, Вова даже немножко улыбался. И он действительно позволил себе полежать ещё полчасика, лениво переворачиваясь из стороны в сторону, потягиваясь, вслушиваясь в едва слышный шум за закрытым окном. Вставать не хотелось никак. Но глянув на циферблат часов, Братишкин недовольно потёр лицо ладонями, и вот-вот собирался подняться, по итогу развалившись звездой на кровати. Тупо смотрел в потолок. Нужно было привести себя в порядок, принять душ и постримить. И ехать к Хесусу. Это ведь не сон был? Они действительно договорились о встрече? Эта мысль придала сил уставшему телу и затуманенному разуму, поэтому Вова перекатился к краю кровати, едва не свалившись, встал на ноги. Стоя под душем — лежать в ванной от чего-то не хотелось совсем — он прокручивал в голове всё, что произошло за сутки. Слишком много эмоций было, слишком сильно он раскрылся перед Хесусом, и нисколечко не жалел об этом. И не боялся. Уже становилось легче от того, что кто-то был рядом с ним этой ночью, успокаивал, выслушивал, но всё ещё было непонятно, что двигало Хесом тогда. Сомнений никаких не было бы, если бы не это неосторожно произнесённое признание. Даже на это Вова был готов закрыть глаза, если бы Хесус не был таким милым и смущающимся, стоило только немного ближе подобраться к нему. Закрыв вентиль, Братишкин ненадолго впал в ступор. «А сам-то можешь объяснить свои чувства, дурень?». Надев чистую футболку и всё те же шорты, Вова невольно глянул в сторону вещей, которые сегодня надевал Хес. За штаны взгляд особо не цеплялся, но вот толстовку от чего-то захотелось взять. Тихонько вдохнуть её запах. Приложить к груди, глядя в зеркало, будто примеряя. Закончив водные процедуры и худо-бедно высушив волосы, Вова вышел из ванной уже в толстовке. Зрители совсем ничего не заподозрят, поскольку не первый раз увидят стримера в таком одеянии, но очень хотелось, чтобы Хесус обратил внимание на эту деталь. К слову, он начал трансляцию полчаса назад, и Вова решил больше не отставать, тоже запустив стрим. — Здарова, чат, — поздоровался он спустя несколько минут, когда народ уже подсобрался. — Сразу говорю, сегодня завозов особо не будет. Ну, чисто АФК стрим, видики посмотрим, может поиграем в что-нибудь... Примерно в такой манере и начался стрим. Тиктоки, вебмы и разные видосы с ютуба всегда заходили чату, поэтому все только поддерживали такое решение. Но спустя несколько минут зрители заметили, как по-странному тихо и спокойно вёл себя Вова. Подобные сообщения проскакивали в чате периодически, и он особо на них внимания не обращал, пока не прилетел донат: «Ку, шеф, чего грустный такой?». Братишкин улыбнулся. — Да я не грустный, чуваки. Просто подустал немного. Бля ну, в последнее время как будто какая-то каша в голове. Так что сегодня у нас спокойный вайб. Спасибо за донат, кста. Вдаваться в подробности о своём состоянии Вова не хотел совершенно. Что уж говорить, если он еле-еле смог рассказать об этом одному лишь Хесусу. А знать о том, что Хес успокаивал его этой ночью, и что они планируют встретиться после стрима, тем более никому не нужно было. Стоило только вспомнить о нём, как вдруг в чате промелькивает знакомый ник, и Вова наклоняется к монитору, чтобы прочитать сообщение. — «Тебе идёт эта толстовка». Прикиньте, это мой парень, Хесус, написал, — посмеялся Братишкин. — Спасибо, Хес! Тебе дать погонять? В глазах Вовы лишь промелькнуло удивление, когда в ответ прилетело «Так ты уже давал, дурачок». — Я щас про толстовку говорю, еблан, хули ты палишь! Примерно в такой обстановке и начался стрим. Ещё пару минут Хесус присутствовал в чате Вовы, после чего вернулся к делам на своём стриме. И уже чуть позже Братишкин тоже ворвался в чат друга, чтобы навести шуму со своими зрителями. Это было шуткой, фансервисом для шипперов, но почему-то сейчас Вове это нравилось, и это всё было как будто и не наигранно. Как будто были только они с Хесусом.

***

На часах одиннадцать вечера, Братишкин прощается со зрителями и оффает стрим. Откидывается на кресло, недолго поглядев в потолок. Действительно ли стоило написать Хесу и спросить у него по поводу встречи? Или он уже передумал? Что, если у него появились срочные дела, или он просто устал? Вова решил отложить эти мысли на потом. Открыл стрим Хесуса, тот тоже смотрел видео, особо не напрягаясь, и в чате царило сплошное умиротворение. Как странно, что сегодня не было никаких конфронтаций и завозов. У Хеса, судя по всему, тоже самое. Порой он поглядывал на телефон. Братишкин пытался не думать о том, что Хесус, возможно, ждёт его сообщения, или сам не решается написать, но мозг додумывает за него всё сам. Он открывает диалог в телеграмме и печатает: «Я оффнул. Могу ехать. Всё ещё в силе?». Пару секунд — сообщение уже прочитано. Ещё несколько секунд — ответ: «го, я как раз оффну стрим через час». И Вова уже хватает ключи от квартиры и от машины, обувает кроссовки, ждёт лифт и быстрым шагом направляется к машине. Сжимая руль и давя на педаль, чувствует себя так волнительно, как будто едет на какое-то интервью. И это было странно, ведь с Хесусом они виделись буквально сегодня утром. Почему волнение пробудилось только сейчас? И от чего оно возникло? Кажется, им действительно было что обсудить. И представлять, в каком русле мог двигаться разговор, было тяжело. Нервно. Такие мысли не заглушала даже музыка, звучащая в ушах. Невольно возникали мысли и о том, что это всё было шуткой, каким-то жёстким рофлом от Хесуса. И тут же Братишкин одёргивал себя — он не мог так поступить. Не мог. Но готов ли он говорить искренне? И готов ли к этому сам Вова? Когда это выходило так спонтанно, как было ночью и утром, то было намного проще. Сейчас всё это как будто бы обрело более серьезный оборот. От того было страшно налажать, оттолкнуть от себя близкого человека. Эгоистично.

***

— Приве… оу. Ты… чего с собой притащил? Вова приоткрыл рот, чтобы ответить, но тут же закрыл, вперившись в Хесуса серьёзным взглядом и молча протянув ему пакет. Хес удивлённо вскинул бровь, неуверенно взял пакет и заглянул туда. На лице невольно возникла улыбка. Братишкин смущённо отвёл взгляд. Он и сам особо не мог объяснить, почему ему захотелось сгонять в магазин за шоколадным печеньем и вручить Хесу. Обычно он спокойно заваливался в гости с пустыми руками, а тут как-то всё само собой получилось, без каких-либо задних мыслей. — Спасиб, — поблагодарил его Хесус, быстро приобняв свободной рукой за плечи и немного прижав к себе, от чего Братишкин ещё больше смутился, сверля взглядом шкаф в коридоре. — Сейчас, чайник поставлю, ты проходи пока. И ушёл, оставив Вову одного, запутавшегося в своих мыслях и пальцах, когда он пытался стянуть с себя кроссовки. Глянув на себя в зеркало, он быстрым шагом направился в ванную и усиленно принялся тереть лицо холодной водой. А в голове за главенство сражались милые, тёплые выражения с отборным матом. Перекрыв воду, он приложил ладони к лицу, глядя на себя через щёлочку между пальцами. Волновался, как ебучий школьник. — Ты в порядке? — послышался голос за дверью. — Мгм, — кажется, это должно было означать «да». Вышел, надеясь, что щёки были уже не такими красными. Старался не пересекаться с искренне сочувствующим взглядом Хеса. И злился на себя. Почему он не мог принять то, как его друг сейчас волновался за его состояние? Почему вёл себя так, как будто ничего не было ни вчера, ни сегодня? Слегка сжимая ладони в кулаки, он упорно смотрел куда-то в сторону. Когда почувствовал, как тонкие пальцы едва прикоснулись к его прядкам волос на лбу, невольно дёрнулся в сторону, зажмурившись. Кажется, Хесус вздохнул. Кажется, как-то печально. Кажется. — Будешь чай? — Вова кивнул в ответ. — Пойдём. Вдруг так тоскливо стало от своего же поведения, как будто что-то не позволяло Братишкину прямо сейчас смотреть на Хесуса, подставляться под его нежные руки, робко прижиматься к груди, греться в объятиях. И так стыдно было перед ним за самого себя. Он всего на секунду бросил взгляд на Хеса, но тут же испугался, что по его глазам всё будет видно. Поэтому упрямо ушёл на кухню. К его счастью, Хесус не отставал. Проходит ещё несколько минут в напряжённом молчании. Вова был слишком погружён в свои мысли, поэтому не обращал внимания на Хеса, на то, смотрел ли он на него, и если смотрел, то с каким выражением лица, не мог рассмотреть, что отражается в его чистейших голубых глазах. Лишь нервно сжимал кружку в обеих ладонях, изредка попивая чай. Думал, что сказать, как себя вести, но твёрдо знал — если Хесус сейчас встанет и пойдёт к выходу, он преградит ему дорогу. Не позволит уйти. Снова послышался вздох. Братишкин весь напрягся. — Ты… если не хотел приезжать, или слишком устал за сегодня, то… я ж не заставлял тебя приезжать. Прости, что сразу не сказал об этом. Хесус звучал так потерянно, взволнованно и расстроено, что Вова едва ли не подавился нахлынувшими эмоциями. Его резко передёрнуло, с гулким звоном он поставил кружку на стол так, что горячий чай брызнул ему на ладони. — Блять! — сквозь зубы вскрикнул он, но вовсе не от того, что обжёгся. Даже боковым зрением он увидел, как Хесус привстал, беспокоясь. — Я такой мудак, Хес! — Это неправда, Вов, — серьёзно сказал он. — Я же сказал, если ты устал, то… — Нет-нет-нет, блять, ты не понимаешь! Я просто не знаю, какого хуя я не могу… я просто… как будто запрещаю себе делать то, что хочу. Боюсь оттолкнуть тебя своими… чувствами, или чё это такое… но по итогу отталкиваю тебя ещё больше. Я… сука… блять. Он всё ещё чувствовал себя запутавшимся в клубке ниток котёнком, но стало легче, потому что он наконец позвал на помощь. И теперь был готов к любому исходу событий. Но всё ещё был напряжён, закрыл глаза ладонью, облокотившись о стол. Казалось, что прошла вечность, прежде чем он услышал тихий голос Хесуса. — Вов… Вова? Ты меня слышишь? Вова кивнул, немного выглянув из-под ладони, глядя такими несчастными глазами. Но больше не ненавидя себя за это. Хесус молчал, и столкнувшись взглядом с Братишкиным, не смог не улыбнуться. Так тепло и заботливо. — Не бойся оттолкнуть меня, глупый. — Сам глупый, — резко насупившись, сказал Вова. — Тебе сейчас стало легче? Братишкин убрал ладонь от лица и неловко улыбнулся одним уголком губ, отведя взгляд в сторону. — Ну, типа того. — Тогда давай чай пить уже, по-нормальньму. И ещё раз спасибо за печенье, оно вкусное. — Я знаю, — хвастливо сказал Вова. — Поэтому и купил его тебе. Хесус вскинул бровь. Опять. И опять Братишкин смутился, но закрываться не стал, разве что прятался за кружкой чая, когда хлюпал его. Когда тянулся к контейнеру с печеньем, несколько раз, хитро глядя исподлобья на Хеса, пытался утянуть за собой всю упаковку, иногда действительно забирал и прятал её за спиной, веселясь от того, как Хесус тянется за ней, заходится в руганьях о том, что Братишкин ведёт себя как дитё малое. — Щас рассыпешь всё, придурок! — Рассыплю — ещё куплю! К счастью, до этого не дошло, и они оба спокойно допили чай, оставив несчастное печенье в покое. — Ещё что-нибудь будешь? — спросил Хес. — Не, спасибо, — разморившись от тёплого чая, ответил Братишкин, удовлетворённо вытянувшись на стуле. На несколько секунд он даже прикрыл глаза, уже особо ни о чём не задумываясь. Пока спустя пару минут Хесус не сказал: — Тебе правда идёт эта толстовка. Вова приоткрыл один глаз, с удивлением глянув на Хеса, и невольно улыбнулся. — Тебе тоже. Хесуса, судя по его виду, тоже немного расслабило от чая. Дай этим двоим волю, и они могли бы уснуть прямо здесь. Видимо, осознав это, он поднялся с места и подошёл к Вове, потрепав его по голове. — Пойдём на диван? А то вырубимся тут, как два лоха. — Из нас двоих лох только ты, старый. — Попизди мне тут ещё. У меня хотя б диван удобный. — Чем тебе мой диван не угодил? Ты сам вырубился на нём в позе ебланоида, — пробормотал Братишкин, и всё же встал, позволив Хесусу тянуть себя за руку, прям как прошлой ночью. Справедливости ради, диван у Хеса действительно был больше и мягче, как будто созданный для того, чтобы спать было комфортно. Сели. Вова задумчиво сцепил пальцы между собой, сам раскинувшись на диване, как барон. — Ну шо, могу мортал комбат включить, — предложил Хес. — Я и так знаю, что разъебу тебя, — лениво отмахнулся Вова. Хесус удивлённо хлопнул глазами. — Может, проверим? — Не, мне впадлу. — Всё-таки устал? — Да не, не особо. Бля, дядь, я ночью спал, и вечером еле проснулся, какой устал? — Ну… Не знаю, у тебя ебанутый взрыв эмоций был за последние сутки. Да и ты сам говорил, что столько месяцев не спал нормально. Дурачок, — сказал Хесус, снова поправляя выбившиеся прядки волос Вовы. Братишкин закинул ногу на ногу, повернулся лицом к Хесусу и прижался щекой к спинке дивана, подложив под неё ладони. Наверное, он правда выглядел сейчас сонно, в совокупности с тем, что синяки под глазами всё ещё давали о себе знать, и что его действительно разморило от чая. Он задумчиво смотрел на Хесуса, который излучал собой тепло и заботу. — Хорош меня оскорблять уже, — фыркнул Братишкин, чтобы совсем уж не расплавиться. — Ты серьёзно? — с улыбкой спросил Хес. Вова прыснул. — Ладно, нет конечно. Я прост… нервничаю немного. — Почему? — удивился Хесус. — Да бля, просто… реально как-то много всего произошло. Я… И тут Вова не смог заставить себя говорить дальше. Снова в голову стрельнули неприятные воспоминания и мерзкие ощущения. Когда спирает дыхание, когда тело ослабевает, и ты не можешь дышать, не можешь выбраться. Когда всё внутри тебя покорно принимает тот факт, что уже ничего не поделаешь. — Я еблан, — заключает Вова, поджимает колени к себе и обнимает их. — Ты чего? — спросил Хес взволнованно, положив руку ему на плечо. — Я ведь реально пытался… блять, Хес, это такой позор. Я собирался… ты прикинь? И если бы ты тогда не приехал, если бы я не забыл квартиру замкнуть, я… Стало страшно. В момент страх сковал всё тело, и Вова как будто бы снова перестал дышать. О чём он только думал в тот момент? Почему он вообще решился на такое? А ведь тогда для него это не выглядело как самоубийство, а просто как способ избавиться от своей проблемы. От самого себя. — Вова? — А? — он поднимает глаза на Хеса, глядя на него словно сквозь туман. — Больше никогда, блять, так не делай. Пообещай мне. Его голос звучал так тяжело и резко. Как удар молотка по чугунной стали. Вова моментально вынырнул из всех своих рассуждений. Сначала ему стало не по себе, но вглядевшись внимательнее в лицо Хесуса, он понял. И вспомнил. Вспомнил, как он кричал, как тряс его за плечи, когда он только-только очнулся, откашливаясь от мерзкой воды. Какой страх был и у него в глазах. — Я больше не допущу такой хуйни. Обещаю. И это было обещание не только перед Хесусом, но и перед самим собой. Не доводить себя до такого состояния, не вгонять себя в такие дебри, из которых потом хер выберешься. В жизни может происходить всякое, но это явно не выход. Это не выход. И Хесус благодарен ему за такую честность, прячет едва блеснувшую влагу на глазах. Вова удивлённо вскидывает брови. — Хес, ты чего… Он не успевает договорить, его прижимают к себе, в его плечо утыкаются влажным носом, его обнимают. И Вова улыбается. Кладёт щеку на плечо Хеса, щекочет его шею дыханием, обнимает в ответ, и снова чувствует себя спокойно. Тепло. Безопасно. Он был готов уснуть прямо так, если бы не кое-что, о чём он думал ещё до стрима, во время стрима и после него, пока ехал сюда. — Мм… Хес? — Да? — Ты… помнишь, ты сказал, что любишь меня? Хесус чуть сильнее стиснул Братишкина в объятиях, да и самому Вове было не так просто говорить об этом. Но он хотел знать. Он должен был знать, чтобы разобраться в своих же чувствах. — Помню, — тихо, с особым трепетом произнёс Хес. — Это правда, или ты реально тогда на эмоциях это ляпнул? Хесус весь напрягся, застыл, как каменная статуя. Но Вова терпеливо ждал, и не собирался оставлять друга наедине со своими мыслями, продолжал обнимать, гладил по спине. Он чувствовал, как Хесу было тяжело отвечать на этот вопрос. Понимал его переживания. Но сам был готов к любому ответу. — Да. Это правда. Теперь замер и Вова. Нет, к такому тяжело было быть готовым. Щёки вспыхнули, как будто Вова был школьницей, которой в любви признался старшеклассник. Причём самый красивый. — И… как давно? — спросил он тихо. — Не могу точно сказать, но… я убедился в этом именно вчера. На сто процентов. Братишкин понимающе кивнул, но отпускать объятия не стал. Всё как будто должно было стать понятнее, но на деле всё равно так запутано, мысли перебивали друг друга, сбивая ритм сердца. И только через пару минут Вова обратил внимание, как тонкие пальцы медленно зарываются в его волосы, треплют макушку и затылок. И это движение уже успело стать родным и таким желанным. Как будто это помогало его мыслям успокоиться. — Хес… — тихо промычал Вова. — Я пойму, если ты не ответишь мне взаимностью. Это всё как-то запутано, да? Хесус говорил так спокойно, от чего Братишкина плавило ещё больше. Но нет, он не мог себе позволить вырубиться прямо сейчас. Утром будет ещё тяжелее об этом говорить. Он неохотно отстраняется от Хесуса, и тот растерянно смотрит на Вову. Братишкин смущённо улыбается и берёт Хеса за руки. Такие тонкие, тёплые и нежные, что он боялся их поцарапать своей грубой кожей. — Я правда не могу объяснить, что испытываю к тебе, Хес. Но мне… бля, пиздец, — Вова нервно засмеялся, и Хес смирил его тёплой улыбкой. — Мне хотелось бы быть ближе к тебе. Вот. И ты мне нравишься. Мне нравится быть рядом с тобой… дома. — О-о-у, — умилённо протянул Хесус. — Не знал, что ты такие милые вещи можешь говорить. — Заткнись, это пиздец тяжело, — недовольно фыркнул Вова. — Я просто хочу быть… искренним с тобой, понимаешь? И тоже хочу, чтобы ты делился со мной всем. Я не такой охуенный психолог, как ты, но хочу поддерживать тебя, как могу. И буду стараться для этого. Вот. Блять. Вова опускает голову, но его подбородок ловят тонкие пальцы. Братишкин вздрагивает, глядя прямо в глаза Хесу. — Ты правда охуенный, Вов. Он вспыхивает ещё больше, до самых кончиков ушей. Это всё так дико, странно и непонятно, но сердцем он чувствовал, что так и должно быть. Что это всё правильно. Это то, что ему нужно было. Им обоим. Вова осторожно приближается к лицу Хеса, приоткрыв рот. Боясь, что не дойдёт до конца, он закрывает глаза и быстро ловит губы Хесуса своими. И чувствует, как ему отвечают. Это всё происходит очень робко, но так чувственно и нежно, что внутри Братишкина всё расцветает и сияет. Он кладёт ладони на острые плечи Хеса и медленно гладит их, пока другие руки гладят его по спине. Он не знает, сколько прошло времени, прежде чем они отстраняются друг от друга, но не сильно, касаясь носами, делясь тёплым дыханием друг друга. Вова всего на секунду поднимает глаза на Хесуса, и не может сдержать счастливой улыбки. — Блять, — он смеётся и резко прижимается к груди Хеса. — Пиздец как странно. — Но тебе понравилось? — спрашивает Хесус, снова зарываясь пальцами в волосы Вовы. — Да… М… Ещё мне нравится, когда ты так делаешь, — совсем уж смущённо говорит Братишкин, подставляя голову под нежные прикосновения. Хесус смеётся и чмокает его в макушку, вызывая табун мурашек. — Я давно это заметил, дурачок. — А может ты дурачок? — уточняюще спрашивает Вова, хотя у самого глаза слипаются и он пытается этому сопротивляться. Пока они сидят в объятиях друг друга, он чувствует это всё на каком-то новом уровне. Теперь все эти нежности, сентиментальные разговоры, безоговорочная поддержка и желание быть рядом обретает сакральный смысл. Это что-то, что не останется без внимания со стороны любимого человека. Это те чувства, которые он будет разделять с Хесусом. Проходит ещё несколько минут, прежде чем они переходят на кровать. Вова смелеет, вовсю тискает Хесуса, ломает его причёску руками, но замечает, что Хес от этого выглядит не таким счастливым, как Вова. И иногда робко чмокает Хесуса в щёчку, нос, лоб и руки. Хес улыбается, и в какой-то момент приподнимается, хватает Вову одной рукой за подбородок и начинает бережно выцеловывать всё его лицо. Братишкин жмурится, хмурится, немного извивается, смущённо смеётся, иногда выпаливая: — Бля, Хес, ну хватит! Перестань! Прекратив, Хесус сам смеётся вовсю и обнимает Вову, прижимая к себе. От избытка эмоций Братишкин трётся носом о шею Хеса, оставляет на ней поцелуи и довольно устраивается щекой на плече, крепко обнимая в ответ. — Прости, если переборщил, — говорит Хесус. — Не-не-не, это просто было слишком… щекотно, и пиздец как мило. — Слишком? — Ну, в смысле, всё охуенно было. Вот. Уставший и наконец нашедший покой и тепло, Братишкин закрывает глаза и всё сильнее жмётся к Хесусу, когда тот продолжает его гладить, обнимать и любить. — Я люблю тебя, Хес, — тихо признаётся Вова. — Я тебя тоже люблю, Вов, — искренне отвечает Хесус, целуя Братишкина в макушку, прежде чем они оба погрузятся в сон, согреваясь в объятиях друг друга. И в мыслях обоих было лишь то, что пока они рядом — всё у них будет хорошо.