Потерянный

Это в самом деле происходит? И… значит ли это хоть что-то? Как только Хесус скрывается из поля зрения, Вова подрывается с места, но заставляет себя успокоиться. Всё хорошо, всё в порядке. Он не верит, что Хесус мог бы его обмануть и уйти, и всё равно прислушивается к тому, как закрывается дверь в ванную. Садится на кровать, обнимает согнутые колени и кладёт на них голову. Думает. Ему действительно было хорошо с Хесом. Спокойно, тихо, надёжно. Вова давно такого не ощущал. И, вспоминая его мягкие прикосновения, внутри Братишкина всё трепетало. Хотелось ещё. Нормально ли это? Что он вообще чувствует по отношению к Хесусу? Он же… его друг? Который ещё и признался в своих чувствах. Или не признался? Просидев так минут пять, Вова почувствовал мерзкое скручивание в животе, как будто его сейчас вывернет наизнанку. Да, ему правда нужно было поесть. Он лениво тянется к телефону, игнорируя всплывающие уведомления, долго думает над тем, что заказать, но всё же выбирает. А Хеса уже нет минут пятнадцать. Точно ли всё в порядке? Вова сползает с кровати, выходит в коридор и чувствует неприятный холод. Хочется обратно, в тёплую спальню, или в тёплые объятия Хесуса… блять, нет, это уже не нормально. — Хес, чё ты там? — спрашивает Братишкин, постучав в дверь. — Жопа к толчку прилипла? Ответ он слышит только через пару секунд: — Иди нахуй! Что хотел? Не такой ответ ожидал Вова, но хотя бы теперь знает, что Хес там не уснул. — А тебе что заказывать? Дверь ванной открывается, оттуда выходит Хесус, который усиленно тёр глаза кулаком, и, практически не глядя, берёт телефон Вовы, чтобы выбрать себе блюдо. Братишкин ничего не говорит, но замечает, что Хес был бледнее обычного, хоть по его поведению так и не скажешь, как будто бы всё было в порядке. — Вот, — он возвращает телефон его владельцу, — деньги сейчас перекину. — Да забей, старый, ты ж мой гость и всё такое, — махнув рукой, улыбнулся Вова. Хесус улыбается в ответ, но быстро отворачивается и уходит в гостиную. Вову начинает это настораживать. Хесус что, избегает его? Или это опять он себя накручивает? С такими мыслями он оформляет заказ и решает тоже зайти в ванную, немного привести себя в порядок. Смотрит в зеркало, и с удивлением обнаруживает, что ладони не сжимаются в кулаки, а зубы не скрипят от ненависти к себе. Таких мыслей как будто вообще не было. Он лишь немного смеётся. — Пиздец, — говорит про себя и слегка тянет в стороны пряди волос, которые образуют собой гнездо. Пытается исправить ситуацию расчёской и немного мочит волосы под водой, чтобы уложить нормально. Закончив, Братишкин всё же вернулся к своему другу, сел на диван рядом с ним. Тот выглядел слишком уж погружённым в свои мысли. Столько времени провёл в уборной, ещё и так резко ушёл… тут явно было что-то не так. Нужно было брать инициативу в свои руки. Теперь черёд Братишкина быть подушкой для слёз. — Так... Хес, всё норм? А то как будто что-то не то. Хесус коротко качнул головой, держась пальцами за свои коленки. Напряжённо. Вова смотрит на него так пронзительно, хоть Хесус и не отвечает на его любопытный взгляд, делает вид, что не замечает, как будто сжимается ещё сильнее. — Эй, — зовёт его Братишкин. — Если думаешь, что я не в состоянии тебя выслушать, то ты хуёво обо мне думаешь. Он протягивает руку к волосам, чтобы поправить выбившуюся прядь волос, — на удивление, башня за ночь не растрепалась, — но Хесус совсем немного отодвигается. Вова чувствует укол обиды. — Ну ты чего? — спрашивает он расстроенно. Хес как будто только сейчас увидел, что рядом с ним сидит Вова, смотрит на него удивлённо и растерянно. Затем сам поправляет его слегка влажные волосы, пока Братишкин дует губы. — Сорян. Задумался чего-то. — Не пизди, — бурчит Вова. — О чём? — Да о всяком… — Вова хмурится, и Хес нервно сглатывает, понимая, что такой ответ его не устроил. — Ладно, это немного и тебя касается. Глаза Братишкина округлились. — Меня? — Да. Несколько секунд они молчат, пока Хесус собирается с мыслями. Вова внимательно наблюдает за ним, с таким детским любопытством и волнением в глазах. Хес вздыхает, слегка сжимает ладонь Братишкина, которая расположилась рядом с его коленом, и наконец тоже смотрит ему в лицо. Тот даже не дрогнул. Молчит терпеливо и выжидающе. — Да бля, ну просто… Тебя вообще всё устраивало? Ну, то как мы вели себя друг с другом. Утром. Вова искренне не понимает, о чём идёт речь, поэтому отвечает честно: — Ну да. А что меня могло не устраивать? Или это ты про себя? Хес тихо выдыхает, всё ещё выглядит напряжённо. Немного гладит большим пальцем костяшки Вовы, тот опускает взгляд на них, всё ещё никак не реагируя. Просто наблюдает. — Я прост подумал, что как-то… навязываюсь, что ли. А ты ничего не говорил, потому что был немного… — Хесус запинается, столкнувшись со взглядом Вовы. — …сонным. Братишкин удивлённо хлопает глазами, переводит взгляд в сторону, задумавшись, прокручивая в голове всё, что он мог сделать или ляпнуть этим утром. — Я сделал какую-то хуйню? — Не-не-не, тут скорее… про меня речь. Моё поведение. По отношению к тебе. Вова задумывается ещё больше, немного хмурится. А какое поведение у Хесуса? Ну да, он его обнимал, гладил, и это было охуенно, в любви признался… вроде. — Меня всё устраивает, — пожав плечами, ответил Вова. И это звучало бы максимально прямолинейно и честно, если бы не щёки, которые начали вдруг краснеть. Хес сначала удивляется, потом прикрывает рот ладонью, тихонько смеясь. Вова вспыхивает ещё сильнее, слегка сжимая ладони в кулаки. — Блять, да что не так? — возмущается он. — Ты так спокойно это говорил, а сам уже весь красный нахуй. Внутри Вовы что-то болезненно дрогает. Это всё была какая-то шутка? Он всё неправильно понял, а теперь спалился тем, что ему понравилось, как Хесус относился к нему? Это действительно было смешно? На лице Братишкина всё написано, судя по тому, как сам Хес поменялся в лице и растерялся. — Блять, Вов, — говорит он немного испуганно и тянется руками к Вове, но тот отодвигается, обнимая себя и неосознанно оттопыривая нижнюю губу. — Забей, — говорит он коротко. — Не знаю, чё на меня нашло, я справлюсь. И выдавливает из себя улыбку. Уже такую привычную. Казалось, что рядом с Хесом её больше не придётся использовать, но, видимо, ошибся. Опять доверился, опять… — Я смеялся не с тебя. И не с твоего ответа. «Пиздишь как дышишь», — проносится в голове Братишкина, при этом ему так хотелось верить словам Хесуса, хотелось снова вернуться в это чудесное утро. — Просто… ты был похож на провинившегося школьника, когда это говорил, — с улыбкой продолжает Хес. — Охуел, сука? — уставившись прямо ему в лицо, говорит Вова. — Тебе как будто стало стыдно в момент, но почему? Если тебе и вправду было комфортно, почему ты так реагируешь? Хесус аккуратно берёт Вову за подбородок. Они долго смотрят друг другу в глаза. Либо у Братишкина снова галлюцинации начались, либо его клонит в сон, либо лицо Хеса и правда всё ближе и ближе… Борясь с противоречивыми чувствами, которых внезапно стало слишком много после такого откровенного, на его взгляд, вопроса, Вова резким движением утыкается в грудь Хесуса, хватая его за бока. Хес замирает. Вова же чувствует, как его лицо практически сгорает заживо. А в груди становится очень мало места для активно бьющегося сердца. Вздрагивает, когда одна ладонь начинает гладить его между лопаток, а другая легонько чешет кожу на затылке. Так медленно, трепетно и бережно, что чувствительный и тактильный Братишкин не может оставаться равнодушным, кожа покрывается мурашками. — Блять, Хес, — мычит Вова ему в кофту и неосознанно подставляется под прикосновения. И ощущает, как Хесус тихо смеётся, продолжая его тискать. А тот плавился, едва сдерживаясь, чтобы не начать извиваться и мурчать, как довольный кот. Ему это нравилось. Слишком нравилось. В такие моменты мозг откидывал мысли о том, насколько это было правильно или неправильно, и что это всё значило. Просто хотелось из раза в раз подставляться под эти нежные руки, которые с каждым прикосновением приносили всё больше удовольствия. От этого моментально становилось хорошо и тепло на душе. Чувствовалось, что он кому-то нужен. Чувствовал себя… любимым? Мог бы он что-то дать взамен Хесусу? И нужно ли ему это? Хочет ли? Вова немного поднимается, утыкаясь носом в шею Хеса, и тот ловит его в объятия. Понял, что что-то пошло не так в голове у Братишкина. — Ты как? — спрашивает он. — Хес, я… кажется, начал понимать, о чём ты спрашивал. Хесус только удивлённо вскинул брови, как послышался звонок в дверь. — О, заказ, я заберу! Вова тут же подорвался с места, едва не шлёпнувшись с дивана, и побежал в коридор под ошарашенный взгляд Хесуса. Руки дрожали, лицо всё ещё было немного красным, а пряди волос так и не высохли, но похуй. Братишкин забирает заказ и бодро идёт на кухню. — Кушать-кушать, Хес! За завтраком они практически не разговаривают. Вова периодически чувствовал на себе тёплый взгляд Хесуса, пока безжалостно поедал шаурму. Не лучший выбор для завтрака, но это то, чего Вова действительно хотел. Кажется, он и правда давно ничего не ел с таким аппетитом. Наверняка ещё и измазался весь. — Ты вроде что-то ещё хотел сказать, — начал Хес, когда Братишкин практически расправился с едой. — Когда? — чавкая, спросил Вова, удивлённо глянув на друга. — Ну… сказал, что начал понимать, почему я тебя спрашивал о… нашем взаимодействии. На секунду Вова замер, потом тут же принялся активнее жевать, хмурился, пытаясь скрыть своё смущение. Делая вид, что вообще не хочет говорить об этом. — Так я уже всё сказал. Нихуя подобного. Но это было чем-то слишком откровенным и как будто даже… интимным что ли. Он явно был не готов рассуждать об этом. Или же просто боялся ляпнуть что-то не то? — Вов. Ты ведь уже в курсе, до чего может довести замалчивание своих чувств. Пальцы нервно сжимают пустую обёртку. — Это другое! Тут нет никакой проблемы! — Раньше ты тоже так думал. — Блять! — Вова резко встаёт со стула, чуть ли не переворачивая стол, и раздражённо смотрит на Хеса свысока. — Ты это всю жизнь мне припоминать теперь будешь? Глаза Хесуса становятся похожими на два блюдечка. Братишкин тяжело дышит через нос, ладони сжимаются в кулаки. Опять. Опять он боится, что если откроется, то всё испортит. Ему ещё долго придётся работать над этим. Или не придётся? Зачем портить жизнь окружающим, зачем думать о том, что он всё сломает своими эмоциями, если можно просто научиться справляться с ними самостоятельно? Хесус откладывает пустую упаковку из-под своего завтрака в сторону, серьёзно глядя на Братишкина. — Я не хочу, чтобы тебе опять было плохо. Вова вздрагивает, как будто его ударили в грудь, резко выдыхает воздух. Взгляд мрачнеет. Нет, это не выход, он не хочет заканчивать всё так. Закрывает глаза, медленно пытается выровнять своё дыхание, и снова приземляется на стул. — Да… я понимаю. Спасибо, что был рядом, Хес, — он открывает глаза и с лёгкой улыбкой смотрит на Хесуса, который удивлённо глазеет на Вову. — Эй. Я и буду рядом. — Я знаю, знаю, — сбивчиво говорит Братишкин и отводит взгляд, продолжая улыбаться. Нервно. — Тебе, наверное, уже пора домой. К стриму готовиться там, все дела… Хесус смотрит на часы. И правда, ему нужно время, чтобы добраться домой, принять душ, привести себя в порядок и подрубить стрим. Сегодня без него никак. Но… Сердце Вовы обрывается, когда он осознаёт, в какое положение ставит себя. Снова. Он снова нагло пиздел в глаза этому человеку, который этой ночью вытащил его из того света. Человеку, который был рядом всю ночь, не отходил ни на шаг, сидя спал на неудобном диване. Показал, что ему не всё равно. И Вова просто выпроваживает его за дверь и пиздит прямо в глаза? — Ладно, ты прав, — вставая из-за стола, говорит Хес. — Спасибо за то, что приютил, и шмотки подогнал… я, кстати, переоденусь и верну тебе их, ща. И уходит в ванную. А Вова остаётся один за столом, тупо глядя куда-то вниз. Снова шум в ушах. Снова дрожь по всему телу. Перед глазами темно. Он разрушает все те тёплые чувства, трепетные моменты, за которые отчаянно цеплялся. В глубине души надеется, что это снова пройдёт, но уже само собой. Хесус не может быть рядом всё время. Хесус не должен тратить силы на то, чтобы справляться с загонами Вовы. А Вова не должен напрягать ими других людей. Но почему сейчас так хуёво на душе? На грудь что-то давит, дышать пиздецки тяжело, и Вова рефлекторно открывает рот, жадно глотая воздух им. Чувствует себя, как в ванной, погружённый в холодную воду. Как он не может вдохнуть воздух, потому что находится в этой ебучей воде. Тогда это ощущалось легко, а сейчас страшно. Он снова чувствует, как умирает. — …ов! …веть мне!... Глаза наполняются влагой, но на лице никаких эмоций, кроме смирения. Только со временем начинает слышать голос всё отчётливее и отчётливее, и чувствует, как его что-то тёплое сжимает, бережно, защищая от мрачных мыслей. Снова вытаскивая из воды. Он опять чувствует воздух. Медленно дышит. Чувствует под пальцами тепло и сжимает его, тыкается носом в нежную кожу, вдыхая её запах. Чувствует мокрые дорожки от слёз на щеках. Чувствует, как его голову успокаивающе массируют тонкие пальцы. — Вова, пожалуйста… я рядом, слышишь? Я здесь. Я никуда не ушёл. И ты не уходи. Вова слабо кивает и закрывает глаза, протяжно выдыхая, удобнее устраиваясь на плече Хесуса. Его бережно обнимают, о нём волнуются. А он так грязно этим пользуется, вызывая жалость. — Прости, — тихо говорит он в шею Хеса. — Еблан. Ты не виноват, что у тебя паничка была, — крепче прижимая его к себе, сказал Хесус. — Чё у меня было? — сонно переспросил Вова. — Паническая атака. Сейчас ты как себя чувствуешь? — Да нормально, вроде. — Вроде? — Хесус насторожился, немного отстранил Вову от себя, чтобы посмотреть в его лицо. Братишкин нехотя открыл глаза, практически не держа свой вес самостоятельно, опираясь плечами в руки друга. — Тебе бы ещё поспать, — пройдясь пятернёй по тёмным волосам, сказал Хес. — Угу… Всё ещё находясь в каком-то забытьи, Вова позволил отвести себя в спальню, уложить в постель и накрыть одеялом. Опять он как ребёнок. — Хес, ты… побудешь со мной ещё немножко? Пожалуйста, — попросил он, закрывая глаза. Ёбаный манипулятор. — Конечно, я не уйду пока ты не уснёшь, — поглаживая его макушку, ответил Хес. Иногда он глубже зарывался в копну волос, пропуская пряди волос между пальцами, иногда надавливал подушечками на голову, мягко массируя, иногда легонько чесал кожу, вызывая очередной табун мурашек. Вове казалось, что он никогда не ощущал себя таким хрупким и чувствительным, как рядом с Хесусом. — Вов, а ты… не хотел бы встретиться сегодня ещё? После стрима. Братишкин с трудом приоткрыл глаза. Хесус говорил это так искренне, с таким трепетом, как будто ему правда этого хотелось. Чего тут скрывать, если Вова сам был бы только рад этому? — Хотел бы, — немного кивает он, утыкаясь носом в подушку. — Я мог бы приехать к тебе, когда освобожусь. Как раз ты к тому времени закончишь стрим. Хесус улыбается. — Договорились. А пока поспи. — Спасибо, — уже одними губами пробормотал Братишкин, погружаясь в сон. Хес был рядом, такой бережный и заботливый, и Вове это нравилось. Ему хотелось тянуться за каждым движением в свою сторону, наслаждаться каждым прикосновением, тонуть в тёплых объятиях, наблюдать за его улыбкой. И никаких задних мыслей об этом всём у него не возникало. Им стоит об этом поговорить при встрече. А пока Братишкин действительно засыпает, убаюканный мягкой ладонью Хеса, поймав себя на том, что улыбка сама собой расползлась на его лице. И вот уже провалившись в сон, он чувствует, как тонкие губы прижимаются к его лбу. Тело мелко вздрагивает от этого, а из лёгких вырывается довольный вздох.