Голод

Кабинет Веснински пропитался сандалом и ветхой бумагой — этой смесью. Рико Морияма ненавидел этот запах. Он ненавидел кресло, в котором сидел — слишком мягкое, слишком глубокое, словно созданное, чтобы затягивать в недра, из которых нет выхода. Ненавидел приглушенный свет, ненавидел часы на стене, которые тикали слишком громко, и больше всего ненавидел мужчину напротив. Натаниэль Веснински был красив той неправильной, пугающей красотой, которая не вписывалась в привычные рамки. Острые скулы, глубокие голубые глаза под тяжелыми веками, рот, который редко улыбался, но когда улыбался — это напоминало Рико оскал. Он всегда сидел в кресле с идеально прямой спиной, сцепляя пальцы на колене, и смотрел. Просто смотрел. Иногда Рико казалось, что взгляд Веснински проникает под кожу, перебирает кости, оценивает каждый позвонок. — Вы снова не спали, — сказал Натаниэль без вопроса в голосе. Рико дернул уголком губ. Он сидел, вжавшись в подлокотник, максимально далеко от психотерапевта, поджав ноги и скрестив руки на груди. Его черные волосы, всегда идеально уложенные, сегодня были чуть растрепаны — он не смог заставить себя расчесаться утром. Под глазами залегли тени. Третий сеанс за последнию неделю, и каждый раз одно и то же: он приходит, садится, молчит. Веснински не давит. Веснински ждет. И это хуже любого допроса. — Это не вопрос, док. — Это констатация факта. — Натаниэль чуть наклонил голову. — У вас круги под глазами. Вы держитесь за живот, хотя две недели назад жаловались только на головные боли. Вы пришли в той же рубашке, что и в прошлый раз, вы как будто её даже не снимали с вчерашнего вечера, но воротник расстегнут на одну пуговицу больше. Это говорит о том, что вы либо пытаетесь компенсировать духоту от бессонницы, либо вам стало все равно. И еще: вы не принесли кофе. Вы всегда приносите кофе. Сегодня — нет. Что изменилось? Рико почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Он ненавидел, когда Веснински делал так — раскладывал его на части, как препарировальную лягушку. Но именно за это он и платил. Или не он — дядя платил. Нет. Бывший дядя. Тот, кто теперь гнил в тюрьме, но все еще имел наглость являться в сны Рико каждую ночь. — Кофе закончился, — соврал Рико. — А в магазин я не пошел. — Потому что не могли выйти из дома? — мягко уточнил Натаниэль. Рико промолчал. Это было слишком близко к правде. Вчера он простоял у входной двери сорок минут, сжимая ключи, и так и не смог открыть ее. Соседский мужчина выходил из квартиры напротив ровно в тот момент, когда Рико собрался закрыть за собой дверь. Запах его одеколона — дешевого, резкого, напоминающего — ударил в ноздри, и Рико передумал, зашёл обратно в дом. Задвинул все замки. Сел на пол в прихожей и просидел там до вечера, пока не стемнело. Ничего не ел. Ничего не пил. Просто сидел и смотрел на дверную ручку, ожидая, что она повернется. — Мне снова снился Тецудзи, — сказал Рико, глядя не на Натаниэля, а в окно. За стеклом моросил дождь, размывая очертания города. — То же самое. Всегда одно и то же. — Расскажете? — Нет. Тишина затянулась на минуту. Натаниэль не давил, не задавал уточняющих вопросов, не пытался залезть в голову с отмычками профессиональной эмпатии. Он просто ждал. И это было самым невыносимым. Рико привык, что мужчины либо берут силой, дядя, либо пытаются взять хитростью, коллеги по работе, случайные знакомые, даже таксисты, которые слишком долго смотрели в зеркало заднего вида. Натаниэль был другой. Он сидел и смотрел, как драгоценное время утекает сквозь пальцы, и Рико платил ему за каждую минуту этого молчания. — Ему нравилось, когда я плакал, — вдруг сказал Рико, и собственный голос показался ему чужим. — Вы знали? Вы же читали дело. Но он не просто… он говорил, что мои слезы делают меня настоящим. Живым. Что без боли я — пустая кукла. Иногда он намеренно делал мне больно — не так, как обычно, а сильнее, резче, чтобы я закричал. И когда я кричал, он улыбался. Вы можете себе представить? Натаниэль кивнул. Никакой гримасы отвращения, никакого сочувственного вздоха. Просто кивок. — Вы до сих пор верите в это? В то, что вы — пустая кукла? Рико посмотрел на него в упор. В его темных глазах плескалось что-то, похожее на ярость, но слишком уставшее, чтобы называться ею. — А разве нет? — спросил он. — Вы посмотрите на меня. Я в свои двадцать шесть не могу находиться в одной комнате с мужчиной без того, чтобы меня не тошнило. Я сплю с ножом под подушкой. Я не прикасаюсь к людям. Вообще. Я не помню, когда в последний раз кто-то дотрагивался до меня без того, чтобы я не хотел содрать с себя кожу в том месте, где было прикосновение. И меня до сих пор преследует этот старик, который засунул свой член в шестилетнего мальчика. Кто я, если не кукла? Он выполнил это все на одном дыхании, почти наслаждаясь тем, как непрофессионально это прозвучало. Пусть Веснински теперь попробует проглотить эту пилюлю. Но Натаниэль лишь слегка приподнял бровь. — Вы говорите, что вы кукла, но при этом злитесь. Куклы не злятся, Рико. Они не выбирают ходить на терапию, не помнят имена своих мучителей — они просто лежат, когда их трогают. Вы же не лежите. Вы сидите здесь, сжимаете подлокотники так, что побелели костяшки, и вы ненавидите меня только за то, что я мужчина. И это не безразличие. Это ваш внутренний огонь. Пусть маленький, затухающий, но он есть. — Я ненавижу вас не за это, — выплюнул Рико. — Я ненавижу вас за то, что вы не боитесь. Вы смотрите на меня, и у вас не дрожат руки. Вы не отводите взгляд, когда я говорю о… о том, что он делал. Вы не краснеете, не отворачиваетесь, не меняете тему. Вы сидите и смотрите, как будто я рассказываю о погоде. Что с вами не так? Натаниэль улыбнулся — той самой своей улыбкой, от которой Рико всегда хотелось встать и уйти. — А я и не должен бояться. Я — не он. Я не тот, кто причинил вам боль. И я не тот, кто будет вас жалеть. Жалость — это форма насилия, Рико. Он говорит: «Ты слаб, я сильнее, позволь мне утешить тебя». Я не утешаю. Я наблюдаю. И я жду, когда вы сами решите, что готовы посмотреть на себя не как на куклу. — А как? — Рико ненавидел себя за то, что спросил. — Как на человека, который выжил. — Натаниэль скрестил пальцы на колене. — Это разные вещи. Кукла не может выжить. Ее могут только сломать. А вы — сломаны? Вы здесь. Вы говорите. Вы дышите. Значит, не сломаны. Рико хотел возразить. Хотел сказать, что дыхание — это не признак жизни, что он дышал и тогда, когда дядя стоял над ним, тяжелый и влажный, и шептал на ухо: "Ты мой, ты всегда будешь моим". Но слова застряли в горле. Остаток сеанса прошел в молчании. Рико так и не рассказал сон. Он сидел, сжимая зубы, и смотрел, как стрелка часов ползет к концу. За пять минут до окончания Натаниэль вдруг заговорил. — Рико, я хочу предложить вам кое-что необычное. Рико замер. "Необычное" в устах психиатра могло означать все, что угодно — от экспериментальной терапии до прямого нарушения этики. — Что именно? — Поужинайте со мной сегодня вечером. Наступила тишина. Такой плотной, что можно было резать ножом. Рико моргнул. Потом еще раз. Потом медленно выпрямился в кресле, и его лицо приняло то самое выражение, которое он обычно использовал на работе, когда пациент говорил нечто настолько безумное, что это требовало немедленной госпитализации. — Вы с ума сошли? — спросил он без всякого почтения. — Вы — мой психиатр. Я — ваш пациент. У нас терапевтический альянс, который держится на границах. А вы предлагаете мне ужин. Это называется "двойные отношения". За это можно лишиться лицензии. Вы это знаете. — Возможно. — Натаниэль не выглядел смущенным. — Но я предлагаю это не как ваш терапевт. Я предлагаю это как человек, которому интересно пообщаться с вами вне стен этого кабинета. Без записей, без диагнозов. Просто ужин. — "Просто ужин" не бывает. — Рико встал. Его трясло. Он не знал, от страха или от злости. — Ужин — это интимный акт. Люди ужинают вместе, когда им комфортно друг с другом. Когда они доверяют. Вы хотите, чтобы я доверился вам? За пределами кабинета? Вы — мужчина. Вы — незнакомец. Вы — тот, кто знает все мои слабые места, потому что я сам вам их выложил на блюдечке за эти три сеанса. И теперь вы приглашаете меня на ужин? В свой дом? Вы понимаете, как это выглядит? Натаниэль поднялся следом. Он был выше Рико на полголовы, и в тусклом свете кабинета его лицо казалось вырезанным из старой кости — прекрасным и неподвижным. — Я понимаю, как это выглядит, — сказал он спокойно. — Я понимаю, что вы сейчас думаете. Вы думаете: "Он такой же. Он просто маскируется. Он заманивает меня в ловушку". Вы думаете, что за ужином последует то, что всегда следует за ужином в вашем опыте. Но я не Тецудзи. Я не прошу вас лечь со мной в постель. Я не прошу вас раздеться. Я прошу вас сесть за стол и поесть. Только и всего. — Я не ем с мужчинами. — Рико сделал шаг назад, уперся лопатками в стену. — Я вообще не ем с людьми. Я ем один, в своей квартире, с закрытыми дверями. Запертыми на все замки. Я жую так тихо, чтобы соседи не слышали. Потому что еда — это… это способ манипуляции. Он всегда говорил: "Я даю тебе еду, ты даешь мне себя". Еда — это плата за доступ к телу. — Знаю. — Голос Натаниэля был ровным, как струна. — Поэтому я и предлагаю. Вы боитесь мужчин. Вы боитесь есть в их присутствии. Вы боитесь, что любое движение челюсти вызовет у вас воспоминания о том, как Тецудзи заставлял вас… быть благодарным за еду, которую он давал после. Он кормил вас с рук, да? Заставлял открывать рот. Говорил, что вы должны быть послушным, чтобы получить награду. Рико побледнел. Он не говорил об этом. Никогда. Ни одному психиатру. Это была та деталь, которую он зарыл так глубоко, что сам почти забыл. Но Веснински каким-то образом выкопал. — Как вы… — прошептал он. Губы онемели. — Я не говорил вам этого. Это не в деле. Это не в записях. Я никогда никому не рассказывал. — Вы рассказывали не словами. — Натаниэль сделал шаг к нему, но не слишком близко. Остановился на расстоянии вытянутой руки. — Вы рассказывали тем, как сжимаете вилку в столовой клиники — в кулаке, будто боитесь, что ее вырвут. Тем, как никогда не едите мясо, хотя у вас нет медицинских противопоказаний — вы говорили, что оно "противное", но это не так, правда? Вы просто не можете жевать что-то, что было живым. Тем, как на прошлом сеансе вы сказали "еда — всегда односторонняя сделка". Я сложил дважды два. Я психиатр, Рико. Это моя работа — читать между строк. — Тогда вы должны знать, что ваше предложение — это нарушение всех мыслимых границ. — Рико сглотнул. Горло пересохло. — Вы используете мою уязвимость, чтобы… чтобы что? Удовлетворить свое любопытство? Свое одиночество? — Возможно. — Натаниэль не отрицал. — А возможно, я просто хочу, чтобы вы поняли: есть еда, которая не является тем что вы себе представляете. Есть люди, которые не требуют платы. Я не хочу от вас ничего, кроме вашего присутствия за моим столом. Вы можете уйти в любую секунду. Вы можете не приезжать. Но если вы приедете — я покажу вам, что ужин может быть просто ужином. Без подтекста. Без насилия. Без долгов. Рико молчал. Он смотрел на Натаниэля и видел — нет, не опасность. Не угрозу. Не ту знакомую, тошнотворную искру в глазах, которая всегда предшествовала прикосновению. Он видел… пустоту. Но не злую пустоту дяди, которая пожирала все вокруг. Другую. Спокойную. Пустоту человека, который смотрит на мир и не находит в нем ничего, кроме сырого материала для наблюдения. — Вы странный, — сказал Рико наконец. — Я сам работаю психиатрам 5 лет. С восемнадцать, я сам хожу к психиатру. Я сменил их семь. Семь докторов, и все они были предсказуемы. Они жалели, они ужасались, назначали таблетки, говорили "вам нужно время. А вы… вы не делаете ничего из этого. Вы просто смотрите. И вы приглашаете меня на ужин. Это ненормально. — Я знаю, — сказал Натаниэль. — Но вы пришли ко мне не за нормой. Вы пришли ко мне, потому что я единственный психиатр в городе, который не побоялся взять пациента с таким анамнезом. Все остальные отказались. Сказали, что "со временем пройдёт". Или сказали, что "необходима специализированная клиника". А я сказал "да". Вы знаете, почему? — Почему? — Рико ненавидел, что спрашивает. Ненавидел, что все еще стоит здесь, что не ушел, что слушает. — Потому что вы позвонили. — Натаниэль сделал паузу. — Потому что вы, впервые за восемнадцать лет, протянули руку и попросили о помощи. Вы могли бы не звонить. Могли бы продолжать спать с ножом под подушкой, запираться в квартире, ненавидеть всех мужчин до конца своих дней. Но вы позвонили. Это требует уважения. Рико отвернулся к окну. За стеклом моросил дождь, и капли стекали по стеклу, искажая очертания города. В этом искажении было что-то утешительное — мир за окном казался ненастоящим, не имеющим к нему отношения. — Где? — спросил он, не поворачиваясь. — Что? — Ужин. Где вы предлагаете? В ресторане? В кафе? В такие места я не пойду. Там слишком много людей. — В моем доме, — ответил Натаниэль. — Я приготовлю сам. Вы можете приехать на своей машине или вызвать такси. Можете уехать в любую минуту. Никаких обязательств. Я даю вам адрес. Вы приезжаете, если захотите. Не приезжаете — я не спрашиваю почему. — Вы психиатр, — повторил Рико, уже без прежней уверенности. — Это нарушение этики. — Я знаю. — Натаниэль протянул визитку. На обратной стороне был написан адрес — аккуратным, каллиграфическим почерком. — Поэтому предлагаю вам подумать до завтра. Если откажетесь — я не повторю. Если согласитесь… приезжайте в восемь. Никакой терапии. Только ужин. Рико взял визитку. Пальцы дрожали. Он ненавидел себя за то, что уже знал: он приедет. Потому что Веснински был прав — он устал от нормальных психиатров. От их жалости. От их таблеток. От их "вам нужно время". Ему не нужно было время. Ему нужно было что-то, что он не мог назвать. Может быть, этот ужин — или то, что за ним последует — даст ответ. — Восемь, — сказал он, пряча визитку в карман брюк. — Я подумаю. Он вышел из кабинета, не попрощавшись. Сразу зашёл в уборную, открыл первую не запертую кабинку, после чего его сразу вырвало — от страха, напряжения, от того, что он только что согласился на что-то, чего не понимал. Но когда он сел в машину и посмотрел на визитку, на которой значилось имя Натаниэля Веснински и адрес на окраине города, Рико понял, что не выбросит ее. Не сейчас. Приедет. Он уже знал.