Голод

Особняк Веснински стоял на окраине города, окруженный старым парком с запущенными дорожками. Рико парковал свой машину в полдевятого вечера, потому что полчаса просидел в машине у своего дома, перебирая варианты: развернуться, уехать, забыть как страшный сон. Он даже завел двигатель дважды. Первый раз — чтобы поехать. Второй — чтобы заглушить и еще раз подумать. Но дядя снился ему прошлой ночью особенно ярко — до того, что Рико проснулся с криком в холодном поту. В этом сне не было Натаниэля. В этом сне был только Тецудзи, его влажные губы и фраза "ты всегда будешь моим", которую он повторял снова и снова, как мантру, как проклятие. Так что Рико приехал. Дверь открылась прежде, чем он успел постучать. Натаниэль стоял на пороге в простой белой рубашке с закатанными рукавами и темных брюках. Без пиджака, без этого своего вечного слоя тряпок, они пожалуй ему шли но, Рико это почему то очень бесило, что он пытается выглядит так пафосно. И сейчас он выглядел почти человеческим. Рико заметил, что у него длинные пальцы — хирургические, гибкие, — и что на левом запястье нет часов. В доме Веснински, видимо, не следили за временем. — Вы пришли, — сказал он без удивления. Словно ждал, знал. — Я идиот, — ответил Рико, переступая порог. — И если вы попытаетесь меня трогать, я убью вас раскладным ножом. Это не игра слов. У меня в кармане перочинный нож. Я научен. Он научил меня, как резать горло, если кто-то подойдет слишком близко. Я ни разу не применял, но рука помнит. — Обещаю не трогать. — Натаниэль сделал шаг назад, пропуская гостя внутрь. — И ножи у меня очень острые, так что выбор оружия одобряю. Но учтите: мои длиннее. Рико не знал, шутит он или нет. С Натаниэлем это было трудно понять. Прихожая оказалась просторной, с высокими потолками и старинной люстрой. В воздухе пахло чем-то пряным и… мясным. Рико поморщился, но промолчал. Он же не говорил, что не ест мясо? Нет, Веснински просто сделал выводы. И сейчас, видимо, решил проверить. Или не проверить — он ведь сказал, что приготовит что-то без мяса для Рико. Или соврал? Рико не знал, чему верить. — Проходите на кухню, — сказал Натаниэль, жестом приглашая следовать за собой. — Я почти закончил. Вы не против, если я буду готовить при вас? Мне нужно дожарить стейки, а оставлять их на плите я не хочу — пережарятся. — Мне все равно, — сказал Рико, хотя это было неправдой. Ему было не все равно. Он боялся смотреть, как готовят мясо. Боялся запаха крови на сковороде. Боялся, что его вырвет, и тогда Натаниэль поймет, насколько он сломан. Кухня оказалась огромной — профессиональная плита, длинный деревянный стол, увешанные медными кастрюлями стены. На столе уже лежали столовые преборы, бокалы для вина и свечи, которые еще не зажгли. Это было слишком похоже на свидание, и Рико почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он остановился у входа, не решаясь войти. — Сядьте, — мягко сказал Натаниэль, заметив его состояние. — Или постойте. Или уйдите. Как вам удобно. Рико выбрал стоять, прислонившись к стене у окна. Отсюда он видел весь стол, дверь и Натаниэля, который вернулся к плите. Сильная спина, длинные пальцы, переворачивающие стейки на сковороде. Рико заметил, что Натаниэль работает с мясом с какой-то особой, почти ритуальной осторожностью. Не как повар в ресторане — как хируррг, который режет не еду, а нечто иное. — Вы всегда готовите сами? — спросил Рико, чтобы нарушить тишину. Тишина на кухне была опасной — она напоминала ему о других тишинах, в других местах. — Да, — ответил Натаниэль, не оборачиваясь. — Я не доверяю чужой еде. Не доверяю тому, что в нее могут положить, тому, как ее готовят. Когда я готовлю сам, я знаю каждый ингредиент. Я знаю, откуда он взялся. Я знаю, в каких условиях он рос или… жил. Рико не понял последней паузы, но списал ее на особенность речи. — Вы параноик? — Возможно. — Натаниэль перевернул стейк. Шипение масла заполнило кухню. — Или просто педантичен. Еда — это единственное, что становится частью нас извне. Мы берем что-то, что было живым, и делаем его частью своего тела. Это интимный процесс. Я не хочу, чтобы в этот процесс вмешивались посторонние. Рико поежился. Формулировка была странной — слишком биологической, почти каннибальской. Но он отогнал эту мысль. — Вы женаты? — спросил он внезапно, сам не зная зачем. Может быть, чтобы проверить, есть ли у этого странного человека нормальная жизнь. Может быть, чтобы убедиться, что он не одинокий маньяк, заманивающий пациентов в свой особняк. Натаниэль замер на секунду, потом продолжил плевать мясо раскаленным маслом со сковороды. — Был. Разведен. Три года брака, закончились два года назад. — Дети? — Дочь. Кейси. Ей восемь. Сейчас в осенем лагере, поэтому дом пустой. — Он бросил быстрый взгляд на Рико. — Не волнуйтесь, она не вернется внезапно. Я специально выбрал время, когда ее нет. Не хочу, чтобы вы думали, что я устраиваю вам встречу с семьей. Это просто ужин. — Я не волнуюсь, — соврал Рико. На самом деле он подумал: "У него есть дочь. Значит, он не монстр. Монстры не заводят детей". Но потом вспомнил Тецудзи. У Тецудзи был ребёнок, сам Рико, но это не мешало ему быть чудовищем. А у некоторых маньяков были и жены, и дети, и собаки, и соседи, которые говорили "он был таким тихим, таким хорошим". — Почему развелись? — спросил Рико. Он не знал, зачем спрашивает. Ему не должно было быть интересно. Но голос Натаниэля, когда он говорил о бывшей жене, был ровным, без горечи — это было необычно. Натаниэль выключил плиту и повернулся. В его руках была тарелка с готовым стейком — идеально прожаренным, с кровоточащим центром. Рико отвел взгляд. Он не мог смотреть на кровь. Она напоминала ему о другом — о том, что было на простынях после того, как дядя уходил. О том, что он сам смывал с себя в душе, стоя под ледяной водой, пока кожа не становилась красной. — Потому что я женился не по любви, — спокойно сказал Натаниэль, ставя тарелку на стол. — Ее звали София. Она была… удобной. Мы оба это понимали. Она хотела стабильности и отца для дочери от перво брака. Я хотел нормальную семью, чтобы выглядеть как все. Это продлилось три года, а потом она встретила мужчину, которого полюбила по-настоящему, и я не стал ее держать. Больше всего мне было обидно за Кейси, её мать нашла любовь всей её жизни и она стала ей не нужна. — Вы не любили ее? Совсем? — Я уважал ее. Она была хорошей женщиной. Хоть и не очень хорошей матерью. Но любовь… — Натаниэль задумался, подбирая слова. — Я не уверен, что способен на любовь в том смысле, который в это слово вкладывают другие. Для меня любовь — это наблюдение. Забота. Предсказуемость. Я знал, что она выпьет кофе в семь утра, что она улыбнется, если я куплю ей желтые розы, что она рассердится, если я забуду про годовщину. Я делал все это — покупал розы, помнил про годовщину. Но внутри было пусто. В этих действиях не было души. — А дочь? — Рико наконец отошел от стены и сел за стол, где лежали приборы для него и бокал. — Ее вы любите? Натаниэль расставлял блюда: стейк, пюре с маслом, жареные овощи в медовой глазури, Для себя. Все выглядело аппетитно. Если не смотреть на мясо. — Кейси — другое, — сказал он, ставя перед Рико другую тарелку, где мяса не было — только гарнир. — Я помню, что вы не едите мясо. Я приготовил для вас отдельно. Овощи на гриле и ризотто с белыми грибами. Грибы — не мясо, но по текстуре похожи. Я подумал, вам будет легче. Рико уставился на тарелку. Ризотто пахло сливочным маслом и пармезаном. Овощи были хрустящими, карамелизованными. Это был жест, который он не знал, как интерпретировать. Никто никогда не готовил для него отдельно. Тецудзи заставлял есть то, что дают, и быть благодарным. Бывшие девушки — если они вообще оставались на завтрак — просто заказывали доставку и не обращали внимания, что Рико сидит напротив и давится каждым куском. — Спасибо, — выдавил он. Слово было чужим, острым, как осколок стекла. Он не помнил, когда в последний раз говорил "спасибо" мужчине. Может быть, никогда. Натаниэль сел напротив. Зажег свечи. Разлил вино — себе красное, Рико налил белую воду из графина, даже не спросив. Он просто знал, что Рико не пьет алкоголь с незнакомцами. Или со всеми мужчинами. Или вообще никогда. — Расскажите о Кейси, — сказал Рико, чтобы чем-то занять рот. Он взял вилку и начал есть ризотто. Оно было нежным, маслянистым, идеальным. Это бесило. Бесило, что этот странный, пугающий мужчина умел готовить лучше, чем любой повар в ресторане, в который Рико никогда не ходил. — Она рисует. Много. — Натаниэль отрезал кусок стейка и отправил в рот. Рико смотрел на его челюсть, двигающуюся ритмично, и чувствовал странное очарование. В этом движении не было ничего сексуального — оно было… сытым. Удовлетворенным. Как у хищника, который наконец поймал добычу. — В прошлом месяце она нарисовала нашу семью: меня, себя и кота, которого мы когда-то подобрали. Кот умер через неделю, но она его до сих пор рисует. Каждый день. Разного цвета. Вчера он был фиолетовым. — Вы любите ее? — повторил Рико свой вопрос. Ему нужно было услышать ответ еще раз. Может быть, чтобы поверить. — Да. — Натаниэль положил нож и вилку. Посмотрел на Рико через стол. В свете свечей его глаза казались почти черными. — Не так, как любят отцы в фильмах. Я не умею это. Я не обнимаю ее каждый вечер. Я не говорю "я тебя люблю" каждое утро. Но я забочусь о ней. Я делаю ей завтрак. Я проверяю домашнее задание. Прихожу на родительские собрания, хотя меня там ненавидят. — Он усмехнулся. — Другие отцы чувствуют во мне угрозу. Матери — тоже. Но Кейси все равно говорит, что я лучший папа на свете. Дети глупы. Или просто видят то, что взрослые разучились видеть. — Или просто любят без условий, — тихо сказал Рико. Он доел ризотто и взялся за овощи. Морковь была карамелизованной, сладкой. Он не ел сладкого с детства. Тецудзи не разрешал — говорил, что сахар портит вкус. Вкус чего — Рико не спрашивал. — Вы знаете, я не помню, чтобы меня кто-то любил. Тецудзи говорил, что любит. Но это было… владение. Как любит коллекционер редкую куклу. Не бьет, потому что жалко испортить, но и не выпускает из рук. Он говорил: "Ты моя вещь. Самая дорогая. Я никогда тебя не отдам". И он не отдал. Меня забрала полиция. Он не отдал бы меня добровольно. Натаниэль снова взял нож и вилку. Отрезал еще один кусок стейка. Кровь выступила на тарелке, и Рико снова отвел взгляд. — А сейчас? — спросил Натаниэль. — Вы чувствуете себя освобожденным? Свободным? Рико засмеялся — коротко, горько, без капли веселья. Смех вышел хриплым, как у курящего, хотя Рико никогда не курил. — Освобожденным? Док, я не знаю, что это такое. Я провел пятнадцать лет в клетке. Потом меня выпустили в большой мир, и оказалось, что мир — это та же клетка, только без стен. Те же руки, которые тянутся. Те же голоса, которые говорят "ну чего ты боишься, мы же просто разговариваем". — Он поднял глаза на Натаниэля. — А вы? Вы тоже просто разговариваете? Или за этим ужином есть что-то еще? Натаниэль медленно откинулся на спинку стула. Положил приборы. Сцепил пальцы на животе — жест, который Рико узнал по сеансам. Веснински делал так, когда собирался сказать что-то важное. — Я не просто разговариваю, Рико. Я смотрю. Я слушаю. Я запоминаю, как вы едите овощи — сначала самые сладкие, потом те, что с горчинкой. Как вы держите вилку — в кулаке, будто боитесь, что ее вырвут. Как вы ни разу не посмотрели на мой стейк, хотя я знаю, что вы любопытны. Вы смотрели на него краем глаза, когда думали, что я не вижу. Вам интересно, какой он на вкус? Или вас отталкивает сам вид? Рико покраснел. Проклятая привычка краснеть — она выдавала его с головой. — Меня отталкивает мясо в принципе. Я не ем мясо с двенадцати лет. Оно противное. — Противное — это не объяснение, — мягко сказал Натаниэль. — Противное — это эмоция. А эмоции всегда имеют причину. Вы помните, когда в последний раз ели мясо? Рико замер. Помнил ли он? Да. Он помнил. Ему было двенадцать. Тецудзи приготовил стейк — необычно хорошо, с розмарином и чесноком. Сказал: "Сегодня особенный день" . Рико не знал, какой. Он просто сидел и ел, потому что если не есть, дядя рассердится. Мясо было нежным. Слишком нежным. Не похожим на обычную говядину. Когда Рико спросил, что это, Тецудзи улыбнулся своей масляной улыбкой и сказал:" То, что ты должен съесть, чтобы стать мужчиной" . Рико не стал спрашивать снова. Но с тех пор мясо вызывало у него рвотный рефлекс. — Неважно, — сказал он вслух. — Я не ем мясо. И точка. — Хорошо, — кивнул Натаниэль. — Я не настаиваю. У каждого свои предпочтения. Он снова взялся за стейк. Рико смотрел, как он режет его на маленькие кусочки, как подносит ко рту, как жует с закрытыми глазами. Это было похоже на медитацию. На ритуал. На что-то гораздо более интимное, чем просто прием пищи. — Вы когда-нибудь пробовали человеческое мясо? — спросил Рико внезапно. Он сам не понял, откуда взялся этот вопрос. Может быть, от запаха крови на тарелке Натаниэля. Может быть, от того, как тот жевал — как не жуют обычное мясо. Натаниэль замер. На секунду. Всего на секунду. Потом продолжил жевать, проглотил, вытер губы салфеткой. — Это шутка? — спросил он ровным голосом. — Нет. — Рико смотрел ему прямо в глаза. — Вы странный человек, доктор. Вы живете в этом огромном доме один с дочерью. Вы готовите мясо так, будто это священнодействие. Вы смотрите на людей так, будто оцениваете их съедобность. Я психиатр, я знаю признаки. И у вас они все. Натаниэль улыбнулся — и в этой улыбке впервые появилось что-то настоящее. Не маска, не профессиональная вежливость. Что-то темное, голодное. — И что же вы видите? — спросил он. — Какие признаки? — Вы слишком интересуетесь тем, что люди едят. Вы задаете вопросы о текстуре, о вкусе, о том, как еда наполняет тело. Вы говорите о еде как о чем-то сакральном. У людей с каннибальскими наклонностями часто бывает такая… одержимость. Не самим актом, а процессом. Ритуалом. Натаниэль откинулся на спинку стула. Свечи догорали, и их свет отбрасывал на его лицо танцующие тени. — А если бы это было правдой? — спросил он. — Если бы я был каннибалом. Что бы вы сделали? Встали и ушли? Вызвали полицию? Или остались бы, потому что вам интересно? Рико почувствовал, как сердце забилось быстрее. Не от страха. От чего-то другого — от возбуждения, которое он не мог назвать. Ему было интересно. Чертовски интересно. — Я бы остался, — сказал он. — Потому что вы — единственный человек за пять лет, который не пытался меня трахнуть. Если вы каннибал, и хотите меня съесть. Это… честнее. Я хотя бы понимаю, чего ожидать. Натаниэль рассмеялся — тихо, почти беззвучно. Это был первый раз, когда Рико услышал его смех. — Вы удивительный пациент, Рико Морияма, — сказал он. — Самый интересный за всю мою практику. И я не собираюсь вас есть. По крайней мере, не сегодня. Он встал, собрал тарелки и отнес к раковине. Рико остался сидеть, глядя ему в спину. В голове шумело. Он только что спросил своего психиатра, не каннибал ли он. И тот не ответил "нет" . Он сказал "не сегодня". Это должно было напугать Рико. Должно было заставить его вскочить, выбежать из дома, сесть в машину и уехать на другой конец страны. Но он сидел. Потому что впервые за долгое время он чувствовал себя… живым. Не куклой. Не вещью. Не жертвой. А человеком, который смотрит в глаза монстру и говорит: "Я тебя не боюсь". — Вы не боитесь, — сказал Натаниэль, словно прочитав его мысли. Он стоял у раковины, опершись руками о край, и смотрел на Рико через плечо. — Большинство людей испугались бы. — Большинство людей — не я, — ответил Рико. — Я выжил пятнадцать лет в аду. Вы меня не напугаете. — А я и не пытаюсь. — Натаниэль повернулся к нему лицом. — Я пытаюсь показать вам, что вы можете есть с мужчиной и не бояться. Что вы можете сидеть за одним столом с кем-то, кто мог бы причинить вам боль, и не быть причиненным. Что вы сильнее, чем думаете. — Или глупее, — усмехнулся Рико. — Или глупее, — согласился Натаниэль. — Но вы здесь. Вы ели. Вы говорили. Вы не сбежали. Это уже победа. Рико посмотрел на часы. Было почти одиннадцать. Он просидел здесь два часа. Два часа в доме мужчины. Два часа за столом. Два часа без панической атаки. Это был рекорд. — Мне пора, — сказал он, вставая. — Я провожу. У двери Рико обернулся. В свете прихожей лицо Натаниэля было спокойным, почти безмятежным. Рико вдруг подумал: "А что, если он правда каннибал? Что, если мясо, которое он ел, было не говядиной?" Но потом он посмотрел в глаза Натаниэля — небесно-голубые, глубокие, как колодцы — и понял, что ему все равно. Хоть Рико не да конца ему доверял. — Следующий сеанс в четверг? — спросил он. — Если вы захотите. — Натаниэль прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Или мы можем просто поужинать еще раз. Без записи. Рико посмотрел на него долгим взглядом. В темноте прихожей лицо Натаниэля казалось вырезанным из слоновой кости — прекрасным и холодным. — В четверг, — сказал Рико. — В восемь. Я приеду. Но это не точно. Он вышел в ночь, не оглядываясь. А Натаниэль Веснински стоял в дверях и смотрел ему вслед, облизывая губы — там, на языке, еще оставался привкус стейка. Свежего. Пряного. Человеческого. Он закрыл дверь и прошептал в пустоту: — Ты даже не представляешь, какой ты вкусный, Рико. В машине Рико включил зажигание и вдруг понял, что улыбается. Впервые за много лет — не кривая усмешка, не защитный оскал, а настоящая, пусть и горькая улыбка. Он только что поужинал с мужчиной, который, возможно, был каннибалом. И это было лучше, чем любой сеанс терапии за последние пять лет. "Может быть, — подумал он, выруливая на трассу, — мне нужен не психиатр. Мне нужен монстр, который будет смотреть на меня как на еду. Потому что монстр хотя бы честен". В ту ночь Тецудзи не пришел. Вместо него Рико снился ужин — свечи, глаза, которые смотрели на него так, будто он был самым изысканным блюдом на столе. И Рико улыбался во сне.