Голод

Примечание: Извеняюсь за долгое отсутствие, случилось не большое выгорание. Но сейчас все нормально и планирую выложить следующую главу уже завтра. Приятного прочтения! Сознание возвращалось медленно, как будто он всплывал со дна глубокого, темного океана. Сначала были обрывки — чужие голоса, далекие, бессмысленные, которые он не мог разобрать. Потом образы — размытые пятна света, которые не складывались в картинку, расплывались, как акварель на мокрой бумаге. А потом — боль. Головная боль была такой сильной, что Рико показалось, будто череп раскалывается изнутри. Пульсировало в висках, в затылке, за глазами. Каждый удар сердца отдавался в костях тяжелой, пульсирующей волной, которая прокатывалась от макушки до шеи и обратно. Он лежал на спине, одеяло было натянуто до подбородка — кто-то укрыл его, пока он спал. В комнате горел тусклый ночник — тот самый, который Натаниэль оставлял для Кейси, чтобы она не боялась темноты. Желтоватый свет падал на стены, отбрасывал длинные тени на потолок, делал знакомую спальню чужой и почти враждебной. Рико открыл глаза. Веки были тяжелыми, как будто к ним привязали гири, и он моргнул несколько раз, прежде чем смог сфокусироваться. Никого рядом не было. Подушка рядом была холодной — Натаниэль ушел давно. На тумбочке стоял стакан воды, но Рико не мог до него дотянуться — рука не слушалась. Он попытался сесть. Тело не слушалось — мышцы были ватными, как будто их залили свинцом, руки дрожали мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. Он оперся на локти — кости впились в матрас, — приподнялся, чувствуя, как кровь отливает от головы и приливает обратно тяжелой, горячей волной. И тут же потерял равновесие. Конечности не держали. Мир качнулся, перевернулся, и он скатился с кровати, больно ударившись плечом о пол. Холодный паркет обжег кожу. Рико лежал на боку, свернувшись калачиком, и не мог пошевелиться. В голове гудело, перед глазами плавали черные точки. Он слышал, как стучит его сердце — слишком быстро, слишком громко, как барабанная дробь перед казнью. Звук падения, наверное, был громким, потому что через несколько секунд дверь открылась. Рико не видел, кто вошел — он лежал лицом вниз, уткнувшись носом в холодный пол, — но узнал шаги. Тяжелые, уверенные, никуда не спешащие. Шаги человека, который знал, что ему принадлежит этот дом, эта комната, этот пол. Шаги Натаниэля. — Рико, — голос был спокойным, ровным, как на сеансах. Никакой паники, никакого беспокойства. Только констатация факта — он упал, и его нужно поднять. — Тише, не двигайся. Натаниэль опустился на колени рядом, взял его за плечи. Руки были теплыми, уверенными, сильными. Рико чувствовал их сквозь тонкую ткань футболки — ту самую, которую Натаниэль дал ему в первую ночь. Теперь она стала его. Единственное, что осталось от тех дней, когда он верил в любовь. Он помог ему подняться — легко, как будто Рико ничего не весил, — и осторожно положил обратно на кровать. Поправил подушку, взбил ее, подложил под голову. Натянул одеяло до подбородка. Каждое движение было точным, выверенным, как у хирурга, который знает, что делает, и не совершает лишних действий. — Что… что случилось? — спросил Рико. Голос был хриплым, чужим, как будто принадлежал не ему. Горло саднило, как будто он кричал несколько часов подряд или провел ночь в прокуренной комнате. Язык был сухим, шершавым, едва ворочался во рту. Он попытался приподняться на локтях, но Натаниэль мягко, но твердо надавил ему на плечо, возвращая в лежачее положение. — Лежи, — сказал он. — Не вставай. Тебе нужно восстановиться. Натаниэль сел на край кровати, взял его за руку. Пальцы переплелись — жест, который когда-то казался Рико утешением, обещанием безопасности, доказательством того, что он не один. А теперь вызывал только тошноту. Теплые, сухие, уверенные — он знал эти пальцы. Они перевязывали его порезы, гладили по спине, сжимали бедра. И они же вводили иглу в его шею. — У тебя вчера вечером случился приступ, — сказал Натаниэль. Голос был ровным, как у человека, который сообщает погоду на завтра. — Ты стал агрессивным, кричал, пытался ударить меня. Мне пришлось вколоть тебе седативное, чтобы ты успокоился. Ты не оставлял мне выбора. Рико смотрел на него. В голове пульсировала боль, мысли путались, перескакивали с одного на другое, не давая сосредоточиться. Он не помнил никакого приступа. Не помнил, как кричал. Не помнил, как пытался ударить Натаниэля. Но он помнил другое. Он помнил все. Камеры. Три маленьких черных устройства, которые он нашел в своей старой квартире. Одна напротив кровати, между книгами на полке — идеальный обзор на всю комнату. Вторая в ванной, под потолком, за зеркалом — оттуда было видно все, что происходит в душе, у раковины, у унитаза. Третья на кухне, под верхним шкафом, откуда открывался вид на стол, на плиту, на холодильник. Он держал их в руках, сжимал так сильно, что пластик впивался в ладони, оставляя красные следы. Они были теплыми — работали, записывали, передавали сигнал. Все это время. Все эти дни. Все эти ночи. Дневник Кейси. Маленькая тетрадь в твердой обложке, с замочком, который был сломан. Он нашел ее под кроватью в комнате Кейси, задвинутой в самый угол, будто ее специально прятали. «Папа стал каким-то мягким с тех пор, как появился Рико. Это бесит. Рико слишком умный. Слишком внимательный. Такие долго не живут с нами. Папе надо было найти какого-нибудь идиота». Ее слова, написанные детским почерком с ошибками, крутились в голове, как заезженная пластинка, которую нельзя остановить. Суп, который он разогревал на кухне. Как сел за стол, поставил перед собой тарелку, но не ел — ждал. Ждал Натаниэля, который должен был вернуться с работы через час. Как перечитал сообщения в телефоне — 37 пропущенных, 52 непрочитанных. «Ты где?», «Почему не отвечаешь?», «Я волнуюсь», «Пожалуйста, не бросай меня», «Ты единственное, что у меня есть». Как закатил глаза и подумал: «Кто из нас сумасшедший?» Как услышал звук открывающейся двери. Как шаги Натаниэля раздались в коридоре — тяжелые, быстрые, нервные. Как Натаниэль зашел на кухню. Как они смотрели друг на друга — Рико с камерами в кармане, Натаниэль с маской спокойствия на лице, с красными глазами — он плакал по дороге домой или только что? Рико не знал. Как Рико выложил камеры на стол — одну за другой, черные на белой столешнице. Как спросил: «Можешь объяснить?» Голос не дрожал. Он научился не дрожать. Как Натаниэль сказал: «Не понимаю, о чем ты». Как его лицо не изменилось — ни тени удивления, ни тени вины. Только спокойствие. Идеальная маска психиатра, который видел слишком много лжи и научился лгать сам. Как Рико повысил голос. Как Натаниэль схватил его за руку — не больно, но крепко, оставляя синяки. Боль в шее — острая, жгучая, как укус осы, как ожог. Шприц — он увидел его краем глаза, маленький, прозрачный, с тонкой иглой. Прозрачная жидкость, которая вошла в вену за секунду. И его голос: «Ты стал слишком своевольным». Спокойный. Ровный. Почти ласковый. Он помнил все. Каждую деталь. Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждый звук — щелчок замка, когда Натаниэль закрыл дверь. Свой крик — он кричал? Наверное. Свой удар — он пытался оттолкнуть? Наверное. Свои мысли, когда темнота накрывала его: «Я не проснусь. Он дал слишком много. Я умру здесь, на его кухне, и он скажет всем, что у меня случился приступ». Но он проснулся. И он помнил. И он понял, что не должен был помнить. Препарат должен был стереть память — Натаниэль сам сказал об этом, когда вводил иглу. «Ты не вспомнишь этот вечер. Может быть, даже предыдущий день». Но что-то пошло не так. Или организм Рико оказался устойчивее, чем рассчитывал Натаниэль. Или ненависть была сильнее наркотиков. — Ничего не помню, — сказал Рико. Голос не дрогнул. Он врал так же естественно, как дышал. Он врал так же хорошо, как Натаниэль. Они оба были профессионалами. — Совсем. Последнее, что помню — мы позавтракали. А потом провал. Темнота. Ничего. Пустота. Натаниэль кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — облегчение? Удовлетворение? Или, может быть, радость от того, что его план сработал? Рико не мог разобрать, и это бесило его больше всего. Он всегда умел читать людей — это был навык выживания, выработанный годами в доме Тецудзи. Но Натаниэль был непроницаем. Как стена. Как зеркало, в которое смотришь и видишь только себя. — Это нормально, — сказал Натаниэль. — Седативные препараты часто влияют на память. Ты, скорее всего, не вспомнишь этот вечер. Может быть, даже предыдущий день. Это пройдет через несколько дней, воспоминания могут вернуться фрагментами, но не факт. Не зацикливайся на этом. — Где Кейси? — спросил Рико. Он не хотел говорить о памяти. Он хотел знать, что происходит в этом доме, пока он был без сознания. — У Элисон. Я попросил ее забрать дочку на пару дней. Тебе нужен покой. Полная тишина. Никаких отвлекающих факторов. Кейси — она шумная, она бы тебя беспокоила. — Сколько сейчас времени? — Шесть часов вечера. — Шесть? — Рико моргнул. — Шесть вечера? — Да. Ты проспал почти сутки. Тебе это было нужно. Твое тело истощено. Рико попытался вспомнить, когда в последний раз пил воду, и не смог. Язык был сухим, губы потрескались, в горле пересохло. Он чувствовал, как его сердце бьется — слишком быстро, слишком слабо. Дегидратация. Потеря жидкости. Препарат вывел из организма воду. — Так поздно? — Его голос сорвался на шепот. — Ты нуждался в отдыхе, — сказал Натаниэль. — Не переживай. Все под контролем. Я следил за твоим состоянием всю ночь. Пульс, давление, дыхание, температура — все в норме. Ты в безопасности. Рико хотелось закричать. Закричать так, чтобы стены дрожали. Чтобы Кейси услышала, даже если она у Элисон. Чтобы соседи вызвали полицию. Чтобы кто-нибудь пришел и увидел, что здесь происходит. «Все под контролем? Ты вколол мне наркотики против моей воли. Ты следил за мной через камеры в моей собственной квартире. Ты украл браслет моей матери. Ты превратил меня в пленника в доме, который я начал называть своим. И ты говоришь, что все под контролем?» Но он промолчал. Стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть. Сжал кулаки под одеялом, чтобы Натаниэль не видел дрожащих пальцев. Вдохнул глубоко, медленно, считая про себя — раз, два, три, четыре. Он не мог позволить себе еще один «приступ». Не мог позволить Натаниэлю снова вколоть ему что-то. Не мог позволить себе потерять контроль. Контроль был единственным, что у него оставалось. Единственным оружием, которое Натаниэль не мог у него отнять. Ему нужно было притворяться. Притворяться, что он ничего не помнит. Притворяться, что он слаб. Притворяться, что он сломлен. Притворяться, что он все еще верит в любовь Натаниэля. Потому что это был единственный способ выжить. — Я хочу есть, — сказал он. Натаниэль улыбнулся — мягко, нежно, как будто ничего не случилось. Улыбка была такой же, как в их лучшие дни — теплой, почти ласковой. Рико смотрел на нее и чувствовал, как внутри поднимается тошнота, как желудок сжимается в тугой узел. — Конечно, — сказал Натаниэль. — Я помогу тебе спуститься. Он помог Рико встать, поддерживая за талию. Рука лежала на пояснице уверенно, привычно — столько раз он поддерживал его так за последние недели. Рико шатался, ноги плохо слушались, но он не просил остановиться. Ему нужно было двигаться. Ему нужно было быть на ногах. Ему нужно было показать, что он слаб, но не сломлен. Они спустились на первый этаж. Каждая ступенька давалась с трудом — ноги подкашивались, мир плыл перед глазами, в висках стучало. Но Рико упрямо переставлял ноги, сжимая перила побелевшими пальцами. Натаниэль усадил его на кухне, поставил перед ним тарелку с супом — тем самым, который вчера разогревал Рико. Или не вчера? Он потерял счет времени. Вчера. Сегодня. Неделю назад. Все смешалось в одну кровавую кашу. Суп был остывшим, с тонкой пленкой жира на поверхности. Рико смотрел на него и не чувствовал голода. Только пустоту. — Ешь, — сказал Натаниэль, садясь напротив. Рико взял ложку. Суп был безвкусным — теплая жидкость, которая скользила по горлу, не принося ни насыщения, ни облегчения. Он ел механически, не чувствуя вкуса. Только смотрел в тарелку, чтобы не видеть лица Натаниэля. Не видеть его улыбку. Не видеть его глаза, которые, как он знал, изучали его каждое движение, каждую секунду, каждую ложку. — Ты как? — спросил Натаниэль. — Устал, — ответил Рико. — Поешь, и я уложу тебя спать. — Не надо меня укладывать. Я сам. — Рико… — Я сам, — повторил он тверже. Натаниэль замолчал. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Рико чувствовал его кожей, но не поднимал глаз. Продолжал есть суп — глоток за глотком, ложка за ложкой, — пока тарелка не опустела. Вытер губы салфеткой, отодвинул тарелку. — Я готов, — сказал он. Натаниэль встал, подошел к нему, взял за руку. — Пойдем. Рико позволил увести себя обратно в спальню. Дорога казалась бесконечной — коридор, лестница, еще один коридор. Он считал шаги, чтобы не думать о том, что будет дальше. Он лег на кровать, закрыл глаза. Услышал, как Натаниэль открыл аптечку, достал шприц. Звук был знакомым до тошноты — пластик, стекло, шорох ампулы. Каждый звук отдавался в голове, как выстрел. — Это еще одно седативное? — спросил Рико, не открывая глаз. — Да. Чтобы ты спал спокойно. Без кошмаров. — Я не хочу. — Тебе нужно. Ты не восстановишься без нормального сна. Рико почувствовал укол в плечо — короткий, острый. Игла вошла в мышцу, и вслед за ней — холодная жидкость, которая разлилась под кожей, обожгла вену. Тепло растеклось по телу, веки стали тяжелыми, как будто к ним привязали гири. Он провалился в темноту, даже не успев сказать «спокойной ночи». На этот раз он не притворялся. Препарат забрал его сознание, и он упал в черную, бездонную пустоту, где не было ни снов, ни кошмаров, ни Натаниэля. Только тишина. Только забвение. Только надежда, что когда он проснется, все окажется сном. ** Натаниэль стоял над спящим Рико, слушая его ровное, глубокое дыхание. Препарат подействовал быстро — Рико отключился за несколько секунд после укола, даже не успев договорить. Его лицо было бледным, безжизненным, с темными кругами под глазами, которые стали заметнее, когда он потерял последние остатки здорового цвета кожи. Губы были сухими, потрескавшимися, веки плотно сомкнуты. Теперь он проспит как минимум до утра. Может быть, дольше. Препарат был сильным — Натаниэль рассчитал дозу так, чтобы Рико не просыпался минимум двенадцать часов. Восемь. Четырнадцать. Он уже сбился со счета — столько раз он вводил это вещество разным людям. Но Рико был особенным. Рико требовал большего внимания, большего контроля, большего всего. «Ты ничего не помнишь, — подумал Натаниэль, глядя на его спокойное лицо. — И хорошо. Так нужно. Для твоей же безопасности. Рано или поздно ты поймешь, что я делал это ради тебя. Ради нас. Ради того будущего, которое я для нас строю». Он постоял еще немного, всматриваясь в черты лица Рико — в разрез глаз, в линию скул, в шрам на подбородке, о котором Рико никогда не рассказывал. В браслет на запястье — серебряный сердце, мамино наследство, которое Рико не снимал даже во сне. Натаниэль хотел дотронуться до него, провести пальцем по холодному металлу, но сдержался. Не сейчас. Потом. Когда Рико проснется. Когда все будет готово. Он вышел из спальни, бесшумно ступая по ковру, и закрыл дверь. Замок щелкнул тихо, но в тишине дома этот звук показался ему оглушительным. Он повернул ключ дважды — надежно, намертво. Ключ положил в карман брюк, похлопал по нему ладонью, проверяя, на месте ли. Спустился в подвал. Лестница была деревянной, старой, но крепкой. Ступени не скрипели — он смазывал их маслом раз в месяц, чтобы ни один звук не выдал того, что происходило внизу. Перила были холодными под ладонью. Лампы загорались автоматически, когда он ступал на нижнюю ступеньку — яркий белый свет заливал бетонные стены, чистый пол без единого пятна, стеллажи с инструментами, аккуратно разложенными по полкам. Здесь не было ни пыли, ни грязи, ни запаха. Натаниэль поддерживал идеальную чистоту. Это было его святилище. Его мастерская. Место, где он становился самим собой. Подвал не был похож на тот, что был в доме Тецудзи. Там было темно, сыро, пахло плесенью и смертью. Здесь горел свет — ровный, белый, стерильный, как в операционной. Стены были выкрашены в светло-серый цвет, пол — бетонный, но вымытый до блеска. Никаких пятен. Никакого запаха. Никаких следов того, что происходило здесь ночами, когда дом затихал и Кейси засыпала в своей комнате. Топор висел на стене — рядом с другими инструментами, которые он использовал для «работы». Тяжелый, с широким лезвием из закаленной стали, идеально заточенный. Деревянная рукоять была отполирована до блеска — он держал ее в руках сотни раз, и она привычно ложилась в ладонь. Натаниэль протянул руку, снял топор со стены. Провел пальцем по лезвию — осторожно, привычно, с уважением к инструменту. Металл был холодным, гладким, острым, как бритва. Он не порезался — он знал, как обращаться с топором. Он знал, под каким углом держать, куда бить, с какой силой. Он учился этому годами. Он взял топор, поднялся наверх, прошел в гараж. Гараж был просторным, на две машины, но вторую машину он держал для Рико. Сейчас там стояла только его, черный мерседес, который он купил несколько лет назад. Машина была чистой, отполированной, без единой царапины. Он открыл заднюю дверь, проверил, что в багажнике лежит брезент и мусорные мешки — черные, плотные, двойного слоя. Положил топор на переднее пассажирское сиденье — лезвием к себе, рукоятью к двери, чтобы в случае чего можно было быстро схватить. Сел за руль, завел двигатель. Мотор заурчал ровно, мощно, привычно. Но он не тронулся с места. Ему нужно было подумать. Холодно, рационально, без эмоций. Он откинулся на спинку сиденья, положил руки на руль и закрыл глаза. Кого убить? Он не мог выбрать случайного человека — слишком рискованно. Нужен был кто-то, чье исчезновение не вызовет вопросов. Кто-то, кто не связан с ним напрямую. Кто-то, кто не оставит следов. В последний раз он поторопился с мисс Клэнн — слишком близко к дому, слишком много риска, слишком много связей. Кейси ходила в ее класс. Другие учителя знали, что она не любила Натаниэля. Полиция могла задать вопросы. Теперь он должен быть осторожнее. Тщательнее. Умнее. Он прокручивал в голове возможные варианты. Бомж с вокзала? Слишком грязно, слишком много болезней. Проститутка из неблагополучного района? Слишком заметно — их исчезновения замечают другие проститутки, они связаны между собой, у них есть сутенеры, которые будут искать. Турист, приехавший на выходные? Полиция будет искать через федеральные каналы, поднимет камеры, опросит персонал отелей. Нужен был кто-то одинокий. Кто-то, у кого нет семьи, друзей, коллег, которые будут волноваться. Кто-то, кто может исчезнуть на несколько недель, прежде чем кто-то заметит. Идеальная жертва — человек, которого никто не ждет. И тут он вспомнил о Кевине Деи. Кевин. «Брат» Рико. Тот, кто звонил каждый день, кто лез в их жизнь, кто угрожал Натаниэлю по телефону. «Если ты сделаешь ему больно, я тебя убью. Я найду тебя, где бы ты ни был, и убью». Смешно. Кевин даже не представлял, с кем имеет дело. Он был большим, шумным, эмоциональным — идеальная жертва. Слишком самоуверенный, чтобы бояться. Слишком доверчивый, чтобы проверять. Его исчезновение не останется незамеченным — у Кевина была работа, друзья, может быть, парень. Но к тому времени, как полиция начнет искать, не останется никаких улик. А тело никогда не найдут. Натаниэль знал места в лесу, куда никто не ходил десятилетиями. Глубокие овраги, заброшенные карьеры, старые колодцы. Идеальные могилы. Натаниэль достал телефон Рико — он забрал его перед тем, как спуститься в подвал, когда Рико еще был без сознания, лежал на кровати с закрытыми глазами и ровным дыханием. Телефон был без пароля — Рико никогда не ставил пароли. «Кому я нужен со своими звонками? Кому интересно, что происходит в моей жизни?» — говорил он. Эта беспечность всегда бесила Натаниэля в нем. Но сейчас она играла ему на руку. Он открыл контакты — список был коротким, человек десять. Нашел Кевина Дей. Адрес был указан — пригород, частный дом на окраине города, недалеко от парка, где они гуляли в тот день, когда Рико впервые сказал, что у него колотится сердце. Натаниэль забил адрес в навигатор. Экран засветился голубым, проложил маршрут — пятьдесят минут, если без пробок. Он выехал из гаража, закрыл ворота пультом, и машина плавно выкатилась на дорогу. Дорога заняла около часа. Натаниэль вел машину спокойно, не превышая скорость, не привлекая внимания. Он всегда был осторожен за рулем — ни одной штрафной квитанции за последние десять лет. Не потому, что боялся полиции — он знал, как с ними разговаривать, как улыбаться, как предъявлять удостоверение психиатра и говорить о «срочном вызове к пациенту». Просто не хотел лишних глаз. Лишних вопросов. Лишней бумажной волокиты. Он думал о Кевине — о том, как тот выглядит, как говорит, как смотрит на Рико. Высокий, широкоплечий, с темными волосами и тяжелым взглядом. О том, как Рико улыбается, когда говорит о нем. «Мой брат. Он не бросил меня. Он помог мне встать на ноги после того, как Тецудзи посадили. Он единственный, кто не смотрел на меня как на сломанную вещь». Эта улыбка бесила Натаниэля. Она была слишком теплой. Слишком искренней. Слишком… чужой. Рико должен был улыбаться только ему. Только Натаниэлю. Только тому, кто вытащил его из пустоты, кто дал ему дом, кто любил его так, как никто другой не смог бы. Дом Кевина стоял в конце тихой улицы, окруженный высокими деревьями. Улица была пустой — ни машин, ни прохожих, ни детей на газонах. Идеальное место. Натаниэль припарковался в двух кварталах, оставив машину под сенью старого клена. Прошел пешком до нужного дома. Топор он спрятал под длинным пальто — лезвие холодило ногу через ткань брюк. Рукоять упиралась в бедро. В окнах дома горел свет — кто-то был дома. Желтоватый теплый свет падал на улицу через неплотно задернутые шторы. Натаниэль подошел ближе, заглянул в щель между шторами через дорогу, с безопасного расстояния. И понял, что ошибся. Внутри были не Кевин — женщина с ребенком. Женщина была молодой, лет тридцати, с темными волосами, собранными в пучок. Она сидела за столом, кормила малыша кашей — ребенок был маленьким, года два, с ложкой в кулаке и кашей на щеках. Натаниэль видел их силуэты через занавески, слышал обрывки разговора — женщина что-то напевала, ребенок смеялся. Семейная идиллия. Чужая семья. Чужой дом. Кевина не было. Может быть, на работе. Может быть, уехал в командировку. Может быть, переехал. Может быть, навсегда. Неважно. Его не было, и это означало, что план провалился. Еще один план. Еще одна неудача. Натаниэль отступил в тень, замер, прислушиваясь. Тишина. Только сверчки в траве и где-то далеко лай собаки. Он стоял, сжимая рукоять топора под пальто, и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжелая злость. Не на Кевина — на себя. За то, что не проверил заранее. За то, что потратил время. За то, что его план рухнул, даже не начавшись. Холодная злость растекалась по венам, сжимала челюсть, заставляла сжимать кулаки в карманах. Он развернулся и зашагал обратно к машине, не оглядываясь. Он шел по темному переулку — узкому, без фонарей, с высокими заборами по бокам. Сжимал рукоять топора. В голове шумело — нужно было найти кого-то другого. Быстро. Пока ночь не кончилась. Пока Рико спал в его доме, в его кровати, под его одеялом. Пока дом был пуст, а Кейси — у Элисон. И тут он увидел ее. Девушка шла одна, с телефоном в руках. Лет двадцать пять — двадцать семь, среднего роста, чуть выше среднего, светлые волосы, собранные в хвост. Удлиненное лицо, тонкие губы, маленькие глаза — Натаниэль не мог разобрать их цвет в темноте. На ней был легкий плащ песочного цвета и кроссовки — она явно не ожидала опасности в этом районе. Глаза были прикованы к экрану телефона — она что-то читала, улыбалась чему-то в телефоне, наверное, переписывалась с кем-то. Наушники в ушах — белые, фирменные, с громкой музыкой. Она не слышала его шагов. Не чувствовала его присутствия. Не знала, что он здесь. Натаниэль ускорил шаг. Бесшумно, как хищник. Он всегда умел двигаться тихо — этому его научили годы практики. Ноги ступали мягко, перекатом с пятки на носок. Дыхание было ровным, спокойным. Сердце билось ровно, без паники. Он подошел сзади. Она не обернулась. Не остановилась. Не изменила траекторию. Натаниэль занес топор — выхватил его из-под пальто резко, одним движением — и ударил. Удар пришелся в затылок — передней частью лезвия, плашмя, чтобы не разбрызгивать кровь. Он знал, куда бить — в основание черепа, туда, где кость тоньше, где удар гарантированно смертелен. Он бил с точностью хирурга — не слишком сильно, чтобы не раздробить череп в крошево, и не слишком слабо, чтобы оставить в живых. Хруст костей был громким — в тишине переулка он прозвучал как выстрел. Но она не закричала. Тело обмякло мгновенно, как будто из него вынули все кости сразу. Она упала лицом вниз, как тряпичная кукла, выронив телефон из рук. Телефон ударился об асфальт и отлетел в сторону, экран разбился. Натаниэль огляделся. В переулке никого не было. Фонари не горели — переулок был темным, как тоннель. Высокие заборы скрывали его от глаз возможных свидетелей. Он поднял тело — она была легкой, не больше пятидесяти килограммов, хрупкой, как подросток, — и понес к машине. Тело было теплым и мягким, голова безвольно свешивалась, болталась из стороны в сторону. Он открыл заднюю дверь, положил ее на сиденье, накрыл брезентом, который приготовил заранее. Подобрал телефон девушки с асфальта — экран был разбит вдребезги, но корпус цел. Выключил его, зажав кнопку, и выбросил в ближайший мусорный бак, засунув глубоко под пакеты с отходами. Через двадцать минут он был дома. Въехал в гараж, закрыл ворота. Выключил двигатель, посидел минуту в тишине. Потом вышел из машины, открыл заднюю дверь, достал тело. Оно было все еще теплым — кровь не успела остыть. Натаниэль взвалил ее на плечо, было неудобно, тяжело, но он справился — и понес в дом. Через кухню, через коридор, в ванную на первом этаже. Ванная была его мастерской. Белая плитка на стенах и полу, стальная раковина, большая чугунная ванна с подогревом — специальная, купленная много лет назад. Он включил свет — яркий, белый, операционный. Положил тело на пол, на расстеленный брезент. Включил горячую воду, добавил хлорку — для дезинфекции. Жидкость полилась в ванну с громким шипением, запах хлорки наполнил комнату, смешиваясь с запахом крови, которая начинала выступать из раны на затылке. Он раздел ее. Осторожно, без лишних движений. Аккуратно сложил одежду в пластиковый пакет — потом сожжет в печи на заднем дворе, вместе с другими остатками. Обувь — отдельно, тоже в пакет. Бижутерия — дешевые сережки, пластиковый браслет — в мусорное ведро. Он посмотрел на ее лицо. Обычная девушка. Ни красивая, ни уродливая. Такая, которую никто не будет активно искать. Ни обручального кольца, ни слез на щеках, ни мятой одежды — она не была ни с кем в ссоре, ни от кого не убегала. Просто шла по переулку и слушала музыку. Жила одна, без семьи, без близких — он понял это по отсутствию дорогих украшений, по дешевой косметике в кармане куртки, по старой, потертой сумке. Идеальная жертва. Невидимая. Ненужная. Идеальная. Он взял топор. Начал с головы. Это было самое сложное — шея, позвонки, сухожилия. Он работал методично, как мясник на бойне — никакой спешки, никакой паники. Топор входил в суставы с влажным, чавкающим звуком, который в тишине ванной казался неестественно громким. Он отделил голову третьим ударом — точным, сильным, профессиональным. Голова отделилась от тела и покатилась по брезенту, оставляя темный, маслянистый след. Потом руки — плечевые суставы, здесь нужно было бить под правильным углом, чтобы не раздробить кость. Он знал анатомию. Он учился в медицинском, посещал все лекции по патологической анатомии, практиковался на трупах в морге. Он знал, где резать, где рубить, где отделять. Потом ноги — бедренные суставы, самые мощные кости в теле человека. Здесь нужно было приложить больше усилий. Топор входил в плоть с мокрым, тяжелым звуком, и Натаниэль чувствовал, как вибрация от удара отдается в руках, в плечах, в позвоночнике. Он работал в тишине — только удары топора, шум воды, его собственное дыхание. Ровное, спокойное, как на сеансе медитации. Части он упаковывал в мешки — плотный черный пластик, двойной слой, чтобы ничего не просочилось. Каждый мешок он перетягивал скотчем — крест-накрест, надежно. Голова — в отдельный мешок. Руки — в другой. Туловище — в третий, самый большой. Ноги — в четвертый и пятый. Он отнес мешки в подвал, загрузил в морозильник. Морозильник был большим, промышленным, купленным несколько лет назад на распродаже. Внутри уже лежали другие мешки — старые, дожидающиеся своей очереди. Натаниэль сдвинул их, освободил место, утрамбовал новые. Крышка закрылась с тяжелым, герметичным щелчком. Он поднялся наверх, в ванную. Слил грязную воду — темную, мутную, с хлопьями — в слив. Промыл ванну хлоркой, протер каждый сантиметр белой плитки губкой. Пол тоже — брезент он собрал, свернул, выбросил в мусорный бак вместе с остатками одежды. Никаких следов. Никаких запахов. Он бросил свою одежду в стирку — белую рубашку, брюки, нижнее белье. Добавил отбеливатель и моющее средство с сильным ароматом — чтобы перебить любые запахи, которые могли впитаться в ткань. Сам принял душ — горячий, долгий, с мылом и скрабом. Смыл с себя пот, кровь, частицы того, что нельзя было видеть. Выключил воду, вытерся, посмотрел в зеркало. Его лицо было спокойным, глаза — ясными. Ни тени сомнения, ни тени раскаяния. Только удовлетворение от хорошо выполненной работы. Он переоделся в чистое — мягкие домашние штаны и футболку, которую любил носить по вечерам. Поднялся наверх, зашел в спальню. Рико спал — неподвижный, бледный, почти мертвый. Только едва заметное движение грудной клетки говорило о том, что он жив. Футболка сползла с плеча, открывая бледную кожу с выступающими ключицами. Браслет на запястье блеснул в свете ночника. Натаниэль лег рядом на кровать, осторожно, чтобы не разбудить. Протянул руку, положил ладонь на спину Рико — на теплое тело через тонкую ткань футболки. Кожа была прохладной, но живой. Он лежал, смотрел на затылок Рико, на его темные волосы, разметавшиеся по подушке, и думал. О Кевине, которого не было дома. О девушке, которая теперь лежала в мешках в его морозильнике. О Рико, который спал и не знал, что его «брат» чуть не стал следующим. Что Натаниэль хотел сделать это для него — убрать Кевина, убрать всех, кто стоял между ними. Но не получилось. В другой раз. Рико зашевелился во сне. Наверное, почувствовал его руку на своей спине — или просто проснулся от внутреннего толчка, от того, что его тело наконец-то вывело препарат. Он повернулся, посмотрел на Натаниэля сонными глазами — мутными, не сфокусированными. В его взгляде не было страха. Не было любви. Только усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость, которая бывает у людей, которые потеряли всякую надежду и просто ждут конца. — Соскучился, — сказал Натаниэль. — Я тоже, — ответил Рико. Голос был ровным, без интонаций, механическим. Как у робота, который отвечает, потому что его запрограммировали отвечать. Как у пациента, который говорит психиатру то, что тот хочет услышать. Натаниэль помолчал. Посмотрел на Рико — на его бледное лицо, на темные круги под глазами, на браслет на запястье, который он так и не снимал даже во сне. На тонкую шею, на которой еще виднелись следы от его губ — красные, уже бледнеющие, те, что он оставил несколько дней назад. На мешки под глазами, которые стали больше, чем вчера. — Хочешь принять душ? — спросил он. — Вместе? Рико кивнул. Они встали, пошли в ванную. Рико двигался медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом — как будто его тело было чужим и непослушным после лекарств. Натаниэль поддерживал его за локоть, чувствуя, как дрожат мышцы под кожей. Разделись — сначала Натаниэль, быстро, привычно, складывая одежду на стиральную машину. Потом Рико — он стянул футболку через голову, и Натаниэль увидел его спину, худую, с выступающими лопатками и позвонками. Старые шрамы — белые полосы от ремня Тецудзи. Новые — красные, от его собственных рук. От его губ. От его зубов. Зашли в душевую кабину. Включили воду. Сначала они просто мылись — Натаниэль тер Рико спину, смывал пену, молчали. Вода была горячей — почти обжигающей. Пар поднимался к потолку, запотевали зеркала и стеклянные стены кабины. Рико стоял под струей, закрыв глаза, позволяя воде смывать усталость, боль, воспоминания. Натаниэль смотрел на него. После чего наклонился и поцеловал шею Рико. Мокрую, теплую, пахнущую мылом и потом и хлоркой — отголоском того, чем пахла ванная после уборки. Рико отстранился. — Я не в настроении, — сказал он. Натаниэль замер. Убрал руки, шагнул назад. Посмотрел на Рико долгим взглядом — изучающим, оценивающим. Ищущим признаки лжи, страха, отвращения. — Хорошо, — сказал он. — Понял. Он положил руки на плечи Рико — легонько, без давления — и обнял его за шею. Просто прижался щекой к его мокрым волосам. Рико стоял неподвижно, как статуя. — Я люблю тебя, — сказал Натаниэль в его макушку. — Знаю, — ответил Рико. Они стояли под горячей водой, прижавшись друг к другу, и молчали. Вода стекала по их телам, смывая мыло, смывая пот, смывая напряжение. Когда вода начала остывать, они вышли из душа, вытерлись и пошли вниз, на кухню ужинать. ** Они вышли из душа, вытерлись и пошли вниз — на кухню. Рико шел медленно, держась за перила, чувствуя, как каждое движение отдается в голове тупой, пульсирующей болью. Тело было чужим, непослушным — мышцы болели, суставы ныли, кожа горела там, где Натаниэль тер ее мочалкой. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким разбитым. Может быть, после того, как Тецудзи впервые избил его до полусмерти. Может быть, никогда. Даже в самые темные дни в доме дяди его тело не отказывало ему так, как сейчас. Тогда страх мобилизовал, заставлял быть настороже, готовым к удару. Сейчас тело предавало его — каждый мускул, каждая кость, каждая клетка кричали о том, что он на пределе. Натаниэль шел рядом, готовый подхватить его, если он упадет. Его рука висела в сантиметре от поясницы Рико — не касалась, но была готова. Рико чувствовал это тепло за своей спиной и ненавидел себя за то, что оно все еще казалось ему знакомым. Все еще не вызывало панику. Все еще не заставляло бежать. Он ненавидел свою слабость, свою зависимость, свою проклятую привычку доверять тому, кто этого не заслуживал. Они спустились на первый этаж. Натаниэль усадил его за кухонный стол, сам встал у плиты. Достал из холодильника продукты — помидоры, сыр, пасту, базилик. Руки двигались быстро, уверенно. Он готовил, как всегда — с той особенной, почти ритуальной тщательностью, которая раньше казалась Рико проявлением заботы, любви, желания сделать приятно. Теперь он понимал, что это был ритуал контроля. Способ показать, кто здесь хозяин. Кто решает, что они будут есть. Кто держит нож. Кто может в любой момент сделать больно — но выбирает не сейчас, выбирает позже, выбирает тогда, когда это будет максимально эффективно. Рико смотрел на его спину. На широкие плечи, на лопатки, двигающиеся под тонкой тканью футболки. На руки, которые резали помидоры — ровными, аккуратными кубиками, без единого лишнего движения. Те же руки, которые вчера вкололи ему иглу в шею. Те же руки, которые держали его, когда мир уплывал из-под ног. Те же руки, которые гладили его по спине и шептали: «Ты стал слишком своевольным». Он смотрел и чувствовал, как внутри поднимается тошнота — не от запаха еды, от воспоминаний. Он вспомнил нож. Тот самый, который он видел в ящике, когда мыл посуду после того ужина — того самого, после которого Натаниэль вколол ему препарат и он потерял сознание. Нож был большим, с длинным лезвием из матовой стали, с деревянной рукоятью, отполированной до блеска многолетним использованием. Им можно было резать мясо. Им можно было резать людей. Им можно было защитить себя. Вопрос был в том, сможет ли он им воспользоваться на этот раз. Сможет ли он вонзить лезвие в плоть Натаниэля — не промахнуться, не дрогнуть, не отвести руку в последнюю секунду. Сможет ли он убить человека, которого когда-то любил. Который когда-то был его домом. Его безопасностью. Его единственным. Тот, кто вытащил его из пустоты после Тецудзи, кто показал, что прикосновения могут быть нежными, кто научил его, что такое доверие. И кто разрушил все это своими руками. — Паста будет готова через десять минут, — сказал Натаниэль, не оборачиваясь. Голос его был спокойным, ровным, как будто ничего не случилось. Как будто он не разбил Рико лицо об стол несколькими часами ранее. — Ты голоден? — Да, — ответил Рико. Он не чувствовал голода. Он чувствовал только пустоту. Холодную, выжженную пустоту, которая расползалась из груди по всему телу, заполняя вены, кости, каждую клетку. Они ели в тишине. Натаниэль приготовил пасту с сыром и помидорами — простую, без мяса. Может быть, он боялся, что Рико снова устроит приступ, если увидит мясо. Может быть, просто не хотел рисковать. Вилка скользила по тарелке, наматывая макароны, которые Рико жевал механически, не чувствуя вкуса. Он не понимал, что попадает в рот — просто глотал, чтобы Натаниэль не задавал вопросов. Чтобы не было новых «приступов». Чтобы его оставили в покое хотя бы на время еды. — Ты как? — спросил Натаниэль, когда его тарелка опустела. Он отодвинулся, вытер губы салфеткой, посмотрел на Рико поверх стола. В его взгляде не было ни капли вины, ни капли раскаяния. Только холодное, профессиональное любопытство — как у врача, который наблюдает за пациентом и ждет реакции на лекарство. — Устал, — ответил Рико. — Я сам уберу. Отдохни. Натаниэль посмотрел на него долгим взглядом. Оценивающим, изучающим. Ищущим признаки лжи, слабости, обмана, надежды на побег. Рико выдержал его взгляд — не отступил, не отвел глаза. Внутри все дрожало, но снаружи он был спокоен. Как учил себя много лет назад, в доме Тецудзи. Когда улыбка могла означать разницу между побоями и «лаской». Когда каждое слово нужно было взвешивать, прежде чем произнести. — Хорошо, — сказал Натаниэль. — Я в кабинете. Если что — зови. Не геройствуй. Если почувствуешь себя плохо — сразу поднимайся. Он встал, убрал свою тарелку в раковину, вышел из кухни. Рико слышал его шаги — тяжелые, уверенные, никуда не спешащие. Ступеньки лестницы скрипнули под его весом — третья сверху, та самая, которую Натаниэль обещал починить, но так и не починил. Дверь кабинета открылась и закрылась с тихим щелчком. Рико остался один. Он сидел за столом, сжимая вилку в руке, и ждал. Слушал тишину. В доме было тихо — только холодильник гудел равномерно, мерно, как сердцебиение спящего зверя, только часы на стене тикали, отсчитывая секунды, которые он мог использовать, только где-то за окном шумели деревья на ветру, и этот шум напоминал ему о том, что снаружи есть мир. Мир, где нет Натаниэля. Мир, где можно дышать свободно. Мир, в который он, возможно, уже никогда не вернется. Ни шагов, ни голосов, ни дыхания. Натаниэль был наверху, в своем кабинете. Занят своими делами — может быть, читал, может быть, работал с документами, может быть, просто сидел и ждал, когда Рико поднимется, чтобы снова вколоть ему что-то. Думал, что Рико слаб. Думал, что Рико сломлен безвозвратно. Думал, что Рико не решится на отчаянный шаг. Он ошибался. Рико встал. Ноги дрожали. Голова кружилась — мир качнулся, поплыл, стены поехали в стороны. Он оперся о столешницу, вцепившись в край так сильно, что побелели пальцы. Подождал, пока мир перестанет вращаться. Потом сделал глубокий вдох — раз, два, три, — медленно выдохнул. Начал убирать со стола. Тарелки — в посудомоечную машину, одну за другой, аккуратно, без звона. Вилки, ложки, ножи — в специальный отсек, ручками вверх, как учит правильный этикет. Стаканы — на полку, кверху дном, чтобы не собирали пыль. Движения были медленными, но уверенными. Он не спешил. Спешка вела к ошибкам. А ошибки в его положении могли стоить жизни — не только его, но и, возможно, Кейси, которая была у Элисон и ничего не знала о том, что происходит в ее доме. Он вытер стол — сначала влажной губкой по кругу, смывая крошки и пятна от томатного соуса, потом сухой тряпкой, чтобы не осталось разводов. Протер столешницу, плиту, раковину. Проверил, не осталось ли крошек — провел пальцем по щелям между столешницей и стеной. Все должно было выглядеть как обычно. Никаких следов того, что он что-то задумал. Никаких улик. Идеальный порядок — такой, какой нравился Натаниэлю. Он должен был спуститься и не заподозрить ничего. Потом он открыл ящик. Нож лежал на самом верху, поверх салфеток и скатертей. Большой, тяжелый, с длинным лезвием из матовой стали, с деревянной рукоятью, отполированной до блеска. Тот самый. Лезвие блеснуло в свете лампы, отражая блики на потолке — короткую, ослепительную вспышку, похожую на молнию. Рико протянул руку, взял его за рукоять. Дерево было теплым, гладким, как будто хранило тепло рук Натаниэля, которые держали его сотни раз. Он сжал пальцы, чувствуя, как рукоять ложится в ладонь, как нож становится продолжением его руки. Он сунул нож под кофту, за пояс. Осторожно, чтобы не порезаться, чтобы лезвие не прижалось к животу, не рассекло кожу при малейшем движении. Металл холодил кожу через тонкую ткань футболки — холодный, чужой, опасный. Он поднялся наверх. Шел медленно, бесшумно, ставя ноги на носки. Каждое движение было выверенным, каждое — продуманным, как в балете. Он считал ступеньки, чтобы не споткнуться — всего их было четырнадцать, от первого этажа до второго. Слышал свое сердце, которое колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах тяжелыми, гулкими ударами. В висках стучало в такт сердцу, в ушах звенело, но он не останавливался. Не мог остановиться. Дверь кабинета была закрыта. Из-под нее пробивался свет — тонкая желтая полоска на темном полу коридора. Рико замер, прислушиваясь. Внутри было тихо — ни стука клавиш, ни шороха бумаг, ни голоса. Натаниэль сидел молча. Может быть, читал. Может быть, думал. Может быть, ждал его — знал, что он придет, знал, что он попытается, и уже приготовился. Рико переложил нож из-за пояса в рукав кофты. Так было удобнее доставать — резким движением правой руки лезвие оказывалось в ладони. Он тренировался это делать перед зеркалом в своей старой квартире, много лет назад, когда думал, что Тецудзи однажды придет за ним. Тогда он не использовал нож. Испугался. Думал, что сможет сбежать. Думал, что полиция защитит его. Думал, что где-то есть справедливость, что кто-то накажет дядю за все, что он сделал. Теперь он знал, что справедливости нет. Есть только страх. И боль. И люди, которые хотят тебя контролировать. И нож, который может все это закончить. Он толкнул дверь. Натаниэль сидел за столом, смотрел на монитор компьютера. На экране был какой-то документ — текст, таблицы, цифры, которые Рико не успел разобрать. Увидев Рико, Натаниэль удивился — брови приподнялись, губы чуть приоткрылись, пальцы замерли на клавиатуре. Видимо, он не ждал его так быстро. Видимо, думал, что посуда займет больше времени. — Ты закончил? — спросил он. — Быстро. Я думал, ты будешь возиться как минимум полчаса. Ты всегда медленно моешь посуду. Что случилось? — Да, — ответил Рико. Он вошел в кабинет. Не закрыл за собой дверь — это было бы подозрительно, слишком явно, слишком агрессивно. Остановился в метре от стола, сжал лезвие в рукаве. Пальцы дрожали — крупной, заметной дрожью, которую он не мог контролировать. Он надеялся, что Натаниэль не заметит. Натаниэль встал. Подошел к нему — слишком близко, на расстояние вытянутой руки. Положил ладони на плечи Рико, наклонился, чтобы поцеловать. Рико чувствовал его дыхание на своем лице — теплое, ровное, спокойное, как будто ничего не случилось. Пахло кофе и мятой — той самой мятой, которую Натаниэль добавлял в чай, когда у него болела голова. Запах был знакомым до боли, до тошноты, до желания плакать. — Я не знаю, что сделал не так, — сказал Натаниэль. — Но ты меня игнорируешь. Ты стал каким-то чужим. Отстраненным. Как будто тебя здесь нет, даже когда ты рядом. Как будто ты уже ушел, а тело осталось. Я не хочу тебя терять, Рико. Ты единственное, что у меня есть. Рико усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой, полной той ненависти, которую он копил днями, неделями, может быть, всей своей жизнью. Он смотрел в глаза Натаниэля —, глубокие, когда-то такие родные, такие теплые, такие обещающие — и видел только пустоту. Только контроль. Только собственничество. Только холодный расчет за маской любви. — Не знаешь? — сказал он. — Правда не знаешь? И выхватил нож. Лезвие блеснуло в воздухе — короткая, ослепительная вспышка, как удар молнии. Он целился в шею, в сонную артерию — туда, где бился пульс, где кровь была ближе всего к поверхности, где один удар мог закончить все. Натаниэль был близко — слишком близко, чтобы увернуться. Слишком близко, чтобы спастись. Но Натаниэль был быстрее. Он уклонился — резко, как кошка, как человек, который привык защищаться и делал это сотни раз. Нож рассек воздух в сантиметре от его горла. Рико почувствовал, как лезвие скользнуло по чему-то — может быть, по воротнику рубашки, может быть, по коже, но крови не было. Он промахнулся. Снова. Он потерял равновесие. Качнулся вперед, едва удержавшись на ногах — мир качнулся, пол поплыл под ногами. Нож все еще был в его руке — он сжимал его так сильно, что костяшки побелели, а ладонь онемела. Но удар не удался. Натаниэль стоял в полуметре от него, тяжело дыша, с расширенными зрачками и напряженными плечами. На его лице не было страха — только злость. Холодная, расчетливая, опасная. — Ты серьезно? — спросил Натаниэль. Голос был спокойным — слишком спокойным, почти ласковым, как на сеансах. В нем не было ни страха, ни удивления. Только холодная, расчетливая злость, от которой у Рико по спине побежали мурашки. — Ты решил меня зарезать? После всего, что я для тебя сделал? После того, как я вытащил тебя из пустоты, дал тебе дом, любовь, семью? Рико не ответил. Он швырнул нож в другой конец комнаты — лезвие вонзилось в стену, оставив глубокую царапину на обоях, — надеясь отвлечь внимание, и начал оглядываться в поисках чего-то тяжелого. Статуэтка на полке — бронзовая женщина с поднятыми руками? Слишком легкая, слишком хрупкая, разобьется о голову, не причинив вреда. Монитор на столе? Слишком громоздкий, не удержать одной рукой. Книга в кожаном переплете — слишком мягкая, не пробьет череп. Ему нужно было что-то, чем можно ударить. Что-то, что причинит боль. Что-то, что выведет Натаниэля из строя хотя бы на несколько секунд. Хотя бы на одну. Но Натаниэль уже пришел в себя. Он не стал ждать, пока Рико найдет оружие. Не дал ему времени на раздумья. Он шагнул вперед и схватил Рико за волосы. Боль была резкой, ослепляющей, как удар электрошокера. Корни волос горели, кожа на голове натянулась до предела, как на барабане, готовая лопнуть. Натаниэль дернул его вниз — со всего размаху, с силой, которой Рико не ожидал, — и ударил головой об стол. Угол столешницы пришелся в переносицу. Рико услышал хруст — не понял, кость это или хрящ, — и почувствовал, как по лицу потекла теплая, густая кровь. Она залила, рот, подбородок, капала на пол, на светлый ковер, который Натаниэль так любил. Он не отключился. Сознание держалось — цеплялось за реальность, как утопающий за соломинку, как альпинист за последний выступ на отвесной скале. Сквозь пелену боли, сквозь красную дымку, застилавшую глаза, он выкрутил руку Натаниэля — там, где тот держал его за волосы. Пальцы скользили по чужой коже, мокрой от пота и его собственной крови. Он нашел сустав, надавил, вывернул — так, чтобы Натаниэль вскрикнул и выпустил его. Так, как его учили? Никто не учил. Он просто делал то, что подсказывало тело. То, что помогало выжить много лет назад. И одновременно сильно наступил ему на ногу. Пяткой, с разворота, всем весом — перенес центр тяжести на левую ногу и обрушился на правую ступню Натаниэля, как молот. Натаниэль вскрикнул — коротко, сдавленно, скорее от неожиданности, чем от боли. Выпустил его, отшатнулся. Отошел на пару шагов, зажимая ушибленную ногу. На его лице — впервые за все это время — появилось выражение боли. Не той, которую он контролировал, а настоящей, животной, неподдельной. Кровь текла из его разбитого носа — красная, яркая, как сигнальная ракета. Капала на бумаги на столе, на пол. Он зажал нос рукой, пытаясь остановить кровотечение, но кровь все равно сочилась между пальцами. Рико не стал ждать. Он нащупал на столе железную ячейку для хранения бумаг — тяжелую, массивную, с острыми краями, которая стояла на самом краю, готовая упасть от любого толчка. Ее использовали для счетов, квитанций, старых писем — сейчас она была почти пустой, и это делало ее еще более опасной, потому что вся тяжесть приходилась на металл, а не на содержимое. Он схватил ее, размахнулся и ударил Натаниэля по лицу. Промазал. Угол ячейки пришелся не в висок, как он планировал, а в нос. Еще один хруст — еще одна струя крови, еще один крик, на этот раз громче, откровеннее. Натаниэль зажал лицо обеими руками, отступил на шаг, другой, третий. Споткнулся о стул и едва не упал. Кровь текла сквозь пальцы, заливая кофту, заливая брюки, капая на пол, на его идеально чистый пол, который он мыл каждый день с особой тщательностью. — Сука, — прошипел Натаниэль. Голос был искажен болью и злостью — уже не спокойный, не ровный, а срывающийся на хрип, на кашель. — Ты сломал мне нос. Ты меня до крови избил. Рико не ответил. Он искал следующее оружие, следующую возможность, следующий удар. Оглядывался по сторонам — книги, бумаги, ручки, степлер, лампа на приставном столике. Ничего подходящего. Все было слишком легким, слишком хрупким, слишком бесполезным. Пустые руки против зверя, которого он сам разозлил. Но Натаниэль уже пришел в себя. Несмотря на разбитый нос, текущую кровь, тень застилающую глаза, несмотря на боль, которая, наверное, была невыносимой, он не отступил. Он схватил стоящую у стола табуретку. Тяжелую, деревянную, с широким сиденьем и массивными ножками, которые были выточены из цельного дуба. Она стояла здесь для того, чтобы можно было сесть, если в кабинет приходил кто-то еще — пациент, коллега, редкий гость. Сегодня она стала его оружием. Он поднял ее над головой, и в его глазах не было колебаний. Он размахнулся и ударил Рико по голове. Удар пришелся в висок — или чуть выше, или чуть ниже, Рико не понял, не успел понять. Мир взорвался белым светом — ослепительным, как ядерная вспышка. Он не слышал звука табуретки — только звон в ушах, как после взрыва гранаты, только гулкое, далекое эхо собственного крика. Не чувствовал боли — только пустоту. Только темноту, которая наступала с краев зрения, сужая мир до маленького, острого пятна света в центре. Он упал на пол. Не понял, как упал. Не понял, где пол, где потолок. Руки и ноги не слушались, как будто их отрезали и пришили обратно чужие, не его. В ушах звенело так сильно, что он не слышал ничего — ни своего дыхания, ни шагов Натаниэля, ни боя часов на стене. Перед глазами плыли черные пятна, которые росли, сливались, затягивали остатки света. Он не отключился. Сознание держалось — тоненькая, готовая оборваться ниточка, связывающая его с реальностью. Он видел, как Натаниэль стоит над ним, тяжело дыша. Как кровь из разбитого носа капает на пол, смешиваясь с его собственной кровью. Как его лицо — спокойное, любимое, чужое — смотрит на него сверху вниз, как на сломанную игрушку. Он хотел встать. Хотел дотянуться до ножа, который лежал в углу комнаты, воткнутый в стену. Хотел ударить еще раз, на этот раз наверняка. Но тело не слушалось. Руки и ноги были чужими, непослушными, как будто принадлежали не ему. Он даже не мог пошевелить пальцами. Он лежал на полу, смотрел на нож в углу комнаты и не мог до него дотянуться. Он проиграл. ** Рико не знал, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, час. Может быть, целая вечность — та самая бесконечность, в которую проваливаешься, когда теряешь связь с реальностью, когда боль становится слишком громкой, чтобы ее игнорировать. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, и чувствовал, как кровь из разбитого носа и рассеченной брови течет по лицу, капает на паркет, впитывается в ворс ковра. Голова гудела — тяжело, низко, как басовая нота органа в пустой церкви, как гул трансформаторной будки за городом. В ушах звенело — тонко, навязчиво, как комар, который не садится, но и не улетает. Перед глазами все плыло — очертания мебели расплывались, стены двигались, потолок нависал, давил, приближался, как будто хотел раздавить его. Натаниэль стоял над ним, тяжело дыша. На его лице — в тусклом свете настольной лампы, которая чудом уцелела в борьбе, — было выражение, которое Рико никогда раньше не видел. Не злость даже. Что-то более глубокое, более древнее. Разочарование. Обида. Боль от предательства того, кого любишь. Кровь из его разбитого носа все еще текла, но уже не так сильно — наверное, он зажал нос пальцами, пытаясь остановить кровотечение. На его белой, идеально чистой футболке расплывалось темное, влажное пятно, которое росло с каждой секундой. Его лицо было бледным, глаза — темными, расширенными, зрачки заняли почти всю радужку, оставив только тонкий ободок небесно голубая. В них не было страха. Была злость. Холодная, расчетливая, опасная злость, которая не знает пощады, не ведает сомнений, не останавливается ни перед чем. — Ты думал, что сможешь меня убить? — спросил Натаниэль. Голос был ровным, но в нем слышалась сталь — та самая сталь, которой были заточены его ножи. — Ты, с ножом против меня? Слабый, истощенный, едва стоящий на ногах, с разбитой головой и пустыми руками? Ты, кто не может даже ложку держать без дрожи? Рико не ответил. Он не мог говорить. Язык был тяжелым, как свинец, как камень, как мертвый груз, который не ворочался во рту. Он только лежал, смотрел на нож в углу комнаты — нож, который он метнул и промахнулся, — и мечтал о том, чтобы у него были силы дотянуться до него, сжать рукоять, подняться и ударить снова. Но тело не слушалось. Каждая мышца кричала от боли при малейшем движении. Натаниэль наклонился, схватил его за шиворот и потащил его в гостивую. Руки были сильными — обманчиво сильными для человека его комплекции, — пальцы впивались в ткань кофты, сжимали воротник так, что ткань затрещала по швам. Рико начал задыхаться — воротник перекрыл доступ воздуха, легкие горели, в глазах потемнело. Он не сопротивлялся — он был слишком слаб, слишком обескровлен, слишком потрясен произошедшим. Его голова моталась из стороны в стороны, затылок стукался о пол, ноги волочились сзади, спотыкаясь о ковер, о стулья, о косяки дверей. Он видел мельком потолок — белый, с трещинами, — стены — серые, с фотографиями Кейси, — двери — закрытые, запертые, — и снова пол, и снова боль в позвоночнике от каждого удара. Натаниэль бросил его на кровать в гостиной. Кровать была большой, мягкой — той самой, на которой Кейси спала, когда болела, и на которой Рико иногда читал ей книги перед сном, пока она не засыпала у него на плече, мирно посапывая. Рико охнул, когда его тело ударилось о матрас — позвоночник прострелило болью, которая отдалась в затылке, в плечах, в пояснице, в кончиках пальцев, в самых дальних уголках сознания. Он попытался приподняться, опираясь на локти, но не смог — руки подкосились, как у новорожденного котенка, как у сломанной куклы, и он упал обратно на подушку, на смятое белье, которое пахло лавандой и почему-то дождем. — Лежи, — сказал Натаниэль. Голос не терпел возражений. Он отошел к тумбочке, открыл ящик. Рико слышал, как он что-то ищет — шуршит бумагами, перебирает вещи, отодвигает в сторону старые журналы, которые никто не читал. Потом — металлический звон, знакомый, леденящий кровь. Рико узнал его сразу, как узнал бы голос матери, если бы она вдруг заговорила с того света. Наручники. Стальные, блестящие, с глухим механизмом защелки, отполированные до зеркального блеска. Натаниэль купил их давно — Рико видел их однажды в этом ящике, мельком, в первые дни после переезда, но не придал значения. Думал, что это для работы. Для пациентов. Для кого-то другого. Но не для него. Никогда не для него. Натаниэль подошел к нему, схватил за запястья. Пальцы были теплыми, но жесткими — они сдавили его руки, прижали к спинке кровати с железной силой, не оставляющей сомнений в том, кто здесь главный, кто решает, кому быть свободным, а кому — нет. Металл защелкнулся с глухим, зловещим щелчком — звук был коротким, но он отдался в голове Рико, как выстрел из крупнокалиберного пистолета. Наручники были тугими — впивались в кожу, оставляя красные, воспаленные следы, сдавливали кровеносные сосуды, заставляли пальцы неметь, холодеть, терять чувствительность. Рико дернулся — бесполезно. Металл только сильнее врезался в запястья, сдирая тонкую кожу. — Ты с ума сошел? — прохрипел Рико. Голос был слабым, срывающимся, но в нем слышалась ярость — та самая, которая помогала ему выживать в доме Тецудзи, та самая, которая не дала ему сломаться окончательно, когда казалось, что сломаться — единственный выход. — Отпусти меня немедленно! — Отпущу, — спокойно сказал Натаниэль. Голос был ровным, как на сеансе. Как будто он объяснял пациенту, что черное — это белое, а белое — это черное. Как будто он сам верил в то, что говорил, до последней буквы. — Когда ты подумаешь над своим поведением. Когда поймешь, что я делаю это ради тебя. Ради нас. Ради того будущего, которое я для нас строю каждый день, каждую минуту, каждую секунду. — Над своим поведением? — Рико засмеялся — горько, с надрывом, с хрипом, с кашлем. Смех тут же перешел в кашель — изо рта вылетели брызги крови, и он вытер губы о плечо, потому что вытирать было нечем, а кровь заливала подбородок, капала на грудь. — Ты следил за мной через камеры в моей собственной квартире. Ты вколол мне наркотики против моей воли, когда я пытался уйти. Ты ударил меня головой об стол, когда я защищался. Ты приковал меня наручниками к кровати, как животное. Ты превратил меня в пленника в этом доме — и говоришь о моем поведении? — Я люблю тебя, — сказал Натаниэль. — Я делаю это ради твоей же безопасности. Ты не понимаешь сейчас, но поймешь потом. Когда все закончится. Когда Тецудзи умрет. — Не смей говорить мне о любви! — Рико дернул наручники, металл зазвенел, впиваясь в кожу, сдирая ее с запястий. Боль была острой, режущей, как нож, но он не остановился. Дернул еще раз, еще — бесполезно. Металл не поддавался, только боль становилась сильнее, только кровь выступала на коже, только наручники врезались глубже. — Ты не знаешь, что такое любовь! Ты знаешь только контроль! Только власть! Только то, как ломать людей, чтобы они тебя боялись — любить не могли, только бояться! Натаниэль ничего не сказал. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска. Он развернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Рико слышал, как ключ повернулся в замке — один раз, второй, третий. Надежно. Намертво. На всю ночь. Как шаги Натаниэля удалились по коридору — тяжелые, уверенные, никуда не спешащие. Как хлопнула дверь ванной на первом этаже. Как зашумела вода — он включил душ, чтобы смыть кровь, чтобы смыть следы борьбы, чтобы смыть само воспоминание о том, что только что произошло. Рико остался один. Он лежал на кровати, прикованный наручниками к спинке. Его лицо было разбито — рассеченная бровь, из которой все еще сочилась кровь, смешиваясь с потом и слезами, которых он не позволял себе пролить, разбитая губа, распухшая и синяя, распухший нос, который, наверное, тоже был сломан — от удара об стол и от удара железной ячейкой, — кровь на щеке, засохшая и липкая, как старая краска. Голова гудела, в висках стучало, каждый удар сердца отдавался в черепе тяжелой, пульсирующей волной, которая прокатывалась от затылка до лба и обратно. Он смотрел в потолок и считал трещины на штукатурке. Не потому, что ему было интересно — трещины были старыми. Потому что если он перестанет считать, он начнет думать. А если начнет думать — сойдет с ума. Одна трещина. Вторая. Третья. Они расходились от люстры к углам комнаты, как корни старого дерева, как молнии на черном небе. Четвертая. Пятая. Шестая. Он считал, и это помогало ему не слышать собственных мыслей, не слышать голоса в голове, который шептал: «Ты заслужил это. Ты всегда это заслуживал». Он думал о том, как дошел до этого. Как поверил в любовь. Как подумал, что Натаниэль — другой. Не такой, как Тецудзи. Не такой, как все мужчины, которые хотели только его тело, которые смотрели на него как на кусок мяса, как на вещь, которую можно использовать и выбросить. Не такой — хороший, добрый, заботливый. Тот, кто смотрит на него и видит человека. Тот, кто говорит «я рядом» и действительно приезжает. Тот, кто первый за многие годы сказал ему «ты мой дом». Он ошибался. Натаниэль был хуже. Тецудзи хотя бы не притворялся. Он не говорил «я люблю тебя». Не кормил завтраками. Не целовал перед сном. Не обещал, что все будет хорошо, что боль закончится, что он в безопасности. Он просто брал. Брал, когда хотел. Брал, сколько хотел. Брал, не спрашивая разрешения. И Рико знал, чего ожидать. Знал, что вечером дядя придет. Знал, что будет больно. Знал, что надо терпеть. Это было предсказуемо. Это было честно. В своей чудовищной последовательности Тецудзи был честнее, чем Натаниэль. Натаниэль был умнее. Он сначала завоевал доверие — неделями, месяцами, каждой улыбкой, каждым прикосновением, каждым «как ты сегодня?», каждым ужином, приготовленным с особой тщательностью. Заставил поверить, что он — безопасность. Что он — дом. Что он — любовь. А потом показал свое истинное лицо. Лицо человека, который не может отпустить. Который не может доверять. Который должен все контролировать. Который готов уничтожить все, что не подчиняется его правилам. Рико закрыл глаза. Он не спал — просто лежал в темноте, слушая биение своего сердца. Оно стучало ровно, устало, как будто тоже сдалось. Как будто оно устало бороться за жизнь, которую Рико сам не очень-то хотел. ** Он не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Полночь. Он потерял счет, перестал считать трещины на потолке, перестал бороться с мыслями. Слышал, как Натаниэль вышел из душа — вода перестала шуметь, и наступила тишина, тяжелая, как бетонная плита. Как он прошел по коридору — шаги были легче, спокойнее, как будто горячая вода смыла не только кровь, но и злость, оставив только холодную, расчетливую пустоту. Как зашел в спальню на втором этаже — скрипнула дверь, скрипнула кровать под его весом. Как затих — уснул? Или просто лежал с открытыми глазами, как Рико, глядя в свой потолок и думая о своем, о том, как сделать больно, о том, как никогда не отпустить? Потом — звонок телефона. Рико слышал голос Натаниэля — глухой, приглушенный стеной, но разобрать слова не мог. Тон был деловым, ровным — как на переговорах с клиентом. Он говорил недолго — минуту, может быть, две. Потом шаги — тяжелые, быстрые, уверенные. Что-то упало — наверное, он задел что-то в темноте. Дверь ванной открылась и закрылась. Шаги по коридору — снова наверх. И снова тишина. Рико лежал, прикованный к кровати, и ждал. Не знал, чего. Может быть, смерти. Может быть, свободы. Может быть, просто конца — конца боли, конца страха, конца этой бесконечной, выматывающей игры, в которой он всегда проигрывал, в которой ставкой была его жизнь, а правила менялись каждую минуту. Дверь открылась. Натаниэль вошел с аптечкой в руках — белой, пластиковой, с красным крестом, которую Рико видел сотни раз. На нем были домашние штаны и чистая футболка — без крови, без пятен. Его лицо было чистым, вымытым, но под глазами расползались синяки — от удара железной ячейкой. Синие, фиолетовые, уже начинающие желтеть по краям, как старые новости. Нос был распухшим, красным, но уже не кровоточил — наверное, он заложил его ватными тампонами, чтобы остановить кровь, и теперь дышал ртом. Он сел на край кровати, открыл аптечку. Достал перекись водорода, ватные диски, бинты, пластырь, йод, шприц с обезболивающим — все аккуратно разложил на тумбочке, как хирург перед операцией. Молча обрабатывал раны Рико — сначала перекись, шипение, боль, когда пузырьки лопаются на открытой ране, прожигая кожу изнутри. Рико дернулся, но не закричал — он привык терпеть боль, привык к тому, что его тело не принадлежит ему, привык к тому, что кто-то другой решает, когда ему будет больно, а когда — нет. Потом йод — зеленые разводы на коже, еще одна вспышка боли, еще один сдавленный стон. Потом пластырь на бровь, бинт на голову, чтобы удержать повязку на месте. Потом мазь на губы, чтобы заживали быстрее. Пальцы Натаниэля были аккуратными, профессиональными — как у врача, который делал это тысячи раз. Он не смотрел на Рико — только на раны, на порезы, на ссадины, на синяки. Рико смотрел на него — на его склоненную голову, на его сосредоточенное лицо, на его длинные пальцы, которые когда-то гладили его по спине, а потом вводили иглу в шею, когда он пытался уйти. — Завтра Тецудзи освобождают, — сказал Натаниэль, не поднимая глаз. Голос был ровным, как будто он сообщал погоду. — Суд в десять утра. К обеду он будет на свободе. Я привезу его сюда. Ты сможешь убить его сам. Рико замер. Его сердце пропустило удар — один, два, три, — а потом забилось часто-часто, как у испуганного кролика, попавшего в капкан. — Что? — прошептал Рико. Голос не слушался, срывался на хрип. — Что ты сказал? — Ты слышал, — Натаниэль поднял голову, посмотрел на него. В его глазах не было сомнений — только холодная, спокойная уверенность. Только любовь, которая стала ядом. — Я дам тебе пистолет. Я покажу, куда целиться. Ты сможешь сделать это — выстрелить ему в голову. В сердце. Куда захочешь. Столько раз, сколько захочешь. Весь магазин, если понадобится. — Ты сумасшедший, — прошептал Рико. Губы дрожали. — Ты больной. Тебе нужна лечиться. — Возможно, — Натаниэль наклонился, поцеловал Рико в губы. Глубоко, влажно, с прикусом — так, что Рико почувствовал вкус крови. Своей? Натаниэля? Неважно. — Я так хотел провести эту ночь с тобой. Точнее в тебе. Но ты в слишком плохом состоянии. Твое тело не выдержит. В следующий раз. Когда все закончится. Когда Тецудзи будет мертв. Он снял с рук Рико наручники — ключ щелкнул, сталь разжалась, освобождая запястья. Поцеловал его запястья — там, где металл впился в кожу, оставляя красные, воспаленные следы, похожие на браслеты. Сначала левое, потом правое. Медленно, почти благоговейно, как целуют святыню. Потом встал, вышел из комнаты, закрыл дверь на замок. Рико остался один в темноте. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и не мог пошевелиться. Не от слабости — от шока. Тело не слушалось, мысли путались, перескакивали с одного на другое, не давая сосредоточиться на чем-то одном. Тецудзи выйдет. Натаниэль привезет его сюда. В этот дом. В эту комнату. И Рико должен будет убить его своими руками. Он закрыл глаза. Ему было страшно. Но не так, как раньше. Раньше он боялся Тецудзи — его рук, его голоса, его глаз, которые смотрели на него с масляной, собственнической лаской, как на вещь, которую можно использовать и выбросить. Боялся ночей, когда дядя приходил в его комнату — каждый вечер, ровно в девять, как по расписанию. Боялся темноты, потому что в темноте он не видел лица, только чувствовал дыхание, только слышал шепот: «Ты мой, ты всегда будешь моим, никто тебя не заберет». Теперь он боялся себя. Потому что знал — когда увидит дядю, когда посмотрит в его маленькие глаза, когда вспомнит все, что тот с ним сделал — каждую ночь, каждое прикосновение, каждое слово, каждую ложь, — он не задумываясь нажмет на курок. Не задумываясь. Не колеблясь. Не давая себе времени на размышления. Потому что если он даст себе время — он не сможет. А если не сможет — Натаниэль сделает это сам, и тогда Рико останется ни с чем. Ни с местью. Ни с освобождением. Ни с надеждой. Он не хотел убивать. Он никогда не хотел убивать. Даже когда Тецудзи насиловал его, даже когда тот убивал женщин на его глазах, даже когда закапывал Тревиса в лесу — Рико не хотел убивать. Он хотел убежать. Хотел спрятаться. Хотел забыть. Но убивать — не хотел. Теперь у него не было выбора. — Я не хочу быть тобой, — прошептал Рико в пустоту. Голос был тихим, как шелест листьев за окном. — Я не хочу убивать. Я не хочу брать в руки пистолет. Я не хочу смотреть, как кровь брызжет на стены. Я не хочу таким быть. Но ты не оставляешь мне выбора. Ты забрал мою свободу. Ты забрал мой дом. И теперь ты говоришь, что я должен убить, чтобы освободиться? Ответа не было. В комнате было тихо — только часы на стене тикали, отсчитывая секунды до рассвета. До суда. До освобождения Тецудзи. До того момента, когда Рико возьмет в руки пистолет и его жизнь изменится навсегда. Он лежал в темноте, слушал свое сердце и ждал. Ждал рассвета. Ждал конца. Ждал момента, когда он станет убийцей. — Прости меня, мама, — прошептал он. — Я пытался быть хорошим. Я пытался не стать таким, как они. Но они не оставили мне выбора. Слеза скатилась по его щеке — одна, тонкая, горячая. Упала на подушку и впиталась в ткань, оставив маленькое мокрое пятно. Рико не плакал с двенадцати лет. Он разучился плакать. Разучился просить о помощи. Разучился надеяться. Но сейчас, в темноте, прикованный к кровати, с разбитым лицом и кровью на губах, он позволил себе одну слезу. Одну. Последнюю. Он закрыл глаза и провалился в тяжелый, беззвучный сон без снов. ** Звонок от Эндрю застал Натаниэля в кабинете. Он сидел за столом, в том самом кресле, где всего несколько часов назад Рико пытался перерезать ему горло. На столе, на бумагах, на полу темнели пятна крови — его крови, крови Рико, смешавшиеся воедино. Он не убирал их. Пусть остаются. Как напоминание. Как предупреждение. Стрелки часов показывали половину одиннадцатого. Натаниэль не включал свет — только настольная лампа горела желтоватым, болезненным светом, выхватывая из темноты разгром: опрокинутый стул, разбросанные бумаги, железную ячейку для документов, валяющуюся в луже засохшей крови. Воняло железом и потом. Он взял телефон. Экран был заляпан кровью — на стекле остались отпечатки его пальцев, коричневые, шелушащиеся. Он не стал их вытирать. Нажал «принять». — Миньярд. — Веснински, — голос Эндрю был деловым, ровным, без единой эмоции. Как у человека, который привык сообщать плохие новости по долгу службы и давно перестал вкладывать в них душу. В трубке слышался легкий треск — связь была не идеальной, но достаточной. — Ты не спишь? — Нет, — ответил Натаниэль. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как ноющая боль в разбитом носу отдается в затылке. — Жду новостей. — Они есть. Завтра суд по делу твоего "тестя". Десять утра. Здание суда, зал номер четырнадцать. Судья Блэквуд. — Тецудзи? — переспросил Натаниэль, хотя знал ответ. Он знал все с точностью до секунды. Он следил за этим делом как хищник, выслеживающий добычу, с того самого момента, как Рико впервые рассказал ему о дяде. Каждое движение адвокатов, каждый документ, каждое заседание — все было под контролем. — Да. Его освобождают, — сказал Эндрю без обиняков. — Улик нет. Совсем. Ты понимаешь? Никаких. Тела найдены в других местах, отпечатков Мориямы на них нет. ДНК — тоже. Свидетели — только твой парень, а его показания без подтверждения — ничто. А тот свидетель, который давал показания пять лет назад, умер два года назад. Инсульт. Скоропостижно. Так что защита продавила пересмотр дела, и судья Блэквуд — ты знаешь, он старый и либеральный — решил, что улик недостаточно для дальнейшего содержания под стражей. Натаниэль молчал. Он ждал этого. Готовился. Планировал каждый шаг, каждую секунду, каждый вздох. Но услышать подтверждение было... странно. Тецудзи Морияма, который пятнадцать лет насиловал Рико, который убивал женщин и закапывал их в лесу, который сломал человека, которого Натаниэль теперь любил, — этот человек выйдет на свободу. И это Натаниэль организовал. Он заплатил адвокатам. Он нашел лазейки. Он сделал так, чтобы монстр вышел из клетки. Чтобы он мог до него добраться. Чтобы Рико мог посмотреть ему в глаза. — Когда именно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, без лишних эмоций. — Завтра. Суд в десять, заседание короткое — просто формальность. Судья Блэквуд зачитает решение, адвокаты подпишут документы, Морияма поставит свою подпись. К двенадцати он будет на свободе. — Эндрю говорил быстро, как будто хотел поскорее закончить, избавиться от этого разговора. — Адвокаты Мориямы свою работу сделали. Деньги, связи, нужные люди в нужных местах. Все чисто, без единой зацепки. — Рико не сможет прийти, — сказал Натаниэль. Он посмотрел на потолок, на белую штукатурку с трещинами. — Он... не в состоянии. Не спрашивай почему. — Это не обязательно, — ответил Эндрю. — Его показания уже не нужны. Все равно выпустят. Твой парень может даже не появляться в суде — это ничего не изменит. Судья Блэквуд уже принял решение, и никто его не переубедит. — А запретительный ордер? — Натаниэль сжал телефон так сильно, что пластик затрещал, а под пальцами побелели костяшки. — Когда ему вручат? — В день освобождения. Как только он выйдет из здания суда, ему вручат запретительный ордер на приближение к Рико. — В голосе Эндрю послышались нотки уверенности. — Мой помощник уже подготовил все документы. Сто метров — минимальная дистанция. Никаких контактов: звонков, писем, сообщений, слежки через третьих лиц. За нарушение — реальный срок. Не тот, из которого его только что выпустили, а настоящий, с конфискацией имущества и без права на досрочное освобождение. Федеральная тюрьма, максимальный режим. — Он его нарушит, — сказал Натаниэль. Это был не вопрос, а утверждение. Тецудзи был одержим Рико. Пятнадцать лет насилия, пятнадцать лет контроля не заканчиваются просто потому, что какой-то судья вручил тебе листок бумаги. Рико был его вещью. Его собственностью. И он не откажется от нее просто так. — Возможно, — согласился Эндрю, и в его голосе появилась тяжелая, усталая нотка. — Но тогда мы сможем засадить его уже на законных основаниях. И на этот раз надолго. Навсегда. Натаниэль усмехнулся. В его усмешке не было веселья — только холодная, расчетливая сталь. — Он не доживет до второго срока, — сказал он. Эндрю замолчал. Молчание затянулось — секунда, две, три. Натаниэль слышал его дыхание в трубке — ровное, тяжелое. Потом Эндрю вздохнул — глубоко, как перед прыжком в холодную воду. — Веснински, — сказал он, и в его голосе впервые появилась не профессиональная, выверенная ровность, а что-то человеческое, почти испуганное. — Ты понимаешь, что ты задумал? Если тронешь его — ты сядешь. Неважно, что он сделал. Неважно, что он монстр. Неважно, сколько девочек и мальчиков он сломал. Закон есть закон. Убийство — это убийство. — Я знаю, — ответил Натаниэль. — Ты психиатр. У тебя лицензия. Практика, которую ты строил годами. Репутация, о которой мечтают многие. Престижная клиника, пациенты из высшего общества. Ты можешь потерять все. За одну ночь. — Я знаю. — И тебе плевать? — В голосе Эндрю прозвучало искреннее удивление. Натаниэль посмотрел на свои руки. На пятна крови на пальцах — высохшей, коричневой, шелушащейся. На ссадины на костяшках — от ударов, которыми он защищался от ножа Рико. На длинные, сильные пальцы, которые держали скальпель, топор, шприц, вилку с куском мяса, которое раньше было человеком. На браслет Рико, который он украл и который теперь лежал в кармане его штанов — маленький серебряный волк, единственное, что осталось от матери Рико. — Ему нужна свобода, — сказал он. Голос был ровным, как на сеансе. — Не юридическая. Настоящая. Он должен знать, что Тецудзи больше никогда не сможет причинить ему боль. Никогда. Даже если для этого придется испачкать руки. Даже если придется пожертвовать всем. — Ты говоришь о Рико? — Да. — Он знает, что ты задумал? — Пока нет. Он не должен был знать. — Натаниэль помолчал. — Но узнает. Завтра. Эндрю снова вздохнул. На заднем плане слышался шум — может быть, телевизор, может быть, радио. Где-то далеко, в чужой жизни, чужой голос говорил о погоде, о завтрашнем дне, о том, что будет солнечно и тепло. Как будто ничего не происходило. Как будто завтра не должен был умереть человек. — Ты опасный человек, Веснински, — сказал Эндрю. — Я знал это с того момента, как ты впервые пришел ко мне, много лет назад. Тогда ты был молодой, зеленый, а уже смотрел так, будто видел смерть собственными глазами. И сейчас — не изменился. Ни капли. — Я не меняюсь, — ответил Натаниэль. — Это было бы слабостью. — Это плохо. — Это необходимо. Эндрю помолчал. Потом сказал: — Завтра в десять. Здание суда. Я пришлю тебе адрес и номер зала. Морияма будет там. После освобождения его повезут в отделение полиции для оформления документов — это займет около часа. У тебя будет этот час. Может быть, два. Чтобы перехватить его до того, как ему вручат запретительный ордер. — Мне не нужен ордер, — сказал Натаниэль. — Он не помешает. — Веснински... — Я все сделаю чисто. — Натаниэль посмотрел в окно, в темноту, где не было ни одной звезды. — Никаких следов. Никаких свидетелей. Никаких трупов, которые найдут. Твоя работа — сделать так, чтобы его выпустили. Остальное — мое. Эндрю ничего не сказал. Натаниэль слышал его дыхание — ровное, тяжелое, с легкой хрипотцой курильщика. Потом: — Хорошо. — В голосе Эндрю снова появилась деловая, сухая нотка, как будто он выдохнул и надел профессиональную маску обратно. — Тогда я сделал свою работу. Удачи тебе с... остальным. — Спасибо. — Не за что. И, Веснински... — Что? — Береги своего парня. — Голос Эндрю стал тише, почти доверительным. — Я видел его фото в деле. Он выглядит... сломленным. Таким, которого уже не склеить. Такие, как он, редко находят покой. А если находят — теряют еще больнее. Ударом в спину. Иногда — ножом. — Я знаю, — сказал Натаниэль. — Я не потеряю его. — Удачи. Эндрю повесил трубку. Натаниэль отложил телефон на стол, рядом с лужей засохшей крови. Откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли образы — завтрашний суд, Тецудзи, выходящий на свободу. Рико с пистолетом в руке. Кровь на стене. Тецудзи выйдет. Завтра. И тогда Натаниэль сможет сделать то, что планировал — привести его в этот дом, поставить на колени перед Рико, дать Рико пистолет и смотреть, как пуля входит в голову монстра. Идеальная месть. Идеальная развязка. Идеальный подарок для того, кого он любил. Он открыл глаза, посмотрел на часы. Почти полночь. Осталось десять часов. Десять часов до того, как все изменится. Десять часов до того, как Рико станет свободным — по-настоящему, без оглядки на прошлое, без страха, что дядя вернется, без ночных кошмаров, в которых он просыпается с криком. Он встал, подошел к окну. Ночь была темной, безлунной. На небе не было ни одной звезды — только чернота, густая, как кровь, которую он пролил сегодня, как та, которую прольет завтра. Он смотрел в эту черноту и ждал. Он был готов.