Голод

Примечание: А вот и глава. Я очень рада что наконец смогла её выложить. И подорить вам продолжение (прямо на свое день рождения). Дальше сполеры! Можно сказать что на этой главе закончился первый сезон истории, с 16 главы будет уже рассказыватся отношения Кевина и Рико, и как Натаниэль сново вернётся в жизни Рико через пару лет. Надеюсь больше пропадать на большой промежуток времени не буду. Спасибо что именно ты ждал это продолжение! Приятного прочтения! Рико сидел на холодном полу, прижав к себе Натаниэля, и гладил его по голове. Прошло уже минут двадцать — или больше, он потерял счет времени. Его пальцы скользили по темным, влажным от слез волосам, спутанным после бессонной ночи. Он не знал, зачем это делал. Не знал, почему его рука продолжала двигаться — успокаивающе, ритмично, как будто он утешал ребенка, которому приснился страшный сон. Может быть, так и было. Может быть, вся его взрослая жестокость была просто броней, которую он надел, чтобы не чувствовать боли. А может быть, Рико просто устал ненавидеть. Устал бояться. Устал бороться. Натаниэль постепенно успокаивался. Его всхлипы становились тише, реже, плечи перестали вздрагивать. Дыхание выровнялось — глубокое, ровное, как у человека, который наконец-то перестал тонуть и выплыл на поверхность. Он не говорил ничего. Не двигался. Просто лежал, прижавшись лицом к коленям Рико, и позволял себя гладить. Рико смотрел на него сверху вниз — на его затылок, на позвонки, выступающие под тонкой тканью футболки, на влажные волосы, прилипшие к шее. Он думал о том, что сказал Натаниэль. О его отце. О матери. О том, как он поклялся не быть таким — и стал. «Он либо реально все осознает, — подумал Рико, — и хочет исправиться. Либо он очень хороший лжец. Таких, как он, не бывает. Не бывает людей, которые плачут на полу, а через час запирают тебя в подвале. Или бывают?» Он не знал ответа. Не был уверен ни в чем, кроме одного: сегодня Тецудзи умрет. Сегодня, через несколько часов, дядя, который пятнадцать лет насиловал его, который убивал женщин, который закапывал их тела в лесу, который сломал его жизнь еще до того, как она началась, — сегодня он перестанет существовать. И Рико сам нажмет на курок. Эта мысль не вызывала у него страха. Не вызывала отвращения. Не вызывала сомнений. Она была холодной, ясной, как лезвие ножа. Тецудзи заслужил смерть. Медленную, мучительную, страшную — ту, которую он дарил другим. Но Рико соглашался и на быструю. На почти безболезненную. На выстрел в голову, который оборвет жизнь монстра. Ему было достаточно. Он убрал руку с головы Натаниэля. Пальцы затекли, ладонь онемела. Он опустил руки на колени, сжал их в замок, почувствовав, как холод пола проникает сквозь тонкую ткань штанов. — Тебе пора в суд, — сказал он. Голос был ровным, почти безжизненным. — А то опоздаешь. Натаниэль медленно поднял голову. Его лицо было опухшим, красным, глаза — воспаленными, с темными кругами. Он выглядел не как психиатр, не как убийца, не как монстр. Он выглядел как человек, который проплакал всю ночь и не знал, как смотреть в глаза тому, перед кем провинился. — Рико… — начал он. — Не надо, — перебил Рико. — Просто вставай. Он встал первым — ноги затекли, колени хрустнули. Протянул руку Натаниэлю. Тот взял ее — неуверенно, как будто боялся, что Рико отдернет. Рико не отдернул. Он помог ему подняться, подождал, пока тот обретет равновесие, и разжал пальцы. — Пойдем, — сказал он. — Я голоден. Они спустились на первый этаж. Молча. Ступеньки скрипели под ногами — те же самые, которые скрипели всегда, на которые они уже не обращали внимания. В доме пахло вчерашним ужином и кровью — той, что пролилась в кабинете. Натаниэль не убирал. Рико не напоминал. На кухне Натаниэль разогрел завтрак — вчерашнюю кашу, тосты, яичницу. Поставил перед Рико тарелку, сел напротив. Молчал. Рико тоже молчал. Ел медленно, механически, не чувствуя вкуса. Смотрел в тарелку, на желток, который растекался по белку, на хлеб, впитывающий масло. Думал о дяде. Об их последней встрече — пять лет назад, в зале суда. Тецудзи похудел, поседел, но глаза остались теми же — голодными. Он смотрел на Рико и улыбался. Улыбался так, будто знал, что они еще встретятся. Они встретятся сегодня. — Я думаю, — сказал Натаниэль, нарушая тишину, — после… после всего, после того как он умрет… мы поедем в отпуск. В Европу. Ты никогда не был в Европе? Рико поднял взгляд. Посмотрел на Натаниэля — на его бледное лицо, на покрасневшие глаза, на дрожащие руки, сжатые на столе. Он пытался говорить о будущем. О нормальном будущем, в котором есть отпуск, поездки, рестораны, отели. О будущем, в котором они не убивают, не плачут. — Я отвезу тебя. Куда захочешь. — Голос Натаниэля был тихим, неуверенным, как будто он боялся, что Рико откажется. — Не знаю, — сказал Рико. — Я никогда не был в Европе. — Поедим. — Натаниэль сглотнул. — Мы поедем. Обязательно. Мы поедем втроем — я, ты и Кейси. Кейси давно хотела увидеть море. А в Европе есть море. Теплое. Синее. Рико ничего не ответил. Он знал, что Натаниэль говорит не о море. Он говорит о надежде. О том, что они смогут забыть этот день. Смогут начать сначала. Смогут стать нормальной семьей. «Мы не станем нормальной семьей, — подумал Рико. — Мы никогда не станем. Нормальные семьи не убивают. Нормальные семьи не запирают друг друга. Нормальные семьи не хранят человеческие останки в морозильнике». Но он не сказал этого вслух. Он просто кивнул и продолжил есть. Натаниэль съел быстро — почти не жуя, запивая кофе большими глотками. Его руки дрожали, когда он подносил чашку к губам. Он был на грани. Рико видел это. Но он не знал, что с этим делать. Может быть, ничего. Может быть, ему было все равно. — Мне пора, — сказал Натаниэль, вставая. Он убрал свою тарелку в раковину — не в посудомоечную машину, как обычно, а просто бросил в раковину. Зазвенело стекло. Он не обратил внимания. — Мне нужно переодеться. Он пошел наверх. Рико слышал его шаги — быстрые, нервные, почти бегущие. Слышал, как открылась дверь спальни, как задвигались ящики комода. Натаниэль торопился. Наверное, боялся опоздать. Или боялся остаться с собой наедине еще на минуту. Рико доел свой завтрак — медленно, тщательно пережевывая каждый кусок. Он не чувствовал вкуса, но знал, что ему нужно есть. Сегодня у него будет тяжелый день. Сегодня он должен быть сильным. Он вытер тарелку куском хлеба, положил хлеб в рот, допил остывший кофе. Встал, отнес посуду в раковину, рядом с тарелкой Натаниэля. Не вымыл. Просто оставил. Натаниэль спустился через десять минут. На нем был темно-синий костюм — строгий, элегантный. Белая рубашка, темный галстук, черные туфли, начищенные до блеска. Волосы были зачесаны назад, лицо — чистое, без следов слез. Он выглядел как психиатр. Как профессионал. Как человек, который держит себя в руках. Никто бы не сказал, что час назад он лежал на полу и рыдал. Рико смотрел на него и думал: «Какой же ты актер». Но вслух не сказал ничего. — Я подготовил все в подвале, — сказал Натаниэль, подходя к нему. — Для него. Там есть все, что нужно. Пистолет. Патроны. Пленка на полу и на стенах — чтобы не испачкать. — Он запнулся, отвел взгляд. — Ты же не хочешь потом убирать. — Хорошо, — сказал Рико. Натаниэль посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах было что-то — мольба? надежда? страх? Рико не мог разобрать. — Ты будешь в порядке? — спросил Натаниэль. — Один? — Я всегда в порядке, — ответил Рико. Натаниэль кивнул. На секунду замер, как будто хотел что-то добавить. Потом шагнул вперед, взял лицо Рико в свои ладони и поцеловал. Долго, глубоко, с языком — так, как целуют в последний раз перед расставанием. Рико не отстранился. Не ответил — но и не отстранился. Просто стоял, закрыв глаза, и чувствовал. — Не скучай, — прошептал Натаниэль, отрываясь от его губ. — Не буду, — ответил Рико. Натаниэль вышел. Рико слышал, как хлопнула входная дверь, как завелся двигатель машины, как она отъехала от дома. Сначала медленно, потом быстрее. И через минуту — тишина. Он стоял посреди кухни, смотрел на пустую тарелку Натаниэля, на остывший кофе в чашке, на пятна от вчерашней крови на полу — он не заметил их раньше, а теперь увидел. Темные, коричневые, въевшиеся в белый кафель. «Надо будет оттереть, — подумал он. — Потом. Когда все закончится». Он подождал еще пять минут — на случай, если Натаниэль забыл что-то и вернется. Никто не вернулся. Тогда он вышел из кухни и направился в подвал. Лестница была крутой, деревянной, ступеньки скрипели под ногами. Рико спускался медленно, держась за перила. Вниду горел свет — Натаниэль не выключил. Яркий, белый, как в операционной. Рико зажмурился на секунду — глаза привыкали к резкому свету после полумрака кухни. Подвал был другим. Не таким, как в доме Тецудзи — темным, сырым, пахнущим плесенью и смертью. Здесь было чисто. Стерильно. Стены выкрашены в белый цвет, пол — бетонный, но вымытый до блеска. В углу стоял морозильник — большой, промышленный, тихо гудел. Рядом — стеллажи с инструментами. На стенах — камеры? Нет, просто крючки. И пленка. Прозрачная, плотная, расстеленная на полу — от двери до противоположной стены. Такая же — на стенах. «Чтобы не испачкать», — вспомнил Рико слова Натаниэля. Он прошел по пленке к морозильнику. Остановился перед ним, посмотрел на матовую белую крышку. Знакомый гул — такой же, как у Тецудзи. Такая же частота, такой же ритм. Он протянул руку, положил ладонь на холодный металл. Почувствовал вибрацию — слабую, едва заметную. Он открыл крышку. Холодный воздух ударил в лицо. Изнутри пахло морозом и чем-то еще — чем-то сладковатым, приторным, тем, что бывает, когда мясо лежит слишком долго, даже в морозилке. Рико знал этот запах. Он помнил его с детства — с того дня, когда открыл морозильник Тецудзи и увидел голову миссис Паркенсон. Внутри лежали черные пакеты. Плотные, мусорные, перетянутые скотчем. Несколько штук — разного размера, разной формы. Они были аккуратно уложены — большие внизу, маленькие сверху, как чемоданы в багажнике. Рико смотрел на них. Не дышал. Сердце колотилось где-то в горле. Он протянул руку, взял один из пакетов — поменьше, сверху. Отлепил скотч — лента отходила с глухим, липким звуком. Развернул черный пластик. Внутри было мясо. Не то, которое продают в магазинах. Не говядина, не свинина, не курица. Другое. Человеческое. Рико узнал бы его где угодно — по цвету, по текстуре, по тому, как оно лежало в пакете. Слишком бледное — не розовое, а сероватое. Слишком плотное. Слишком… знакомое. Он смотрел на эти куски и не чувствовал ничего. Ни ужаса, ни отвращения, ни удивления. Только пустоту. «Я знал, — подумал он. — Я знал с самого начала. С того ужина, когда он сказал: «Ты даже не представляешь, какой ты вкусный». С того момента, когда мясо оказалось сладким». Он аккуратно завернул пакет обратно. Замотал скотчем — так же туго, как было. Положил на место — поверх других пакетов, туда, где взял. Закрыл морозильник. Крышка встала на место с тихим, герметичным щелчком. Он постоял еще минуту, глядя на белую матовую поверхность. На морозный узор, который выступил на металле от его дыхания. На свои пальцы, которые дрожали — не от страха, от холода. «Что теперь? — подумал он. — Что мне делать с этим знанием? Позвонить в полицию? Сказать Тее? Убежать?» Ничего. Он ничего не сделает. Не сегодня. Сегодня Тецудзи умрет. А завтра — завтра он подумает о том, что делать с мясом в морозильнике. Завтра он решит, оставаться или уходить. Завтра он поговорит с Натаниэлем. Или не поговорит. Или убьет его. Или убьет себя. Он развернулся и пошел наверх. Ноги несли его сами. Он не смотрел под ноги — знал каждую ступеньку, каждый скрип, каждый поворот. Поднялся на первый этаж, прошел в гостиную. Сел на диван — тот самый, на котором они с Кейси смотрели мультики, на котором Натаниэль обнимал его, на котором он просыпался по утрам, когда еще верил, что может быть счастлив. Откинулся на спинку, закрыл глаза. Тишина. В доме было тихо. Только холодильник гудел, только часы на стене тикали, только где-то за окном шумели деревья на ветру. Рико сидел и ждал. Ждал, когда Натаниэль вернется. Ждал, когда Тецудзи умрет. Ждал, когда его жизнь изменится — в который раз. «Сколько можно? — подумал он. — Сколько раз можно умирать и воскресать?» Ответа не было. Была только тишина. И запах сладкого мяса, который, казалось, пропитал весь дом. «Этот дом станет моей могилой», — вспомнил он свои слова. Тогда они были метафорой. Теперь — нет. Он закрыл глаза и стал ждать. ** Натаниэль припарковался напротив здания суда за двадцать минут до начала заседания. Он выключил двигатель, но не вышел из машины. Сидел, сжимая руль побелевшими пальцами, и смотрел на серое, мрачное здание с колоннами и выцветшим флагом над входом. Суд был старым — еще советской постройки, с облупившейся штукатуркой и треснутыми ступенями. У входа толпились люди — адвокаты в черных костюмах, журналисты с камерами, зеваки, которым нечем было заняться в будний день. Натаниэль узнал некоторых — они освещали дело Тецудзи пять лет назад, когда его только сажали. Теперь они пришли засвидетельствовать его освобождение. Он не хотел идти внутрь. Знал, что его не пустят — заседание было закрытым, только для участников процесса. Он не был ни адвокатом, ни родственником, ни свидетелем. Он был никем. Только человеком, который ждал снаружи, как палач ждет приговоренного. Он вышел из машины, запер дверь и направился к входу. Ветер был холодным, зимним, пронизывал пальто до костей. Небо затянули тяжелые серые тучи — собирался снег или дождь, Натаниэль не разбирал. Он поднялся по ступеням, толкнул тяжелую стеклянную дверь и вошел в холл. Охранник — грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом и маленькими, заплывшими жиром глазами — остановил его: — Вы к кому? — Я жду, — ответил Натаниэль. — Освобождение Мориямы. — Заседание закрытое, — сказал охранник. — Посторонним вход запрещен. — Я знаю. Я подожду здесь. Охранник посмотрел на него недоверчиво — на дорогой костюм, на спокойное лицо, на глаза, в которых не было ничего. Потом пожал плечами — терять ему было нечего. — Ждите, — сказал он. — Но внутрь не пущу. Натаниэль кивнул и отошел к стене. Прислонился к холодной штукатурке, скрестил руки на груди. В холле было шумно — эхо шагов, голоса, звонки телефонов. Пахло дешевым кофе из автомата и старой бумагой. Он смотрел на закрытую дверь зала заседаний и ждал. Прошел час. Дверь не открывалась. Натаниэль не двигался — только переступил с ноги на ногу, когда затекла спина. В голове крутились мысли. Плохие. Липкие. Острые. «Что делает Рико? — думал он. — Смотрит телевизор? Лежит на диване? Готовится? Или уже сбежал?» Эта мысль была самой страшной. Что Рико ушел. Что он собрал вещи, сел в машину и уехал. Что он позвонил Кевину, Тее, в полицию. Что он бросил его. Навсегда. «Нет, — сказал он себе. — Он не ушел. Он обещал остаться. Он не врет. Он никогда не врет». Но червяк сомнения грыз изнутри. Рико врал. Рико симулировал ступор. Рико напал на него с ножом. Рико мог уйти. Имел полное право уйти. Натаниэль заслужил это — за камеры, за наркотики, за наручники, за удары. Он заслужил, чтобы его бросили, забыли, прокляли. «Если он ушел, — подумал Натаниэль, — я найду его. Я всегда нахожу. У меня есть программа на телефоне. Я найду и верну. Даже если придется связать». Он тут же ужаснулся собственной мысли. Связать? Связать Рико? Запереть в подвале? Кормить через дверь? Контроль, насилие, одержимость. Все то, от чего он клялся отказаться. Он закрыл глаза и прислонился затылком к холодной стене. Штукатурка была шершавой, впивалась в кожу. Он не обращал внимания. Он думал о Рико. О его руках, которые гладили его по голове. О его голосе, который сказал: «Даже после того, что ты сделал, я люблю тебя». О его поцелуе — сухом, соленом от слез. «Я не заслуживаю его, — подумал Натаниэль. — Я не заслуживаю любви. Я заслуживаю смерти. Но я не умру. Я буду жить. Буду мучиться. Буду помнить каждый свой проступок. Это будет моим наказанием». Прошел второй час. Натаниэль перестал думать. Он просто стоял, смотрел на дверь и ждал. Его тело онемело, мысли застыли, сердце билось ровно — как у человека в коме. Он не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости. Только пустоту. Глубокую, холодную, бездонную. Охранник несколько раз поглядывал на него — странный человек в дорогом костюме, который стоит у стены уже два часа и не двигается. Потом отворачивался. Не его дело. Может быть, адвокат. Может быть, родственник. Может быть, сумасшедший. На третьем часу дверь открылась. Сначала вышли адвокаты — двое мужчин в черных костюмах, с папками под мышками. Они о чем-то переговаривались, улыбались — дело было закрыто, гонорар получен, клиент на свободе. За ними — несколько журналистов с камерами, которые щелкали на каждом шагу. Потом — охранник в форме, который держал дверь открытой. И наконец — он. Тецудзи Морияма. Тецудзи выглядел не так, как на старых фотографиях в деле. Он похудел — лицо было осунувшимся, скулы выступали, кожа висела мешками под глазами. Волосы стали серыми — не благородная седина, а грязная, мышиная, кое-где с желтизной. Он был худым — кости проступали сквозь дешевый костюм, который висел на нем как на вешалке. Но глаза… глаза остались теми же. Маленькие, — темные, масляные, голодные. Они смотрели на мир с той же самоуверенностью, с тем же собственническим блеском, что и тридцать лет назад. Он был стар. Он был разбит. Но он не был сломлен. Натаниэль оттолкнулся от стены и пошел ему навстречу. Не спеша, не торопясь — как хищник, который выбрал жертву и знает, что она никуда не денется. Остановился в двух шагах от Тецудзи, посмотрел ему в глаза. — Тецудзи Морияма? — спросил он. Голос был ровным, спокойным, как на сеансе. Тецудзи посмотрел на него — оценивающе, с легким любопытством. Его глаза скользнули по лицу Натаниэля, по костюму, по дорогим часам на запястье. — Да, — ответил он. Голос был низким, хриплым — прокуренным, наверное. Или просто старым. — Вы кто? — Меня зовут Натаниэль Веснински, — сказал Натаниэль. — У меня есть для вас информация. Очень важная. Думаю, она вас заинтересует. Тецудзи сузил глаза. Его губы — тонкие, бескровные — растянулись в улыбку. Улыбка была недоброй, но заинтересованной. — Какая информация? — Я знаю, где находится Рико, — сказал Натаниэль. — Ваш племянник. Тот, кто давал на вас показания. Тецудзи не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза стали темнее — зрачки расширились, заняв почти всю радужку. — Это дорогая информация? — спросил он. — Я отведу вас к нему, — сказал Натаниэль. — За небольшую цену. Двести девяносто тысяч долларов. Тецудзи усмехнулся. — Вы шутите? — Я никогда не шучу, — ответил Натаниэль. — Тем более о таких вещах. — Откуда вы знаете Рико? — спросил Тецудзи. — Я его психиатр. Я лечил его после… после вас. — И он рассказал вам обо мне? — В голосе Тецудзи не было стыда. Только любопытство. — Он рассказал мне все, — сказал Натаниэль. Я знаю о вас больше, чем вы сами. Тецудзи смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Сначала вы отвезете меня в банк. Я выпишу вам чек. Но вы получите его только после того, как я увижу Рико. — Договорились, — сказал Натаниэль. Они вышли из здания суда. Ветер усилился, гнал по асфальту сухие листья и обрывки газет. Небо стало еще темнее — снег с дождем обещали к вечеру. Натаниэль открыл заднюю дверь своей машины, приглашая Тецудзи сесть. Тецудзи посмотрел на него с усмешкой. — Вы не боитесь, что я вас ограблю? — спросил он. — Нет, — ответил Натаниэль. — Я сильнее вас. Тецудзи засмеялся — тихо, без веселья, скорее прочищая горло. Сел в машину. Натаниэль закрыл дверь, обошел автомобиль и сел за руль. Завел двигатель. Выехал на дорогу. — Ближайший банк в трех кварталах, — сказал Он. — Через десять минут будем на месте. — Я знаю город, — ответил Тецудзи. — Я здесь родился. — Поздравляю. Тецудзи ничего не сказал. Он смотрел в окно — на дома, на магазины, на людей, которые шли по своим делам. Улица мелькала за стеклом — серая, безликая, зимняя. Пять лет он не видел этого города. Пять лет он дышал тюремным воздухом — спертым, тяжелым. Теперь он дышал свободой. И не знал, что эта свобода — ловушка. Натаниэль вел машину молча. Смотрел на дорогу, на светофоры, на пешеходов. Думал о Рико. О том, что он скажет, когда увидит Тецудзи. О том, как он нажмет на курок. О том, как его глаза — темные, глубокие, пустые — наполнятся облегчением. — Вы давно работаете с Рико? — спросил Тецудзи. — Несколько месяцев. — И он вам доверяет? — Да, — сказал Натаниэль. — Он доверяет мне. Настолько, что переехал ко мне жить. Тецудзи замолчал. Его лицо стало жестче, скулы напряглись, пальцы вцепились в край сиденья. — Вы живете с ним? — переспросил он. — Мы живем вместе. Я, он и моя дочь. Тишина. Гулкая, тяжелая, как перед грозой. — Моя дочь, — сказал Натаниэль, — называет его «папин парень». Тецудзи не ответил. Натаниэль смотрел на него в зеркало заднего вида — на его сжатые челюсти, на побелевшие костяшки. Он злился. Ревновал. Это было видно даже через зеркало, через темные стекла, через годы тюрьмы. «Ревнуй, — подумал Натаниэль. — Ревнуй. Он больше не твой. Он никогда не был твоим. Он был вещью. Игрушкой. Куклой. Теперь он человек». Они приехали в банк. Натаниэль припарковался, вышел из машины. Тецудзи вышел следом — медленно, осторожно, как человек, который отвык от свободы и боится упасть. Они вошли внутрь. В банке было тепло. На стенах висели курсы валют, за стойкой сидели кассиры в синей форме. Охранник у входа проводил их взглядом — два мужчины в костюмах, один старый и худой, другой молодой и спокойный. Тецудзи подошел к стойке, достал из кармана удостоверение личности — новое, только что полученное в суде. Кассир что-то проверила в компьютере, кивнула, выписала чек. Протянула Тецудзи. Тот взял его, повертел в руках, потом посмотрел на Натаниэля. — Вы получите его, когда я увижу Рико, — сказал он. — Конечно, — ответил Натаниэль. Они вышли из банка, сели в машину. Натаниэль завел двигатель и поехал к дому. Дорога заняла около часа. Натаниэль не разгонялся — ехал ровно, не превышая скорость. Он не хотел привлекать внимание полиции. Не хотел, чтобы его остановили. Не хотел рисковать. Тецудзи молчал. Смотрел в окно, на снег, который начал падать крупными, влажными хлопьями. На деревья, которые тянули к небу голые ветки. На дома — маленькие, уютные, с желтыми окнами, за которыми жили люди, которые не знали, что такое ад. — Он боится меня? — спросил Тецудзи неожиданно. Натаниэль посмотрел на него в зеркало заднего вида. — Кто? — Рико. Он меня боится? — Он ненавидит вас, — ответил Натаниэль. — Он хочет вашей смерти. Тецудзи усмехнулся. Усмешка была кривой, пустой, как будто он слышал это уже тысячу раз. — Все хотят моей смерти, — сказал он. — А я все еще жив. «Недолго», — подумал Натаниэль, но вслух не сказал. Они въехали в знакомый район. Дома стали реже, улицы — шире. Вокруг был лес — голые деревья, кусты, снег, который уже покрыл землю тонким белым слоем. Натаниэль свернул на подъездную дорожку, замер перед воротами. — Мы приехали, — сказал он. Тецудзи посмотрел на дом — большой, двухэтажный, с широкими окнами. В окнах горел свет — Рико не спал. Ждал. — Красивый дом, — сказал Тецудзи. — Спасибо, — ответил Натаниэль. Он заглушил двигатель, вышел из машины. Выдохнул — пар вырвался изо рта и тут же рассеялся в холодном воздухе. Снег падал на лицо, на плечи, на волосы. Он не обращал внимания. Тецудзи вышел следом. Его ноги увязли в луже — он не ожидал, что вода такая глубокая. Выругался сквозь зубы, выбрался на дорожку. Они подошли к двери. Натаниэль достал ключи, но не открыл. Повернулся к Тецудзи, посмотрел ему в глаза. — Он ждет вас, — сказал он. — Он хочет поговорить с вами. — Поговорить? — Тецудзи усмехнулся. — О чем? — О прошлом. Тецудзи пожал плечами. Прошел мимо Натаниэля к двери. Не обернулся. Не посмотрел на него. Просто встал перед дверью, поднял руку, чтобы постучать. Натаниэль поднял лопату. Она стояла у двери — длинная, деревянная, с широким полотном. Натаниэль приготовил ее заранее, перед отъездом. Положил так, чтобы можно было взять незаметно. Он взвесил лопату в руке — тяжелая, удобная. Размахнулся и ударил Тецудзи по голове. Удар пришелся в затылок. Звук был глухим, влажным — как удар по сырой земле. Тецудзи не закричал — только охнул, пошатнулся, схватился за косяк. Кровь брызнула, на дверь, на лицо Натаниэля. Несколько капель попало в рот — соленые, металлические. Тецудзи упал на колени. Сначала на одно, потом на другое. Пытался подняться — бесполезно. Руки скользили по мокрому бетону, ноги подкашивались, голова моталась из стороны в сторону. Он был жив. Еще жив. Сознание не отключилось, хотя должно было. Натаниэль смотрел на него сверху вниз. На седые волосы, залитые кровью. На костюм, забрызганный красным. На руки, которые дрожали и хватали пустоту. Он не чувствовал ничего — ни жалости, ни отвращения, ни торжества. Только пустоту. Он бросил лопату на землю, открыл дверь, подхватил Тецудзи под мышки и затащил внутрь. Тело было тяжелым — мертвым грузом, который не помогая переставлять ноги. Тецудзи мычал, пытаясь что-то сказать, но слова не складывались в связную речь. — Тише, — сказал Натаниэль. — Вы еще успеете поговорить. Он закрыл дверь ногой, запер на все замки. В доме было тепло — пахло кофе и чем-то сладким. Натаниэль потащил Тецудзи к лестнице, ведущей в подвал. Сегодня ад открыл свои двери. И Тецудзи был желанным гостем. ** Рико не понял, что его разбудило. Сначала был просто звук — глухой, далекий, похожий на удар тяжелого мешка о бетонный пол. Потом — тишина. А потом — снова удар, и снова, и снова. Кто-то бил. Кто-то тащил. Кто-то стонал. Он открыл глаза. Темнота. Потолок. Тени от уличного фонаря, которые плясали на белой штукатурке. Он лежал на диване в гостиной — там, где и уснул. На нем был свитер Натаниэля, мягкие штаны, носки — все то же самое, что и утром. Он не раздевался. Не мог заставить себя. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много ожидания. Шум шел из-под пола. Из подвала. Рико сел рывком, свесил ноги с дивана. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Он сжал край дивана, пытаясь унять дрожь в руках. Не помогло. Пальцы тряслись, как в лихорадке. «Он привез его, — подумал Рико. — Тецудзи здесь. Он в подвале. Живой. Дышащий. Смотрящий на стены этого дома, которые скоро станут его саваном». Он встал. Ноги были ватными, колени дрожали, но он заставил себя идти. Подошел к журнальному столику, на котором оставил телефон — черный, без чехла, с разбитым экраном. Тот самый, с которого он позвонил Тее много дней назад. Тот самый, на который Натаниэль писал сотни сообщений. Он взял его в руки — холодный, тяжелый, как кобура с пистолетом. Открыл контакты, нашел Кевина. Палец завис над кнопкой вызова. «Если я это сделаю, — подумал он, — пути назад не будет. Кевин приедет. Кевин вызовет полицию. Кевин увидит тело. Увидит кровь. Увидит меня с пистолетом в руке. Или Натаниэля. Или нас обоих». Он нажал вызов. Гудки. Один. Два. — Рико? — Голос Кевина был сонным, встревоженным, с хрипотцой. Он спал, хотя был уже вечер. — Ты где? Что случилось? — Слушай меня, — сказал Рико. Голос не дрожал — он заставил себя говорить ровно, твердо, как учил Натаниэль на их первых сеансах. — Не задавай вопросов. Не перебивай. Просто запоминай. — Рико… — Я сказал — не перебивай! — Голос сорвался на крик, и Рико тут же прикусил язык. — Черт. Прости. Но молчи. Кевин замолчал. Только дыхание в трубке — тяжелое, прерывистое. — Если я не перезвоню тебе через час, — сказал Рико, — ты звонишь в полицию. Говоришь, что в доме по адресу Аспен-Драйв, 42, произошло два убийства. Два трупа. Один старик, один мужчина средних лет. Вызываешь наряд. Понял? Дыхание Кевина стало чаще. — Рико, что ты задумал? — спросил он. — Ты в опасности? Это из-за того психиатра? Он тебя держит? — Через час, Кевин. Если не позвоню — действуй. Рико бросил трубку, не дожидаясь ответа. Положил телефон под подушку дивана — чтобы Натаниэль не нашел, если поднимется наверх. Чтобы Кевин не перезвонил в самый неподходящий момент. Повернулся к лестнице, ведущей вниз. В подвал. Туда, где ждал Тецудзи. Где ждала смерть. Он сделал шаг. Второй. Третий. Спускался медленно, держась за перила, чтобы не упасть. Ступеньки скрипели под ногами — те же самые, что и всегда. Он знал их все наизусть — где прогибаются, где скользят, где нужно ставить ногу, чтобы не оступиться. Спускался в белый, стерильный свет, который лился из распахнутой двери. И увидел. Подвал был расстелен пленкой — прозрачной, плотной, поблескивающей под лампами. Она покрывала пол, стены, даже потолок — везде, кроме небольшого пространства в центре, где стоял стул. Обычный деревянный стул, без подлокотников, с прямой спинкой. На стуле сидел Тецудзи. Он был привязан — руки заведены за спинку, ноги примотаны скотчем к ножкам. На голове — бурая, запекшаяся кровь, которая текла из раны на затылке, заливала воротник дешевого костюма, капала на белую рубашку. Кляп во рту — полотенце, засунутое глубоко, завязанное сзади узлом. Он приходил в сознание — веки дрожали, пальцы на руках дергались, грудь поднималась и опускалась с хрипом. Рядом со стулом стоял Натаниэль. В темно-синем костюме, белой рубашке, темном галстуке — таком же, в котором уезжал утром. Только на рукавах были пятна — темные, влажные, еще не засохшие. Кровь. Кровь Тецудзи. — Рико, — сказал Натаниэль, увидев его. Голос был ровным, почти спокойным — как будто он ждал его, как будто знал, что Рико придет. — Ты спустился. Он подошел к Рико, обнял. Крепко, как в тот раз, когда они стояли на коленях на холодном полу и плакали вместе. Но сейчас в этом объятии не было утешения. Была только сталь — и контроль. — Ты молодец, — сказал Натаниэль в его макушку. — Ты пришел. Он развернул Рико, подтолкнул его к стулу — не сильно, но настойчиво. Поставил напротив Тецудзи, в двух шагах от него. Взял его правую руку, разжал пальцы и вложил в них пистолет. Пистолет был тяжелым. Черным, холодным, пахнущим оружейным маслом и железом. Рико никогда не держал оружия — даже не прикасался. Но сейчас его пальцы сомкнулись на рукояти сами, как будто тело знало, что делать. — Сделай это, — сказал Натаниэль. — Он твой. Делай с ним что хочешь. Рико поднял пистолет. Нацелился в голову Тецудзи — туда, где кровь, где седые волосы, где маленькие глаза, которые начали открываться. Тецудзи смотрел на него. Не на Натаниэля, не на пистолет, а на него — на Рико. В его глазах не было страха. Не было удивления. Было узнавание. Как будто он всегда знал, что этот день настанет. Как будто он ждал его. — Ну, давай, — сказал Тецудзи. Голос был глухим, сдавленным из-за кляпа, но слова были разборчивы. — Давай, мальчик. Покажи, чему ты научился. Рико сжал рукоять. Палец лег на спусковой крючок. И замер. Перед глазами поплыло. Стены подвала — белые, стерильные — начали вращаться. Пленка на полу — прозрачная, поблескивающая — напоминала лед. Лед, под которым он тонул много лет назад. Он стоял, сжимая пистолет, и не мог пошевелиться. Не мог нажать. Не мог выстрелить. «Почему я не могу? — думал он. — Я хочу этого. Я хочу, чтобы он умер. Я хочу видеть, как его кровь разлетится по стенам. Я хочу слышать, как его тело упадет на пол. Я хочу быть свободным». Но тело не слушалось. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Перед глазами темнело — черные пятна расползались от краев к центру, сужая мир до маленького, освещенного круга, в котором были только он, пистолет и улыбающееся лицо Тецудзи. Он стоял так минуту. Может быть, две. Может быть, целую вечность. Колени дрожали, как в лихорадке. Пистолет ходил ходуном, нацеленный то в лоб, то в потолок, то в пол. Он не мог удержать его ровно. Не мог сфокусироваться. Не мог дышать. — Рико? — Голос Натаниэля был далеким, как из-под воды. — Ты в порядке? — Не… не могу… — прошептал Рико. Губы не слушались, язык прилип к нёбу, горло пересохло. — Я не могу. Он пошатнулся. Потерял равновесие. Веки стали тяжелыми, как свинцовые. Пистолет выскользнул из дрожащих пальцев — но не упал, потому что Натаниэль перехватил его на лету. Одновременно он подхватил Рико под локоть, не давая ему рухнуть. — Тише, — сказал Натаниэль. — Тише. Я помогу. Он встал сзади, вплотную к спине Рико. Положил подбородок ему на плечо — как в те ночи, когда они обнимались в темноте, когда мир еще не рухнул. Правой рукой он накрыл руку Рико, сжимавшую пистолет. Вложил свой палец поверх его — на спусковой крючок. Левой рукой взял Рико за подбородок, повернул его голову к себе, прижал к своей груди. — Не смотри, — прошептал Натаниэль. — Не надо на это смотреть. Закрой глаза. Рико закрыл. — Я люблю тебя, — сказал Натаниэль. И нажал на курок. Грохот был оглушительным. В замкнутом пространстве подвала он ударил по ушам, по стенам, по пленке, которая заколыхалась от воздушной волны. Рико почувствовал, как горячая влажные капли ударила в лицо — осколки костей, капли крови, частицы того, что секунду назад было головой Тецудзи. Он открыл рот, чтобы закричать, но голос пропал. Только хрип вырвался из груди — сухой, беззвучный, как у рыбы, выброшенной на берег. Он слышал, как тело Тецудзи упало на пол. Стул опрокинулся, грохнул о бетон — и затих. Потом была тишина. Глубокая, звенящая, полная запаха крови и пороха. — Молодец, — прошептал Натаниэль. — Какой же ты молодец. Он обнял Рико со спины, крепко, как будто хотел защитить от всего мира. Но Рико не нуждался в защите. Ему нужно было бежать. Он вырвался из объятий Натаниэля — резко, с силой, которой сам от себя не ожидал. Оттолкнул его локтем в грудь, отшвырнул пистолет — он упал на пленку и заскользил в угол. И побежал. К лестнице, наверх, к двери, к свободе. — Рико! — крикнул Натаниэль. — Стой! Он не остановился. Влетел в коридор, проскочил мимо лестницы, ведущей на второй этаж, мимо ванной, к входной двери. Пальцы скользнули по ручке, дернули ее — заперто. Замок не поддавался. Натаниэль запер дверь. Запер от него. От единственного выхода. — Открой! — закричал Рико, дергая ручку снова и снова. Металл звенел, но не поддавался. — Открой! Натаниэль вырос за его спиной. Схватил за плечо, развернул к себе. Его лицо было бледным, глаза — темными, расширенными. В них не было злости — только страх. Панический, животный страх, что Рико уйдет. — Отпусти! — Рико ударил его в грудь — не больно, просто чтобы оттолкнуть. — Отпусти меня! — Не отпущу, — сказал Натаниэль. Голос дрожал, срывался. — Ты не уйдешь. Ты обещал остаться. — Я обещал не знать того, что знаю! — закричал Рико. — Я обещал не видеть того, что видел! Я обещал не быть соучастником убийства! — Ты хотел этого! — Натаниэль повысил голос. — Ты сказал, что хочешь его смерти! Я дал тебе то, что ты хотел! — Я хотел сделать это сам! — Рико снова попытался вырваться, но Натаниэль держал крепко. — Я хотел посмотреть ему в глаза и нажать на курок! А ты… ты сделал это за меня! Ты украл у меня последнее! — Я спас тебя! — От чего? От правды? От того, что я убийца? — Рико засмеялся — горько, с надрывом. — Ты не спас меня. Ты сделал меня соучастником. Ты убил его моей рукой. Ты забрал у меня даже это. Натаниэль молчал. Только сжимал его плечи, впиваясь пальцами в ткань свитера. Его глаза бегали, губы тряслись. Он искал слова — и не находил. — Отпусти, — сказал Рико. — Я ухожу. Навсегда. — Нет. — Отпусти! — Нет! — Натаниэль закричал, и в его крике было столько боли, столько отчаяния, что Рико на секунду замер. — Я не могу! Ты не понимаешь! Я не могу без тебя! Ты — все, что у меня есть! Ты — моя семья! Ты — мой дом! Если ты уйдешь, я… я умру! — Тогда умирай, — сказал Рико. Холодно, спокойно, безжалостно. — Мне все равно. Он дернулся, вырываясь. На этот раз удача была на его стороне — он выскользнул из рук Натаниэля и бросился к двери. Но Натаниэль настиг его в два шага. Схватил за воротник, дернул назад. Рико потерял равновесие — его бросило в дверной косяк, который разделял гостиную и лестницу на второй этаж. Плечо врезалось в дерево, в голове взорвалась боль. Он удержался на ногах — чудом, просто чудом, — но следующая пощечина чуть не сбила его с ног. Голова дернулась в сторону, в ушах зазвенело, на губах выступила кровь. — Зачем?! — закричал Натаниэль. — Зачем ты это делаешь?! Я все для тебя! Я убил для тебя! Я готов убить еще сотню! Тысячу! Всех, кого скажешь! Но ты… ты всегда недоволен! Ты всегда хочешь большего! Ты всегда хочешь уйти! Рико не ответил. Он пытался обойти Натаниэля, проскользнуть к двери, открыть замок, выбежать на холодный воздух. Но Натаниэль загораживал проход — широкими плечами, расставленными руками, всем телом. — Отойди, — сказал Рико. Голос был ровным, но внутри все кипело. — Нет, — ответил Натаниэль. — Не отойду. — Отойди, или я… — Или ты что? — усмехнулся Натаниэль. — Убьешь меня? У тебя нет оружия. Ты даже не сможешь ударить меня как следует. Ты слишком слаб. Всегда был слаб. Без меня ты — ничто. Рико сжал кулаки. Ногти впились в ладони, на коже выступила кровь. Он хотел ударить. В лицо, в живот, в пах — куда угодно, лишь бы прорваться. Но Натаниэль был прав — он был слаб. Голова кружилась, в ушах звенело, руки дрожали. Он едва стоял на ногах. — Ты прав, — сказал Рико. — Я слаб. Но я хотя бы не убиваю людей, которых люблю. Натаниэль замер. Его лицо побледнело еще больше, глаза расширились. — Что ты сказал? — Ты слышал. — Рико сделал шаг назад. — Ты — убийца. Ты — монстр. Ты — такой же, как твой отец. И я не хочу быть рядом с тобой. Никогда. Тишина. Тяжелая, звенящая, полная напряжения. Рико слышал, как тикают часы в гостиной. Как гудит холодильник на кухне. Как за окном воет ветер. И как Натаниэль дышит — часто, прерывисто, как загнанный зверь. А потом Натаниэль сорвался. Он развернулся и побежал на кухню. Рико не успел среагировать — только услышал, как гремят ящики, как звенят ножи. Через секунду Натаниэль вернулся — с большим, длинным лезвием в руке. Нож блестел под светом ламп, отражая блики на стенах, на полу, на лице Натаниэля — бледном, перекошенном, чужом. — Натаниэль, — сказал он. — Опусти нож. Пожалуйста. — Ты хотел уйти, — сказал Натаниэль. Голос был ровным, холодным — как в те дни, когда он впервые пришел к нему на сеанс. — Ты хотел оставить меня. Как все. Как мать. Как отец. Как Кейси — нет, Кейси осталась. А ты… ты уходишь. — Я не хочу умирать, — сказал Рико. — Пожалуйста. Не делай этого. Натаниэль не слушал. Он шел на него, шаг за шагом. Медленно, неотвратимо — как палач, который знает, что жертва никуда не денется. Нож был занесен для удара — острием вверх, лезвием к себе. Профессионально. Опасно. — Я не хочу причинять тебе боль, — сказал Натаниэль. — Но ты не оставляешь мне выбора. Ты хочешь уйти — значит, ты хочешь умереть. Потому что без тебя я не живу. А если не живу я — не будешь жить и ты. Рико вжался в дверь. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, ноги не слушались. Он не мог увернуться. Не мог защититься. Не мог убежать. — Прости, — прошептал Натаниэль. И ударил. Нож вошел под ребра — справа, снизу вверх. Острое лезвие разрезало кожу, мышцы. Рико почувствовал это — не сразу, только через секунду. Холодный металл, горячая боль, тепло разливающейся крови. Он открыл рот, чтобы закричать, но из груди вырвался только хрип — тихий, булькающий, как у человека, который тонет в собственной крови. Натаниэль выдернул нож. Посмотрел на него — красный, блестящий, капающий. Посмотрел на Рико — на его лицо, бледное, спокойное, почти умиротворенное. На его руки, которые прижаты к животу, к ране, из которой текла кровь. — Прости, — повторил Натаниэль. И уронил нож на пол. ** Рико сполз по дверному косяку на пол. Сначала он пытался удержаться — вцепился пальцами в деревянную обналичку, обдирая кожу о шершавое дерево, попытался выпрямить ноги, напрягая каждую мышцу. Но они не слушались. Колени подкосились, как у новорожденного жеребенка, и он медленно, как падающее дерево, сполз вниз. Спина скользнула по косяку — холодная боль разлилась по позвоночнику, смешиваясь с жгучей болью в животе. Голова откинулась назад, ударившись о дерево с глухим, тоскливым стуком, от которого в глазах потемнело на секунду. Он сидел на холодном полу прихожей, привалившись спиной к косяку, и смотрел на Натаниэля. Плитка была скользкой и липкой от крови. Своей крови. Она растекалась по полу медленно, неохотно, как расплавленный воск, и собиралась в маленькие лужицы между плитками. Натаниэль стоял в двух шагах от него, все еще сжимая рукоять ножа. Его пальцы побелели, костяшки выступили под тонкой кожей. Лезвие блестело под светом лампы, свисавшей с потолка на длинном проводе, — мокрое, красное, капающее на белую плитку. Кровь падала с металла медленно, тяжелыми каплями, и каждый удар о пол отдавался в тишине, как биение метронома. Натаниэль смотрел на него. В его глазах не было ничего — ни злости, ни раскаяния, ни страха, ни любви. Они были пустыми, как у куклы, как у мертвеца, как у человека, который давно потерял себя и только сейчас это заметил. Лицо было спокойным — идеально спокойным, без единой морщины, без дрожи губ, без слез. Он выглядел как на сеансе — как психиатр, который слушает пациента и не пропускает ни одного слова, но при этом не чувствует ничего. Как будто он был не здесь. Как будто он смотрел на себя со стороны и не узнавал. Рико смотрел на него снизу вверх. Из этого положения, с пола, с раной в животе, с кровью, растекающейся по кафелю, Натаниэль казался огромным. Высоким. Непобедимым. Как гора. Как стена. Как тот самый дом, который Рико называл своим. — Зачем? — спросил Натаниэль. Голос был ровным, без интонаций, как у робота, как у человека, который говорит во сне. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты хочешь уйти? Рико не ответил сразу. Он перевел дыхание — глубоко, шумно, чувствуя, как каждый вдох отдается болью под ребрами, как диафрагма давит на рану, как воздух со свистом проходит через сжатое горло. Провел рукой по животу, прижал ладонь к ране. Пальцы стали мокрыми, липкими, горячими. Кровь все еще текла — не сильно, но ровно, не останавливаясь, как будто его тело решило, что оно больше не нужно этому миру. — После того, что ты сделал, — сказал он, — ты мертв для меня. Слова выходили с трудом — горло пересохло, язык прилип к нёбу, зубы стучали друг о друга. Но он сказал их. Каждое — отдельно, весомо, как приговор, вынесенный судьей. Он смотрел в глаза Натаниэля и видел, как они меняются. Не становятся другими — просто пустота в них становится глубже. Бесконечной. Абсолютной. Как космос. Как смерть. Как та пустота. Натаниэль не ответил. Он стоял неподвижно, как статуя, как памятник самому себе, и смотрел. Только руки дрожали — мелко, едва заметно, как осиновый лист на ветру. Дрожь передавалась от пальцев к запястью, от запястья к локтю, от локтя к плечу. Он дрожал всем телом, но не двигался. Рико замолчал. Несколько секунд он просто сидел, закрыв глаза, и слушал свое дыхание — хриплое, прерывистое, как у человека, который только что избежал смерти, но еще не понял этого. Потом открыл глаза и посмотрел на Натаниэля снова. В его взгляде не было ненависти. Не было страха. Не было любви. Была только усталость — такая глубокая, такая всепоглощающая, что он не мог даже пошевелиться. — Я позвонил Кевину, — сказал он. — Перед тем как спуститься в подвал. Сказал ему, что если я не позвоню через час — он вызывает полицию. И говорит, что в доме по адресу Аспен-Драйв, 42, произошло два убийства. Натаниэль моргнул. Первое движение за последнюю минуту. Веки опустились и поднялись медленно, как у человека, который только что проснулся и не понимает, где находится. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он. Голос был тихим, почти шепотом. — Потому что мне жаль Кейси, — ответил Рико. Тишина. Гулкая, тяжелая, давящая, как стена воды перед цунами. Натаниэль смотрел на него, и в его пустых глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, удивление, может быть, что-то еще, что Рико не смог разобрать. Зрачки сузились, расширились, снова сузились — как у человека, который пытается сфокусироваться на чем-то важном, но не может. — Кейси, — повторил Натаниэль. Голос дрогнул. — Она не виновата, — сказал Рико. — В том, что ты сделал. В том, кем ты стал. В том, что ты убил человека. Она ребенок. Она заслуживает отца. Даже такого, как ты. — Она будет ждать тебя, — сказал Рико. — Не знаю, сколько. Но будет. Не заставляй ее ждать слишком долго. Дети быстро перестают верить. Натаниэль повернулся и пошел к задней двери. Не оглянулся. Не сказал прощай. Не попросил прощения. Не сделал ни одного жеста, который можно было бы истолковать как сожаление. Просто пошел — быстрым, ровным шагом, как будто шел на работу или на встречу, как будто ничего не случилось, как будто он не только что вонзил нож в живот человека, которого любил. Открыл дверь, вышел на улицу, закрыл за собой. Сначала были слышны его шаги — хруст снега под подошвами, удаляющийся, затихающий, растворяющийся в ночи. Потом — тишина. Рико остался один. Он сидел на полу, привалившись к косяку, и смотрел на закрытую дверь. На черное дерево, на блестящую медную ручку, на щель под дверью, в которую пробивался холодный воздух. Кровь все еще текла из раны, но уже медленнее — наверное, свертывалась, или он просто терял сознание. Перед глазами плыло, в ушах звенело, мир раскачивался из стороны в сторону, как корабль в шторм. Он слышал, как где-то далеко гудит холодильник — ровно, мерно, успокаивающе. Как часы в гостиной тикают — секунда за секундой, минута за минутой. Как за окном воет ветер, гонит по снегу сухие листья, стучит ветками по стене. «Кевин, — подумал Рико. — Кевин не дождался часа. Он позвонил раньше. Он всегда звонит раньше. Он не умеет ждать. Он сказал, что будет ждать . Но он срывается, когда речь обо мне. Он всегда паникует. Он всегда звонит в полицию, когда я не беру трубку. Он всегда боится, что я умер». Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, слабой, но настоящей. Губы дрожали, уголки рта поднимались с трудом, но он улыбнулся. В первый раз за этот долгий, страшный день. «Спасибо, Кев». Глаза закрылись. Он не боролся — просто позволил темноте накрыть его, как теплым одеялом, как водой в ванной, как сном без сновидений. Последнее, что он почувствовал, — холод плитки под щекой. Ледяной, твердый, равнодушный. И запах крови. Своей. Чужой. Всей, что пролилась в этом доме за последние дни. Запах железа, соли и смерти. А потом — ничего. ** Аэропорт гудел — тысячи голосов, сливающихся в один монотонный шум, объявления по громкой связи на двух языках, звуки катящихся чемоданов, детский плач, смех, прощания, поцелуи, слезы. Натаниэль шел через зал ожидания, сжимая в одной руке маленькую ладонь Кейси, в другой — два билета до Парижа и посадочные талоны, которые он купил онлайн, сидя в такси по дороге в аэропорт. Элисон шла сзади, неся рюкзак Кейси с нарисованными котами и свою небольшую сумку, в которой лежали только самое необходимое — документы, деньги, кредитные карты. Они ничем не отличались от других пассажиров. Семья — отец, дочь, подруга семьи. Обычная картина в аэропорту в любое время суток. Никто не смотрел на них подозрительно. Никто не проверял их документы лишний раз. Никто не знал, что несколько часов назад этот спокойный мужчина в дорогом костюме убил человека. Двух? Трех? Он уже сбился со счета. Тецудзи. Девушка в переулке. Мисс Клэнн. И те, кто был до них — он даже не помнил их лиц. Кейси всю дорогу от дома до аэропорта молчала. Сидела на заднем сиденье такси, сжимая в руках блокнот с фиолетовым котом, и смотрела в окно. Снег падал крупными хлопьями, залеплял стекло, превращал улицы в белую пустыню. Она смотрела на фонари, которые мелькали за окном, на дома, на редких прохожих, и не произносила ни слова. Натаниэль не знал, о чем она думает. Знал только, что она не спросила о Рико. Не спросила, почему они уезжают так внезапно, в ночь, без чемоданов, без билетов заранее. Не спросила, почему папа такой бледный, почему его руки дрожат, почему от него пахнет кровью — он переоделся в чистое в туалете на заправке по дороге, но запах остался. Или только казалось. — Мы скоро полетим? — спросила Кейси, когда они подошли к стойке регистрации. Голос был тихим, спокойным, как всегда. Ни страха, ни беспокойства. Только любопытство. — Скоро, — ответил Натаниэль. Он смотрел на табло вылетов, на котором горел их рейс — Париж, 23:45, посадка открыта. — Сначала пройдем паспортный контроль, потом сядем в самолет. И через три часа будем во Франции. — А Рико? — Кейси подняла на него глаза. В ее медово-карих глазах — было спокойствие. Но он знал — внутри она волновалась. Он всегда знал, когда она волнуется. Она начинала теребить край блокнота, сжимать пальцы в кулаки, дышать чаще. — Почему Рико не едет с нами? Натаниэль замер на секунду. Потом взял себя в руки — глубокий вдох, медленный выдох, улыбка, которую он использовал на сеансах, чтобы успокаивать пациентов. — Рико сейчас не может поехать с нами, — сказал он. — Физически не может. Но он обязательно приедет позже. Когда все… уладится. — Что значит «уладится»? — спросила Кейси. Ее голос стал чуть громче, настойчивее. — Это значит, что он закончит свои дела и приедет к нам. В Париж. Мы покажем ему Эйфелеву башню. Кейси смотрела на него долгим взглядом — тем самым, от которого взрослые нервничали. Взглядом, который видел больше, чем нужно. Взглядом, который не обманешь пустыми обещаниями. Потом кивнула и уткнулась в свой блокнот. — Хорошо, — сказала она. — Я буду ждать. Но если он не приедет, я вернусь и найду его сама. Натаниэль ничего не ответил. Он не мог. Они прошли паспортный контроль — пограничник мельком взглянул на их документы, сверил лица с фотографиями, поставил печати. Зону D3, где Кейси захотела купить шоколадку, но Натаниэль сказал, что лучше купить во Франции. Вышли к выходу на посадку. Кейси всю дорогу молчала — только рисовала в блокноте, иногда поднимала глаза на Натаниэля. Тот не знал, что она рисует. Боялся спросить. Боялся, что увидит на бумаге Рико. Или кровь. Или себя — таким, каким он стал. С пустыми глазами и ножом в руке. В самолете они сели втроем — Кейси у окна, Натаниэль посередине, Элисон у прохода. Кейси сразу прижалась лбом к холодному стеклу, посмотрела на взлетную полосу, на людей, которые махали провожающим, на другие самолеты, которые готовились к взлету, на огни аэропорта, которые медленно удалялись. Через несколько минут ее глаза закрылись — она уснула, сжимая в руках блокнот. Рисунок так и остался недорисованным — фиолетовый кот без головы, без крыльев, без луны. Самолет вырулил на взлетную полосу. Двигатели загудели сильнее, пассажиров прижало к креслам, стекла завибрировали. Аэропорт остался внизу — огни стали маленькими точками, потом исчезли совсем. Самолет взял курс на запад, в ночь, в неизвестность, в жизнь без Рико. — Натаниэль, — сказала Элисон, когда стюардессы развезли напитки и в салоне стало тихо. Она не смотрела на него — смотрела в спинку переднего кресла, на которой была пристегнута табличка с инструкцией по безопасности. На белый пластик, на ярко-красные буквы, на пиктограммы, которые никто никогда не читает. — Да. — Ты правильно поступил? Натаниэль не ответил сразу. Он смотрел в иллюминатор — на облака, которые проплывали под крылом, белые, пушистые, как будто сделанные из ваты, как будто на них можно было лечь и уснуть. На небо — темное, звездное, бесконечное, такое большое, что в нем тонули все его грехи. На огни проплывающих внизу городов — маленькие, далекие, чужие. Он думал о Рико. О том, как тот сидел на полу, прижав руку к животу, и смотрел на него без ненависти. О том, как он сказал: «Ты мертв для меня». О том, как он сказал: «Мне жаль Кейси». — Нет, — сказал он. — Я поступил плохо. Очень плохо. Но мне не стыдно. Элисон повернула голову, посмотрела на него. В ее глазах была боль — не за себя, за него. За того человека, которого она знала много лет. За друга, который превратился в монстра. — Как тебе может быть не стыдно? — спросила она. Голос дрожал. — Как ты можешь жить с этим? Натаниэль усмехнулся. Усмешка была горькой, пустой, как его жизнь. Как его сердце. Как его душа, если она у него была. — Мне никогда не было стыдно, — сказал он. — Даже когда я был ребенком. Даже когда я смотрел на тело матери и знал, что это сделал я. Элисон замерла. Ее лицо побледнело, глаза расширились, губы приоткрылись. — Что? — Я убил ее, — сказал Натаниэль. Голос был ровным, как на сеансе. — Не отец. Я. Я убил мать. Медленно. Сначала перерезал запястья, когда она спала. Потом, когда она проснулась и начала кричать, я заткнул ей рот подушкой и ждал, пока кровь вытечет. Она смотрела на меня. Смотрела и не могла ничего сказать. Только глазами — большими, голубыми, мамиными глазами. А потом — отца. Быстро. Одним ударом ножа в горло, когда он спал на диване. И ни разу не почувствовал стыда. Ни тогда, ни сейчас. Тишина. Только гул двигателей. Только шепот пассажиров в соседних рядах. Только дыхание спящей Кейси — ровное, спокойное, детское. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила Элисон. — Потому что ты должна знать, кого взялась защищать, — ответил Натаниэль. — Я не защищаю тебя. Я защищаю Кейси. — Это одно и то же. Элисон молчала. Смотрела на свои руки, сжатые в кулаки, на побелевшие костяшки, на кольцо, которое она так и не сняла после смерти мужа. Потом сказала: — Если тебя поймают — не тащи меня на дно. Я не участвовала. Я ничего не знала. Я просто помогла другу уехать в отпуск. Это не преступление. — Не потащу, — сказал Натаниэль. — Обещаю. Но ты должена кое-что пообещать мне. — Что? — Позаботься о Кейси. Если меня посадят. Или убьют. Или я не смогу вернуться. Обещай мне, что она не останется одна. Что она будет не одна. Элисон смотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула. — Обещаю. Натаниэль откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. За бортом самолета была ночь — темная, глубокая, как та пустота, которую он носил в себе с двенадцати лет. Как взгляд Рико, когда он сказал: «Ты мертв для меня». А впереди была Франция. Чужая страна. Чужая жизнь. Без Рико. Без дома. Без всего, что он знал. Он не знал, сможет ли жить без Рико. Не знал, захочет ли. Знал только, что должен попробовать. Ради Кейси. ** Рико очнулся от яркого света. Сначала он не понял, где находится — потолок был белым, ровным, без трещин, без теней, без люстры, на которой он считал пятна в бессонные ночи. Стены — тоже белые, с плакатами о здоровом образе жизни и правилах гигиены, с доской для объявлений, на которой было написано: «Уважаемые пациенты, тихий час с 14:00 до 16:00». Пахло дезинфекцией, лекарствами и чем-то еще — чем-то стерильным, больничным, химическим, от чего хотелось чихать и плакать одновременно. Он лежал на жесткой кровати, накрахмаленная простыня царапала кожу через тонкую ткань больничной пижамы. Капельница в правой руке — тонкая прозрачная трубочка, игла, вставленная в вену, пластырь, фиксирующий ее на месте. Жидкость капала медленно, ритмично, как метроном, как часы, как сердцебиение. Больница. Он попытался приподняться — живот пронзила острая, режущая боль, такая сильная, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Он охнул, закусил губу до крови и опустился обратно на подушку. Провел рукой по животу — под больничной пижамой была повязка, толстая, тугая, закрывающая рану. На ней проступило маленькое розовое пятно — кровь. Свежая. Его. — Ты очнулся, — раздался голос справа. Рико повернул голову. Движение было медленным, болезненным — шея затекла, мышцы одеревенели, каждый поворот отдавался в затылке. Возле кровати сидела Тея — на неудобном пластиковом стуле, согнувшись, с красными глазами и мокрыми щеками. Она выглядела уставшей, как будто не спала несколько ночей — под глазами залегли темные круги, лицо было бледным, губы потрескались. Волосы были собраны в небрежный пучок, на ней был старый свитер и джинсы — нерабочая одежда. Она сидела, сжимая в руках бумажный стаканчик с остывшим кофе, и смотрела на него. — Тея, — прошептал Рико. Голос был хриплым, чужим, как будто он не говорил несколько дней. В горле пересохло, каждое слово давалось с трудом. — Я сейчас позову врача, — сказала Тея, вскакивая. Стаканчик с кофе опрокинулся, коричневая жидкость разлилась по полу, но она не обратила внимания. — Не надо… — Надо! — Она выбежала из палаты, и Рико услышал ее голос в коридоре — громкий, встревоженный, такой родной. Доктор! Он очнулся! Идите скорее! Пожалуйста! Через минуту в палату вошел врач — мужчина лет пятидесяти, в белом халате, с усталым лицом и добрыми глазами. За ним — медсестра с планшетом, которая что-то записывала, не поднимая головы. — Мистер Морияма, — сказал врач, подходя к кровати и беря его за запястье, чтобы проверить пульс, — как вы себя чувствуете? — Как будто меня убили, — ответил Рико. Врач улыбнулся — устало, но тепло. Улыбка была профессиональной — той, которую врачи используют, чтобы успокоить пациентов, но в ней было что-то настоящее. — Ничего критичного, — сказал он, отпуская его руку и делая пометку в карте, которую протянула медсестра. — Нож не задел внутренние органы. Повезло. Сантиметр вправо — и были бы проблемы. Кровотечение быстро остановили. Вы потеряли много крови, но мы восполнили. Рана чистая, без инфекции. Несколько дней понаблюдаетесь в больнице — и домой. — Спасибо, — сказал Рико. — Отдыхайте, — сказал врач. — Скоро придет медсестра, сделает укол обезболивающего. Если будет больно — зовите. Не геройствуйте. Врач вышел. Медсестра последовала за ним. Тея осталась. Она села на стул — на этот раз не на тот, где пролила кофе, а на соседний, сухой, — взяла Рико за руку, осторожно, чтобы не задеть капельницу и не сдвинуть иглу. Ее пальцы были холодными, но живыми. На одном из них было кольцо, которое Рико не помнил — новое, серебряное, с маленьким камнем. — Кевин не стал ждать часа, — сказала она. — Он позвонил в полицию через пятнадцать минут. Сказал, что не мог сидеть сложа руки. Что у него было плохое предчувствие. Скорая приехала через десять минут после звонка. Еще немного — и ты бы… — Она замолчала, не договорив. Слезы потекли по ее щекам — тихо, без всхлипов, как умеют плакать только очень сильные люди. — Я знаю, — сказал Рико. — Он всегда не умеет ждать. — Он спас тебе жизнь. Если бы он дождался часа — тебя бы не было. — Знаю. Тея помолчала. Сжала его руку сильнее, так, что пальцы побелели. — Натаниэль сбежал, — сказала она. — Сразу после того, как… после того, как ушел. Он взял дочь и Элисон и улетел во Францию. За час до того, как полиция перекрыла аэропорт. Теперь он в международном розыске. Рико смотрел в потолок. Белый, ровный, без трещин. Не такой, как в доме Натаниэля — на том были трещины, расходящиеся от люстры к углам, как корни старого дерева. Он знал их все наизусть. Считал в бессонные ночи. Прощался с ними перед сном. — Понятно, — сказал он. — Ты… ты в порядке? — спросила Тея. В ее голосе была надежда — и страх. — Нет, — ответил Рико. — Но буду. Они сидели в тишине несколько минут. Тея не отпускала его руку. Рико смотрел в потолок и думал о Кейси. О том, как она рисовала своих фиолетовых котов с крыльями. О том, как она сказала: «Ты слишком умный, чтобы жить с нами». О том, как она обняла его перед сном в последний раз — крепко, по-детски, всем телом. О том, что она теперь одна — с отцом-убийцей в чужой стране. Или не одна — с Элисон. Хорошо, что с Элисон. — Тея, — сказал он. — Да? — Оставь меня, пожалуйста. Я хочу побыть один. Тея посмотрела на него долгим взглядом. Хотела что-то сказать — но не сказала. Кивнула, встала, вышла из палаты. Дверь закрылась с тихим, шелестящим звуком — дверь была легкой, больничной, с маленьким окошком из матового стекла. Рико остался один. Он лежал на жесткой кровати, смотрел в белый потолок и слушал больничную тишину — капельница капала, капля за каплей, где-то вдалеке разговаривали медсестры, за окном шумел город, жил своей жизнью, не зная, что здесь, в этой палате, человек только что решил, что будет жить дальше. Он думал о Натаниэле. О том, как тот стоял над ним с ножом. О том, как его глаза были пустыми. О том, как он сказал «прости» — и ушел. О том, как он обнимал его в темноте, когда Рико снились кошмары. О том, как он готовил завтрак — кашу с маслом, яичницу, тонкие ломтики мяса, которое оказалось человеческим. О том, как он говорил «ты мой дом». Он протянул руку к тумбочке. Движение далось с трудом — боль в животе прострелила, напомнив о себе, заставив закусить губу. На тумбочке лежал телефон — черный, с разбитым экраном, заряженный и включенный. Кто-то принес его из дома. Тея? Он взял его, сжал в дрожащей руке, открыл контакты. Нашел Натаниэля Веснински. Палец завис над кнопкой вызова. «Зачем? — подумал он. — Он не ответит. Он в самолете. Он уже над Атлантикой, над океаном, над облаками. Он забыл меня. Или не забыл? Натаниэль не забывает. Натаниэль помнит все. Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Он помнит и будет помнить до конца своих дней». Он нажал вызов. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. — Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже. Рико улыбнулся. Улыбка вышла грустной, горькой, но настоящей. Он сбросил звонок, положил телефон обратно на тумбочку — экраном вниз, чтобы не видеть имя Натаниэля на заставке — и закрыл глаза. — Прощай, Натаниэль, — прошептал он. За окном начинался новый день. Снег перестал, небо очистилось, первые лучи солнца коснулись крыш домов, деревьев, заснеженных улиц. Где-то вдалеке пела птица — или просто показалось. Рико открыл глаза. Посмотрел в окно — на белый свет, на чистое небо, на снег, который искрился на солнце. Вдохнул глубоко — больно, но можно терпеть. Выдохнул — свободно, как будто с последним выдохом из него вышло все, что держало его в прошлом. Тецудзи. Страх. Ненависть. Любовь. Натаниэль. — Я буду жить, — сказал он пустой палате. — Я буду жить, назло всем вам. Капельница капала. Где-то за стеной заплакал ребенок. Медсестры разговаривали о своем, о женском, о том, кто кого любит, кто кого бросил, кто кому изменил. Жизнь продолжалась. И Рико был ее частью. И он был счастлив.