Любовь Майора | Петр Хазин

Москва в октябре напоминала дорогое, но безнадежно испорченное вино: кислая, холодная, с терпким привкусом выхлопных газов и несбывшихся амбиций. Петр Хазин ненавидел эту сырость, пробиравшую до костей, но обожал то, как город выглядел из салона его темно-синей «Панамеры». Внутри автомобиля царил стерильный уют: пахло дорогой кожей, амброй и едва уловимым ароматом селективного парфюма, флакон которого стоил больше, чем месячная зарплата среднего москвича. Петя нажал на педаль газа, и машина отозвалась мощным, приглушенным рыком. Он любил эту мощь. Она давала ему физическое ощущение превосходства, которого не могли дать ни погоны, ни фамилия. На Кутузовском проспекте он лавировал между рядами, не включая поворотников, зная, что мир вокруг — это лишь декорация, созданная для того, чтобы подчеркнуть его триумф. В свои двадцать пять он чувствовал себя хозяином этой жизни, человеком, который взломал код реальности и получил доступ к бесконечным ресурсам. Для него не существовало правил, были только возможности. Он вырос в мире, где слово «нельзя» было лишь ценой, которую нужно заплатить за «можно». Его наручные часы «Audemars Piguet» холодили запястье, напоминая о том, что время — это тоже валюта, и у Пети её было в избытке. Он был молодым, наглым и чертовски уверенным в том, что так будет всегда. Вечер обещал быть долгим. Его ждали в «Симачеве» — месте, где концентрация мажоров на квадратный метр зашкаливала, но где Петр Хазин всё равно оставался в центре внимания. Его друзья — Стас, чей отец курировал государственные стройки, и Гоша, вечно обдолбанный наследник мебельной империи — уже занимали лучший стол. Они были его стаей, его фоном. С ними было весело, потому что они не задавали лишних вопросов и всегда были готовы поддержать любой градус безумия. — Петька, ну наконец-то! — Стас хлопнул его по плечу, когда Хазин подошел к столику. — Мы уже думали, ты на службе застрял, спасаешь мир от очередной дозы героина. Петя усмехнулся, принимая из рук бармена бокал виски. Он пил только чистый, не разбавляя льдом, наслаждаясь тем, как огонь обжигает горло. — Мир подождет, — бросил он, лениво оглядывая зал. — К тому же, если я всех спасу, нам не на что будет так красиво отдыхать. Это была правда, которую в этой компании не принято было скрывать. Работа в ФСКН для Хазина была не призванием, а эффективным инструментом. Лейтенантские погоны открывали двери, в которые другим приходилось ломиться годами. Он не ловил наркоторговцев — он ими управлял. Петр виртуозно выстраивал схемы, в которых конфискованный товар возвращался на улицы, а неугодные конкуренты отправлялись за решетку с весом, который они в глаза не видели. Махинации были его стихией. Он любил этот азарт, это ощущение игры на грани, когда одно движение пальца могло разрушить чужую жизнь или принести миллионы. Вчера он «закрыл вопрос» с одним клубом в центре. Владелец пытался играть в честного бизнесмена, но пара граммов, вовремя обнаруженных в вентиляции, быстро сделали его сговорчивым. Теперь Петя получал процент с каждой проданной там таблетки. Это было легко. Это было правильно в его системе координат, где слабые были кормом для сильных. Но среди этого блеска, среди огней и визга подружек своих друзей, Петя иногда чувствовал странный, сосущий вакуум. Это ощущение возникало внезапно, словно в идеальном механизме его жизни что-то начинало барахлить. Он смотрел на лица вокруг — пустые, размытые алкоголем и кокаином — и понимал, что если он исчезнет, никто даже не заметит. Они любили не его, а его статус, его деньги и его способность решать проблемы. — Ты чего завис? — Гоша толкнул его локтем. — Смотри, вон те две блондинки с полчаса на тебя пялятся. Пойдем, познакомимся? — Скучно, Гош, — отрезал Петя. — Они все одинаковые. Губы, ресницы, мозги как у аквариумных рыбок. Хочется чего-то... другого. — Чего «другого»? — заржал Стас. — Чтобы она тебя из-за любви к искусству полюбила? Не смеши, Хазин. Мы в Москве, тут любовь измеряется в лошадиных силах и квадратных метрах. Петя не ответил. Он выпил виски залпом и заказал еще. В глубине души он знал, что Стас прав.От этого становилось еще тошнее. Ему хотелось драмы, настоящего вызова, чего-то, что заставило бы его сердце биться быстрее не от кокаина, а от чего-то другого. Он искал искру в мире, который состоял из холодного неона. Главной тенью в его жизни был отец. Генерал Юрий Хазин был человеком, чье имя заставляло подчиненных вытягиваться в струнку. Для отца Петр всегда оставался «проектом», который пока не оправдывал вложений. Их редкие встречи в загородном доме в Барвихе напоминали допросы. Отец сидел в массивном кожаном кресле, окутанный дымом дорогой сигары, и смотрел на сына так, будто видел сквозь него все его мелкие грешки и крупные преступления. — Ты слишком много шумишь, Петр, — говорил отец холодным, ровным голосом. — Ты думаешь, что если ты Хазин, то тебе море по колено? Запомни: море по колено только тем, кто умеет плавать под водой. А ты плещешься на поверхности, как надувной матрас. Если ты подставишь меня, я не буду тебя спасать. Я тебя уничтожу первым. Петя ненавидел эти разговоры. Он ненавидел то, как отец обесценивал его достижения. Ему хотелось крикнуть, что он зарабатывает больше, чем генерал за всю свою карьеру, что его боятся и уважают на улицах, но он молчал. Перед отцом он снова превращался в того десятилетнего мальчика, который разбил коллекционную модель мерседеса и дрожал от страха. Вся роскошь, вся эта жажда дорогих вещей — от «Панамеры» до костюмов «Tom Ford» — была лишь попыткой доказать отцу, что он сам по себе величина. Петр окружал себя атрибутами власти, чтобы заглушить внутренний голос, нашептывающий, что он всего лишь тень своего родителя. К трем часам ночи тусовка переместилась в закрытый караоке-клуб на Арбате. Воздух был густым от дыма и пафоса. Петя сидел в углу дивана, наблюдая, как Гоша пытается петь что-то из Лепса, фальшивя на каждой ноте. Рядом какая-то девица с обложки инстаграма пыталась привлечь его внимание, прижимаясь бедром к его ноге, но он чувствовал лишь глухое раздражение. Он достал телефон. Экран светился ярко, резал глаза. Ни одного сообщения, которое стоило бы прочтения. Только уведомления из банков, отчеты от подчиненных и спам. Петр почувствовал внезапный приступ клаустрофобии, хотя зал был огромным. Ему нужно было выйти. Нужно было почувствовать скорость. — Я поехал, — бросил он Стасу, не дожидаясь ответа. — Э, ты куда? Только разогрелись! — крикнул тот вслед, но Хазин уже не слушал. Он вышел на ночной воздух. Холодный ветер ударил в лицо, немного протрезвляя. Петя сел в машину, завел двигатель и на мгновение замер, положив руки на руль. В зеркале заднего вида он увидел свое отражение: идеальная укладка, хищный взгляд, лицо человека, у которого есть всё. Но в глазах читалась какая-то странная, пугающая пустота. Он рванул с места, заставляя шины взвизгнуть на пустом асфальте. Он ехал по ночной Москве, нарушая все возможные правила. Скорость перевалила за сто восемьдесят. В этом состоянии он чувствовал себя живым. Только когда мир превращался в размытые полосы света, Петя переставал думать о том, что его жизнь — это золотая клетка, в которой он сам запер себя. Махинации на работе, взятки, угрозы — всё это казалось ему частью большой игры. Он не верил в закон, он верил в силу. Его кабинет на Маросейке был местом, где вершились судьбы. Он помнил лицо того студента, которого они приняли неделю назад. Мальчишка дрожал, клялся, что пакет не его, что его подставили. Петя тогда лишь холодно улыбнулся, глядя, как парень теряет сознание от ужаса. Ему не было жаль. В этом мире ты либо хищник, либо жертва. Петя выбрал быть хищником. Но хищникам тоже бывает одиноко. Он вернулся в свою квартиру в «Москва-Сити» под утро. Огромные панорамные окна открывали вид на спящий мегаполис. Квартира была обставлена по последнему слову дизайна: стекло, металл, минимум вещей. Здесь не было тепла, только статус. Петр налил себе стакан воды, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Он был на вершине. Он был богат, властен, красив. У него был доступ к любым удовольствиям мира. Но почему-то именно сейчас, в тишине 50-го этажа, он почувствовал, что всё, что он строил, может рухнуть от одного толчка. И самое страшное — ему было почти всё равно. Петя еще не знал, что эта пустота внутри скоро заполнится так внезапно и яростно, что его привычный мир разлетится на куски.