Никому не говори

      Холодный ноябрьский ветер с Атлантики пробирал до костей, заставляя прохожих вжимать головы в плечи и ускорять шаг. Небо низкое, серое, давящее. Оно нависало над крышами кирпичных домов Бэк-Бэй, отражаясь в лужах, и создавало ощущение, что город накрыт гигантским антрацитовым куполом.       Для Ильи Розанова такая погода идеальная — не требует притворства, его состояние полностью отражает настроение погоды в Бостоне. Он сидел в припаркованном «Шевроле» напротив элитного жилого комплекса в районе Сипорт. Двигатель заглушен, чтобы не светиться, и от этого холод пробирался даже сквозь плотную ткань полицейской куртки. Его напарник и лучший друг Трой Барретт ёрзает на пассажирском сиденье, пытаясь согреть дыханием окоченевшие пальцы. — Слушай, Розанов, может, хватит? — простучал зубами Трой. — Третьи сутки пасем эту точку — инфы ноль. Может, у него тут просто квартира для любовницы? Илья не ответил. Его голубые глаза, холодные и внимательные, как кусочки арктического льда, были прикованы к окнам на десятом этаже. Свет горел в трёх. Хадсон Уильямс был там — Илья знал это. Чувствовал кожей, как чувствуют приближение грозы. — Его там нет, — тихо сказал он. — Думаешь?.. — Трой удивлённо посмотрел на него. Розанов молчал. Он не мог сказать другу правду: Хадсон Уильямс — призрак, глава наркокортеля, которого безуспешно ловят полгода — сейчас совершенно точно стоит у окна с бокалом виски, смотрит вниз на пустую улицу и улыбается. Потому что знает, что полиция здесь. И знает, что Илья не войдёт. Не сегодня. — Уходим, — бросил Розанов, резко поворачивая ключ зажигания; двигатель взревел, нарушая тишину ночи. — В смысле?.. Вот так просто? — Я сказал — уходим. Илья не любил объяснять. Он вообще не любил говорить много. Слова были для него пустыми, если за ними не стояли действия. Розанов вдавил педаль газа в пол, и машина сорвалась с места, оставляя позади стеклянные небоскрёбы, похожие на надгробия современного Вавилона.       Он высадил Троя у участка, отмахнувшись от недовольного бормотания друга, и поехал, но не домой. Он направился загород. Дорога петляла среди голого зимнего леса. Чёрные стволы деревьев тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и чем дальше, тем темнее становилось, пока фары не выхватили из темноты неприметный съезд, засыпанный листвой. Ещё километр по разбитой грунтовке, и среди сосен показался коттедж из тёмного дерева. Ни огонька, ни звука — идеальное место для тех, кому есть, что скрывать.       Илья заглушил мотор. Тишина навалилась на плечи бетонной плитой. Он сидел неподвижно несколько минут, глядя на тёмные окна. Каждый раз одно и то же. Каждый раз, когда он выключал двигатель на подъездной дорожке коттеджа, он говорил себе: «это в последний раз, сейчас я войду и арестую его...». Каждый раз он себе врал.       Розанов вышел из машины. Хруст гравия под ногами отдавался чересчур громко для тишины ночного леса. Дверь коттеджа была не заперта. Она никогда не была заперта. Внутри пахло древесиной элитных пород, дорогим табаком и едва уловимым, горьковато-сладким запахом, который Илья научился распознавать среди других — запахом Хадсона. Он был уже здесь.       В гостиной темно, лишь камин отбрасывал пляшущие тени на обшитые панелями стены. Хадсон сидел в глубоком кресле, полубоком к двери, и смотрел на огонь. На нём простая чёрная футболка, плотно сидящая на широких плечах, и кожаные брюки. Тёмные волосы зализаны назад. На локте, в свете пламени, тату змеи на коже; она кажется живой. Хадсон выглядит как типичный главарь мафии, Илья ненавидит его всем своим существом… — Долго же ты сегодня, Розанов, — отзывается он, не оборачиваясь; голос его низкий, с лёгкой хрипотцой, насмешливый. — Я уж думал, что ты решил стать примерным копом и досидеть до утра под моими окнами. Илья остановился у входа. Всё его тело было напряжено, как сжатая пружина. — Я мог бы привести с собой группу захвата. — Не мог бы. Хадсон лениво повернул голову. В полумраке его карие глаза блеснули, как у притаившегося в засаде хищника. На лице играла лёгкая, расслабленная улыбка, но Илья видел напряжение в том, как он сжал пальцами подлокотник кресла. — Ты знал, что я там, — сказал Илья, это был не вопрос. — Конечно, ты пахнешь копом за милю, а твоя машина... — Хадсон усмехнулся, невнятно поиграв длинными пальцами. — Давно пора сменить эту развалюху. "Шевроле" цвета "мокрый асфальт" — это же классика жанра. Розанов шагнул в комнату. Ярость, что копилась весь день, весь месяц, все полгода, всколыхнулась в груди. Он подошёл к креслу и, схватив Хадсона за ворот футболки, рывком поднял на ноги. — Я сегодня опять разгребал твоё дерьмо, Уильямс, — процедил он сквозь зубы, заглядывая в наглые глаза напротив. — Ещё одна лаборатория в Дорчестере. Ещё двое пацанов-закладчиков, которым теперь светит по пятёрке. Ты хоть понимаешь, сколько людей ты ломаешь? Хадсон не сопротивлялся. Он позволил себя трясти, глядя на Илью с тем же спокойным, раздражающим интересом. — Люди всегда сами выбирают, как им ломаться, Розанов, — ответил он мягко. — Я просто удовлетворяю спрос — капитализм, детка. — Заткнись. — Или что?.. Арестуешь меня? Повисла тишина, наполненная мягким треском дров в камине. Илья смотрел на его лицо: на резкий изгиб бровей, на тёмные круги под глазами, которые выдавали недавно принятую дозу, на то, какими сейчас были расширенными зрачки, почти поглотившие радужку. Хадсон был опасен. Хадсон был безумен. Хадсон был единственным человеком, рядом с которым Илья чувствовал себя... живым. — Ты снова обдолбался… — выдохнул Илья, и злость в его голосе сменилась иным спектром эмоций: усталостью, болью, возможно, отвращением. — А ты снова приехал, — парировал Хадсон, его улыбка стала шире, но в глазах мелькнуло что-то тёмное и уязвимое. Илья резко притянул его к себе и вжался в язвительный рот, вкладывая в поцелуй все накопленные месяцами ярость, злость, отчаяние и голод, смешанные в один безумный коктейль. Он кусал губы Хадсона, врываясь языком в горячий рот, где всё ещё чувствовался терпкий, химозный привкус виски и кокаина. Хадсон ответил с той же жадностью, запустив пальцы в русые кудри, сжимая упругие завитки до боли, кусая в ответ, как зверь, отстаивающий свою территорию. — Ненавижу тебя, — выдохнул Илья в его рот. — Знаю, — прошептал Хадсон, расстёгивая его куртку. — Иди сюда.       Они яростно целовались, спотыкались о столик, падая на диван, стоящий у камина. Розанов навис над ним — тяжёлый, горячий, сжимая запястья Хадсона и задирая его руки над головой. — Ты думаешь, это игра? — прорычал Илья, глядя, как причудливо пляшут тени от огня на лице Хадсона. — Думаешь, я вечно буду тебя прикрывать? — Ты прикрываешь меня не поэтому, — ответил Хадсон, дыша часто и прерывисто, он выгнулся, прижимаясь пахом к бедру Ильи, давая понять, чего хочет. — Ты прикрываешь меня, потому что без этого ты сдохнешь от скуки. Потому что я — единственное, что пробивает твою чёртову броню. Илья ничего не ответил. Он лишь сильнее сжал его запястья одной рукой, а другой рванул вниз молнию на его блядских кожаных брюках. Хадсон хищно оскалился, запрокидывая голову, подставляя массивную шею, по которой Илья тут же провёл языком, кусая, оставляя алые метки.       Они раздевали друг друга грубо, торопливо, сдирая одежду, что мешала прикоснуться к коже, а когда остались обнажёнными в свете камина, Илья на мгновение замер. Тело Хадсона было совершенным: поджарое, рельефное, со змеёй, что обвивала локоть. Но Илья смотрел не на детали. Он смотрел в его темные, мутные от кокаина глаза. Там сейчас не было наглости. Там была такая же тоска, такая же безысходность, как и у него самого… — Не смотри на меня так, — прошипел Хадсон. — Как? — Как будто я тебе небезразличен… Розанов усмехнулся горько и, не говоря ни слова в ответ, одним движением перевернул его на живот. Хадсон охотно приподнял бёдра, пряча лицо в подушках дивана, и выгибаясь в спине. Он любил это. Любил, когда Илья брал его жёстко, без лишних сантиментов. Любил чувствовать себя слабым под этим сильным, слишком правильным копом, который только рядом с ним показывал всю свою истинную тьму. Хадсон никогда и никому не признался бы в таком.       Илья не медлил. Он достал пакетик смазки и презерватив из заднего кармана своих джинсов, щедро смазал пальцы, разогревая подушечками вязкий гель, и, раздвинув ягодицы Хадсона, вошёл в него кончиком среднего пальца. Хадсон застонал, вцепившись зубами в подушку. — Блять, Розанов, не тупи…— выдохнул он, подаваясь бедрами навстречу. — Заткнись, — приказал Илья, добавляя второй палец, растягивая его грубо и быстро, но умело. Он знал это тело лучше, чем своё. Знал: где нажать, как согнуть костяшки, чтобы у Хадсона подкашивались ноги и отлетал разум.       Когда всё было готово, он раскатал по своему члену презерватив и приставил головку к пульсирующему входу. Хадсон замер в ожидании, тяжело дыша. — Скажи, что хочешь этого, — потребовал Илья, наклоняясь к его уху, прижимаясь грудью к спине, и обжигая дыханием. — Хочу, твою мать... — сокрушённо простонал Хадсон. — Трахни меня, Розанов. Сильнее.       Илья вошёл одним резким, глубоким толчком. Хадсон зашипел от распирающей боли, наслаждения и упоительного чувства наполненности, которые разрывали тело изнутри. Илья замер на секунду, а затем начал двигаться. Сначала медленно, позволяя привыкнуть, а потом всё быстрее и жестче, вколачиваясь с глухими шлепками влажной кожи. — Чёрт, какой же ты... — выдохнул Илья со сдавленным стоном, сжимая чужие бёдра до синяков. — Тесный... горячий... — Сильнее! — требовал Хадсон, подаваясь назад навстречу каждому толчку. — Ещё, Розанов, не останавливайся… Илья вышел и резко перевернул его обратно на спину, быстро закинул ноги себе на плечи и вошёл снова, теперь глядя прямо в карие глаза. Хадсон ненавидел эту позу: слишком уязвимо, чересчур открыто — он не мог прятать глаза. Но так Розанов проникал особенно глубоко, так правильно, и Хадсон выл от удовольствия, царапая ногтями лопатки Ильи, кусая его плечо, шею — везде, куда попадал рот. — Ты заноза в моей заднице, блять, — рычал Илья, ритмично и мощно вбиваясь в него. — Одни проблемы от тебя… ненавижу. — Я тоже… — эхом отзывался Хадсон, сжимаясь вокруг него, чувствуя, как приближается оргазм, горячей волной поднимающийся от низа живота. — Тоже ненавижу…       Илья кончил первым, уткнувшись лицом в горячую шею Хадсона, выстанывая его имя как проклятие. Его сотрясала дрожь, а Хадсон, чувствуя, как разогретое тело Розанова сокращается от острых импульсов, излился себе на живот и грудь, откинув голову и зажмурившись.       Несколько минут они просто лежали, тяжело дыша. Илья всё ещё был внутри. Он перекатился на бок, прижимая Хадсона к себе, зарываясь носом в его влажные от пота, тёмные волосы. — Ты когда-нибудь нас погубишь… — тихо сказал Илья, целуя его в висок. — Уже, — так же тихо ответил Хадсон, прикрывая глаза. — Мы уже начали копать себе яму, Розанов. В самый первый раз, когда ты пришёл сюда не с ордером, а с желанием….

***

      Они лежали на полу перед камином на огромной медвежьей шкуре, укрывшись пледом, который Хадсон стянул с дивана. Огонь почти догорел, угли тлели малиновым светом, отбрасывая тёплые блики на их расслабленные тела. Тишина больше не давила и не вгоняла в тревогу. Она была уютной, интимной. Хадсон курил сигарету, лёжа на спине и глядя в потолок, где плясали игривые отблески огня. Илья лежал на боку, подперев голову рукой, и рассматривал линию его профиля, острый кадык, ключицу. — Почему ты не уходишь сразу? — спросил Хадсон, не поворачивая головы. — Как всегда. — Думаю. — О чём?.. О том, как, наконец, сдать меня начальству? Илья беззлобно фыркнул. — О детстве. Странно, да? После такого думать о детстве... Хадсон повернул голову и посмотрел на него. В его взгляде мелькнул интерес: — А что — с детством? Илья помолчал, собираясь с мыслями. Он никогда не говорил об этом. Ни с коллегами, ни с братом, ни с женщинами, которые изредка появлялись в его жизни. Но здесь, в этом доме, где не действовали законы реального мира, границы стирались. — Я хотел быть хоккеистом, — сказал он тихо. — Серьёзно. Тренировки каждый день, сборы, турниры. Лёд был моим местом — там я забывал обо всём. Хадсон приподнялся на локте, затушил сигарету в пепельнице и повернулся, готовый слушать. Илья продолжил, глядя куда-то в стену. — Отец был генералом полиции в России. Для него существовал только один путь — его путь. Хоккей он считал баловством: "мужчина должен заниматься делом, а не шайбу гонять". И я сдался, пошёл в академию. Но всё это время... — он замолчал, сглотнув горький комок в горле. — Иногда я езжу ночью на каток. Просто катаюсь один. — Что ты там чувствуешь? — спросил Хадсон. — Свободу, — Илья перевёл взгляд на него. — И сожаление. Хадсон долго смотрел на него, потом неожиданно улыбнулся, но улыбка была грустной. — А я хотел быть актёром, — признался он. — Представляешь?.. Маленький полукровка в Бостоне мечтал о Бродвее. Учил монологи, смотрел старое кино. Я даже поступил в театральную студию при колледже. Бросил через полгода. — Почему? — Денег не было. Надо было помогать матери, она одна меня тянула, работая на двух работах. А потом... — он пожал плечами. — Потом я нашёл другой способ зарабатывать. И мне понравилось. Не деньги даже — власть. Возможность играть роли. Ты знаешь, я ведь всегда играю. Я и есть актер, с партнёрами по бизнесу, с ментами, даже с тобой иногда, — Он посмотрел на Илью в упор. — Но с тобой сложнее всего… — Почему? — Потому что ты видишь меня настоящим. И мне это... — он запнулся, подбирая слово. — Страшно. Илья молча протянул руку и коснулся его щеки. Хадсон прикрыл глаза, прижимаясь к тёплой ладони, как дикий зверь, впервые познавший ласку. — Ты не только зло, — тихо сказал Илья. — Ты сложнее. — Не надо, — перебил Хадсон резко, открывая глаза; в них снова заплясали опасные огоньки. — Не надо меня жалеть. И не надо меня очеловечивать. Я — тот, кто я есть. Я торгую смертью, и ты это знаешь. — Знаю, — ответил Илья, не убирая руки. — И? Что ты будешь делать со всем этим дерьмом, мистер хороший полицейский? Илья промолчал. Он просто притянул его к себе и поцеловал — медленно, глубоко, нежно. Совсем не так, как в прошлый раз. Это был поцелуй благодарности и прощания: cо своими принципами и c надеждой на нормальную жизнь. Хадсон ответил, обвивая его руками за шею.       Они целовались долго, пока не стало тяжело дышать, а потом Илья вошел в него снова. Медленно, тягуче, глядя в глаза, он двигался плавно, глубоко, находя тот ритм, от которого у Хадсона срывались из дерзкого рта постыдные, жалобные стоны. Мышцы его были расслабленными и податливыми после недавней близости. Хадсон обхватил его бёдрами за талию, прижимая к себе так сильно, будто хотел, чтобы они стали одним целым. В этот раз не было грубых слов и приказов. Была только тоска, от которой щемило сердце… — Илья, — выдохнул судорожно Хадсон ему в губы, когда волна оргазма накрыла их одновременно. — Илья... Впервые он назвал его по имени. Не "Розанов", не "коп". Просто Илья… Это была катастрофа.

***

      В участке было неспокойно. Атмосфера накалилась до предела. Каждое утро начиналось с разноса, когда Розанов носился по кабинету, как загнанный зверь, срываясь на подчинённых. — Вы что, твою мать, делаете?! — орал он, как бешеная псина, швыряя на стол отчёт оперативной группы. — Третья зачистка за месяц, и все по пустым адресам. Он над нами смеётся! Уильямс над нами смеётся, а вы тут прохлаждаетесь! — Шеф, — попытался оправдаться один из оперативников. — Информатор дал наводку лично, клялся, что поставка будет там. Откуда мы знали, что это ловушка?.. — Вы должны знать! — рявкнул Илья. — Для этого вы тут сидите. Ещё один такой прокол, и я лично подпишу рапорты на ваше увольнение. Вон отсюда все!       Когда дверь захлопнулась за последним подчинённым, Илья рухнул в кресло и закрыл лицо ладонями. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног: всё шло не так, его люди гибнут или садятся в тюрьму, а картель Хадсона, вопреки всему, только разрастается, подобно гигантскому спруту. Каждая облава заканчивалась провалом. Но самое страшное — он знал причину этих провалов. Знал, потому что сам был фактором тому, потому что говорил Хадсону: "не делай этого", "уходи оттуда". Знал, что разрушает своё будущее, но продолжал предупреждать главу бандитов об облавах.       В кабинет без стука вошёл Алексей. Старший брат был похож на отца в молодости: такой же жёсткий взгляд, та же уверенная походка. Только внутри у Алексея давно всё сгнило. — Ты чего орёшь? Наши мальчики в шоке, — усмехнулся Алексей, развязно присаживаясь на край стола, и сходу переходя на русский. — Слушай, у меня к тебе дело, Илюшка... — Какое? — Илья раздраженно выдохнул. — Мне нужно, чтобы ты прикрыл одно место через три недели. Пара часов буквально, и никого не будет. Там один мой... знакомый будет груз передавать. Илья медленно поднял голову и посмотрел на брата: — Ты просишь меня прикрыть твои левые схемы? — Я прошу тебя помочь брату, — поправил Алексей, показательно теряя улыбку, и выделив последнее слово. — Я прошу тебя прикрыть мне спину, прямо как в детстве, — он снова паскудно оскалился. — Ты торгуешь, — прямо сказал Илья. — Ты сам это дерьмо нюхаешь, я знаю. Так теперь ты ещё и толкаешь? — Остынь, герой, — фыркнул Алексей, а глаза его злобно блеснули. — Унылый ты педик, Илюшка, и не тебе меня судить. Думаешь, я не знаю, куда ты пропадаешь по ночам? Думаешь, я не видел твою рожу, когда ты приходишь после своих дежурств? Ты шире меня влип, братишка, только я знаю, зачем это всё делаю, а ты просто в заднице, братан. Илья вздрогнул. Они сидели друг напротив друга — два брата, два полицейских, два предателя, только каждый предал своё по-разному. — Убирайся, — тихо сказал Илья. — Подумай над моим предложением, — бросил Алексей, направляясь к двери. — Через три недели, склад «Челси». Я скажу, что ты в курсе. Не подведи.

***

      Илья уже двадцать минут сидел в машине, глядя на коттедж. Он не вошёл — не смог. Впервые за полгода он не мог переступить порог. Он просто сидел и смотрел на мягкий свет в панорамных окнах. Он знал, что Хадсон там, один или с кем-то — эта мысль обжигала ревностью, но он заглушал её. У него были проблемы поважнее, чем глупая ревность.       Еще через четверть часа он всё же вошёл. Хадсон был один, сидел на кухне, пил виски и смотрел в окно на черный лес. Услышав шаги, он обернулся. Вид у него был неважный — осунувшийся, белки глаз покраснели, пальцы мелко дрожали. Очередная вечеринка с кокаином давала о себе знать. — Явился, — без улыбки сказал Хадсон, опуская взгляд в бокал. — Мне нужно знать, — сказал Розанов, остановившись в дверях. — Мои люди гибнут. Информация утекает мимо тебя. Это ты подставляешь меня, прикрывая свой зад? Хадсон поставил бокал на столик и медленно повернулся к нему. Во взгляде мелькнула обида, которую он тут же спрятал за маской равнодушия. — Ты серьёзно?.. Думаешь, я стал бы сливать тебя? — Ты стал бы делать, что угодно, чтобы остаться на плаву, — ответил Илья. — Ты сделаешь любое дерьмо ради дозы… Хадсон обернулся и медленно подошёл к нему вплотную. Он протянул руку и коснулся лица Ильи. Розанов перехватил его запястье, сжал до боли, но не оттолкнул. — Скажи мне, блять, что это не ты… — процедил он. — Ты правда до сих пор не сложил два и два, Розанов? — Хадсон усмехнулся, но в его темных глазах не было веселья. — Твой брат. Алексей. Он работает со мной. Точнее, пытается играть в свою игру. Он берёт товар, толкает его через своих людей, а потом сливает информацию моим конкурентам, чтобы убрать меня. Илья замер. В голове не укладывалось: брат работал на картель, сливал на сторону информацию, которая могла навредить Хадсону. — Это неправда. — Я никогда тебе не врал, — спокойно сказал Хадсон. — Я просто не всё говорил, а ты не спрашивал. Илья отпустил его руку и отошёл к окну. В груди всё горело. Предательство и угрозы брата, собственная ложь, этот дом, этот мужчина — всё смешалось в один клубок из колючей проволоки, который, казалось, уже невозможно распутать, не навредив никому. «Думаешь, я не знаю, куда ты пропадаешь по ночам? Думаешь, я не видел твою рожу, когда ты приходишь после этих дежурств? Ты шире меня влип, братишка, только я хотя бы знаю, зачем это делаю, а ты просто в заднице, братан…» — Что мне делать?.. — спросил он, не оборачиваясь, обращаясь к самому себе. — А что ты хочешь делать? — вопросом на вопрос ответил Хадсон. — Спасти брата? Посадить меня? Хочешь усидеть на двух стульях? — его голос стал низким и соблазнительным, как у дьявола воплоти. — Или просто забыть обо всём и остаться здесь?.. Илья резко обернулся. Хадсон стоял в объятиях тусклого света, падающего из подсветки на стенах. Красивый, опасный, сломленный. Илья шагнул к нему и притянул к себе. Поцелуй вышел горьким, отчаянным. — Я не знаю, — прошептал он в его губы. — Я ничего уже не понимаю…       Хадсон просто потянул его в спальню. В этот раз всё было иначе: не было грубости, не было игр, только потребность — быть рядом, чувствовать тепло, забыться. Они раздевали друг друга медленно, целуя каждый сантиметр обнажённой кожи. Илья уложил Хадсона на кровать и навис сверху, глядя в его глаза; зрачки сейчас казались почти чёрными. — Я боюсь тебя потерять... — признался Илья. — Это безумие — я должен тебя ненавидеть. — Ты ненавидишь, — грустно улыбнулся Хадсон, проводя большим пальцем по его губам. — Но и хочешь тоже, как и я тебя. Мы оба чокнутые…       Илья вошёл в него медленно, глядя, как Хадсон закусывает губу, как выгибается навстречу. Снова лицом к лицу: он двигался плавно, глубоко, находя тот ритм, который вынуждал Хадсона цепляться в плечи Ильи и выдавливать стоны вместе с его именем. — Розанов... Илья... пожалуйста... — просил Хадсон, не зная, чего конкретно просит: продолжать, остановиться, покончить с этой пыткой и никому не нужной нежностью. Он это ненавидел. Он ненавидел то, каким становится рядом с Розановым — нуждающимся, уязвимым. Илья наклонился и поцеловал его, заглушая стоны. Он кончил глубоко внутри в презерватив, чувствуя, как Хадсон содрогается под ним, кончая со сдавленным стоном следом, размазывая вязкую сперму между их животами.       Они лежали в тишине и молчали. Каждый думал о своём, но об одном: как долго это безумие будет продолжаться? И чем это всё закончится?..       Такие истории не имеют счастливого конца.