Разворот на 180°

      Наступил март. Снег начал сходить, земля подсыхала. Природа была всё так же бледна, но солнца стало куда больше, и оно уже хорошо грело. Удивительно, что март такой тёплый — без дождя, без грязи.              Чайльд вновь остался один, когда все направились на выход. Его уже ждала медсестра — на этот раз с хорошими новостями: нога срослась замечательно, и теперь оставалось лишь восстанавливать чувствительность. Рыжик осторожно спустил ноги с постели, коснулся прохладного пола и начал подниматься.       Дверь неожиданно громко распахнулась. На пороге стоял брюнет, а Аякс так и застыл — ноги на ширине плеч, руки расставлены в стороны. В этой позе он напоминал маленького ребёнка, впервые вставшего на ноги.       — Товарищ комдив... чего так вламываетесь? — он всё ещё не двигался, боясь сделать неверный шаг и сразу рухнуть. — Понимаю, ваша хата, но... не пугайте.       — Перелетаем, — коротко объяснился Чжун Ли и принялся неспешно собирать все важные бумаги, проверяя каждый закуток и ящик.       Покончив со сборами, он подошёл к всё ещё стоящему рыжику и остановился. Секунду-другую осматривал его, а потом усмехнулся.       — Кхм. Прошу простить.       Он легонько ткнул парня в лоб, и тот неосознанно ухватился за чужие руки.       — Хотите станцевать вальс? — комдив обвил тонкую талию парня одной рукой, а другой взял его ладонь. Тарталья стоял как истукан — ни живой, ни мёртвый. В игре «Морская звезда на месте замри» он бы всех обыграл.              — ...Просто шутки. Когда же вы начнёте с них смеяться?       Тяжело вздохнув, брюнет отпустил рыжика и подал ему вещи.              — Одевайтесь, летим ближе к Смоленску.       Значит, позиции сдали настолько? Дела идут совсем плохо. Одеваться было легко, а вот собраться на выход — уже тяжелее. Ходить получалось крайне медленно, и Чжун Ли служил ему опорой на всём пути. Кто-то из товарищей уже сидел в своих «ласточках». Когда добрались до новенького самолёта Тартальи, комдив помог ему забраться в кабину.       — Для управления летательным аппаратом ноги не нужны. Давай, Пулька, нам только перелететь.       Судя по состоянию машины, за ней следили, а не просто простаивали. На фюзеляже красовались свежие звёзды — его заслуги снова отметили, словно он и не падал никогда. Только вот новая «ласточка» шла тяжелее, туже — наверное, с непривычки.       Чжун Ли приподнялся к самой кабине и прошептал на ухо:— Перейдите на восьмой канал после отметки на общем. Буду ждать вас.       Помахал рукой и отправился к своему самолёту. Тарталья проводил его растерянным взглядом. Какой толк в обычном перелёте менять каналы? Неужели он настолько плохо коммуницирует с товарищами? Нет — судя по слабой, едва заметной улыбке старшего, дело тут было не в дисциплине.       — Э... ладно? — неуверенно пробормотал он, так и не понимая, что ему от этого будет.       Вскоре все по команде друг за другом взлетели в небо. Прошли перекличку — никого не забыли. И теперь — самое интересное. Тарталья покрутил ручку настройки, переключаясь на восьмой канал.       — Приём, приём, — голос Чжун Ли уже ждал его в эфире. — Тарталья, как вам погода? Новая ласточка, нравится?       Вопросы были совершенно неформальными, и от этого внизу живота скрутило в тугой узел. Неужели такой человек, как Чжун Ли, может просто взять и поболтать наедине? Впрочем, ничего недисциплинированного здесь наверняка не было. Комдиву лучше знать.       — Приём. Здесь... — рыжик всё ещё пребывал в лёгком ступоре. — М... Кажется, я немного потерял свою профессиональность. Нужно будет нагнать пропущенное время в небе... А погода приятная. Непривычно после морозов находиться в тепле.       Он помолчал. В ногах поселилось странное, щекотное ощущение от этого разговора — но деться было некуда.       —... Комдив Чжун Ли. Вы что-то хотите мне рассказать? — выпалил он, решившись. — Для чего-то же вы попросили меня переключиться на этот канал! Я... я слушаю... Внимательно.       В наушниках повисла короткая пауза — Чжун Ли явно собирался с мыслями. Тарталья затаил дыхание. В небе он чувствовал себя легко, куда легче, чем на земле, но сейчас даже эта привычная лёгкость не спасала от предательски колотящегося сердца.       — Ты нервничаешь? — послышалось в наушниках спустя несколько секунд.       Голос Чжун Ли звучал почти насмешливо, и на мгновение Тарталье показалось, что брюнет просто издевается, — но следующие слова изменили всё.       — Просто мы ведь хорошие друзья, так? Вот и решил с тобой поговорить как с другом.       Друзья. Он сказал «друзья». Рыжик выдохнул, стараясь унять колотящееся сердце. Так странно. Ощущается неправильно.       — Если я ошибаюсь, подправь меня. Мне тяжело даётся коммуникация с людьми, возможно, я слишком наглею? — Чжун Ли говорил так, будто всеми силами пытался перетянуть одеяло вины на себя, показать: «я открыт для тебя».       — Чжун Ли... — начал он, собираясь выдать, что между ними явно не дружба, но осёкся. —... Наверное, да. Наверное, мы друзья.       Он осмотрелся по сторонам — всё казалось, что в такой ситуации могут подслушивать.       — Слушайте, мне кажется, что моя память во время болезни сильно изменилась. А ещё... кажется, я плохо вообще помню то, что было за пару дней до крушения. Так странно. — он помолчал и выпалил, уже не в силах держать в себе: — Вы... вам правда было приятно ухаживать всё это время за мной? Вам было приятно спать рядом со мной? Обнимать? Вы это делали не потому что я плохо себя чувствовал, а?       В эфире повисла тишина. Оба молчали — страшно было даже пискнуть. Тарталья представил, как сейчас заливается краской, и тут же едва не расхохотался от нервов.       — Боже, пиздец, я представляю, как нас могут прослушивать немцы. Они просто в ахуе будут... — вырвалось из него вместе со смехом, и он даже оглянулся по сторонам и вниз, пытаясь понять, нет ли за ними хвоста.       — Ну... честно, Тарталья. — Чжун Ли посмотрел на свою правую перебинтованную руку, тщательно подбирая слова. — Нет, эм... Почему ты спрашиваешь о таком? Если бы мне не нравилось, я не стал заниматься всем этим. И вообще, я думаю, такое нужно обсуждать на земле.       Он явно решил съехать с темы — выяснение отношений в небе и правда не лучший вариант. Но Тарталья всё равно почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.       — Думаю, им безразлична наша жизнь, — добавил комдив уже спокойнее. — Тарталья, давай отложим разговор на когда прилетим. Конец связи.       Последнее, что можно было услышать. Дальше — только тишина. Будто рыжик задал то, чего нельзя было ворошить.       …                     С тем, чтобы встать на землю, пришлось подождать — нужно было, чтобы кто-то помог спуститься. Тарталья чувствовал себя котёнком, которого перекладывают из одного места в другое. Ноги просто разучились ходить за то время, что он провёл в постели. Всё нужное было под рукой, а если требовалось что-то ещё — Чжун Ли подавал.       Новую базу обживали быстро: поели сваренный одним из товарищей суп, выпили воды, а после достали алкоголь. Брюнет не отказался и взял инициативу разлива в свои руки.       — Пулька, вам наливать? Вы вообще как с алкоголем? — он наполнял чекушки всем, кто тянулся, и все терпеливо ждали — обязательно начнут с тоста.       Тарталья сидел тихо. Он ещё не до конца пришёл в себя: забыл, как вести себя на людях, да и почти каждый день перед глазами стояло падение с неба и дальнейшие мучения в снегу.       — А? — откликнулся он на позывной, глядя, как все довольно принимают градус. — Ох... Нет, спасибо. Уж лучше бы это были бани...       Последнее он пробормотал себе под нос, но товарищи тут же подхватили:       — Ха! А что? Товарищи, давайте и в баньку сходим! Тут есть деревушка, так всяко найдём!       Сказать, что это была шутка, или что он против, Тарталья не решился. Лишь улыбнулся и уткнулся в колени. Правда? Все реально опять пойдут в баню? И вновь придётся пялиться в пол, но рядом будет Чжун Ли... Сердце застучало чаще. Нет, он не против, если они ещё раз останутся наедине.       — М... можно мне лучше чаю? Если, конечно, есть, — попросил он, и ему кивнули.       Он ждал, грея озябшие ладони о кружку, и не заметил, как комдив сел совсем рядом — так близко, что плечи едва не соприкасались.       — А... Сюда сядете? — вырвалось у него.       Чжун Ли сел, кажется, ничего не стесняясь. Ну а чего стесняться? Просто... Аякс по уши влюбился и не знает, что с этим делать.              — Вы только спросите разрешения и не заставляйте жителей топить самим. Не напрягайте их, — предупредил брюнет, глянув на рыжика. Тот выглядел подавленным, весь в своих мыслях.       Рыжику подали чай. Из сладкого мало что осталось, но для него что-то нашли похрумкать. Вокруг царило приподнятое настроение: обсуждали, когда будет следующий вылет, и каждый готов был надрать зад любому фашисту. Это хорошо, когда все кивают, поддерживающе кричат. Только вот Тарталья среди них выглядел бледной поганкой — жался, отводил взгляд и где-то витал в своих мыслях.       Когда стали собираться ответственные за сегодняшнюю баню, договорились с ребятами из мотострелковой дивизии: вместе затопить и мыться по очереди. Много кому нужно было, вот и старались побыстрее. У костра осталось человек десять от силы, считая их двоих.       — Тарталья, вам плохо? — Чжун Ли приложил руку к чужому лбу, убирая чёлку. — Выглядите неважно. Хотите отойти?       Спустя пару секунд рыжик кивнул. Комдив помог ему с передвижением, и они доковыляли до крыльца чьей-то сарайки — здесь и скамейка была сколочена. Удобно, никому не мешают, да и уже вечереет.       — Кажется, тебя гложут какие-то мысли? Это про наш разговор в небе? — Чжун Ли пытался заглянуть в глаза, но тот, словно скромная девица, уклонялся от взгляда. — Тарталья, ведёшь себя как девчонка сейчас. Смотри в глаза, как подобает ефрейтору девятой авиационной дивизии.              И только рыжик поднял взгляд, полный смелости и обиды от такого сравнения, как его поцеловали в край губ, не дав выразить возражений. Короткий и по-юношески скромный поцелуй. Не в губы, но рядом.       —... Ты спрашивал, приятно ли мне было с тобой. Мой ответ чёткий, правдивый и по делу — да. — Чжун Ли перевёл взгляд с чужого, постепенно краснеющего лица на вечернее розовое небо. — А тебе, кажется, тошно от моей компании? Лицо такое, будто я медведь какой, которому и слова против сказать нельзя, потому и терпел.              Он тяжело вздохнул, понимая, что и сейчас поступил опрометчиво, заставляя рыжика поджать хвост от смущения и, возможно, страха. Но в чём же страх?       Тарталья не ожидал, что его таким наглым способом поймают на поцелуй, и обиженно опустил глаза, хмурясь. И всё же... Это правда? Его так или иначе... любят?       —... Мой ответ тогда, на ваш уже старый вопрос... — тихо заговорил он, совсем застыв, глядя в землю. — Да. Вот мой ответ.       Лица парня совсем не видно — чёлка скрывала глаза. Нужно бы подстричь и чёлку, и вообще длину, наверное, за волосами ничего и не видит.              — Да вы... Заебали меня! — выкрикнул он вдруг, уже не в силах терпеть то, как Чжун Ли всё время будто откидывает парня, решая всё за него. — Тошно-то оно понятно, но с хуя ли дело сразу же в вас?! А не смущает ли вас... вообще всё происходящее? Я сам, что я... что я вот такой?! И вы такой... Да блядь, все не такие, а мы выделились, как... незнамо кто. Ну вот неужели вас ничегошеньки не смущает, бесчувственный вы... истукан! Вот кто вы! Хоть бы толику понимания имели всего ужаса ситуации и...              Чтобы парень замолчал, Чжун Ли ещё раз его поцеловал, только ближе к губам. Это сработало — весь гнев парнишки тут же перешёл в смущение и фырканье. Он принялся поправлять чёлку, пряча пылающее лицо.       —... В баню пойдёмте, а то время зря теряем, потом никто нам зайти не даст, — строго заявил он, но с места не двинулся. —... Ну, товарищ комдив, сам я ходить не в силах, неужели не поможете калеке?       Чжун Ли поразило то, как веснушчатый вспылил, но он молча дослушал и на чужую злобу лишь довольно заулыбался. Отвечать на его «не понимаю, не знаю, как так» не стал — легче показать, чем сказать.       — В баню так в баню. — Он пожал плечами и помог рыжику встать — тот всё ещё неловко и неуверенно держался на ногах. Пусть они будут идти долго, но это способ реабилитации, так что нужно через силу делать тяжёлые шаги.       …              В бане ещё было пару ребят, но из-за вечернего холодка помещение уже ощутимо стыло. Чжун Ли опять принялся подтапливать, остальные быстро домылись и ушли, так что зашли они уже только вдвоём. Хотя бы не так холодно.       — Поздновато мы, — заметил брюнет, набирая таз с кипятком и добавляя к тазам с холодной водой. Один таз — чтобы ополоснуться, второй — чтобы смыть мыло, и третий — контрольный.       Тарталья сидел в стороне, наверняка тихонько подглядывая. Он даже был только рад, что они остались вдвоём. Легче будет объяснить, если что-то пойдёт не так.       —... Я никогда бы не подумал, что ты такой стеснительный. — Чжун Ли хмыкнул и облил чужую макушку водой. — Чёлка отросла, прячешься за ней тут.       Он прощупал рыжие волосы, на секунду заглядываясь. Красивый и очень яркий рыжий цвет — словно зимняя шуба у лисицы.       — Подравнять? — он кивнул на ножницы, что лежали на полке.       — Да... давайте, — кивнул Тарталья, всё ещё глядя себе в ноги. Ниже колен ещё виднелись остаточные шрамы после ожогов, но уже практически сошедшие.       Брюнет стоял так близко, что рыжик видел прямо перед собой только чужие ступни.       — Тарталья. — Чжун Ли взял его за подбородок и заставил поднять лицо.       Словно светом ослепило. Лицо комдива так близко, они оба полностью голые, и чужие заслуги видны сразу — особенно ясно, что раньше он воевал в войсках помучительнее, чем в авиации.       —... Что такое? — он не ожидал, что его поднимут так резко, ухватив за щёки. Теперь он строго держал взгляд на лице, стараясь не смотреть ниже... Но всё равно была видна крепкая грудь, торс... шрамы...       — Ничего не случится, если ты будешь смотреть на собеседника. — Кажется, он даже разозлился - брови сошлись к переносице, но голос оставался спокойным, без нотки раздражительности.        — Что же тебя так пугает, если не я? Ты сам себя страшишься? И чего же?       Он отпустил его щёки и сел рядом, подавая мыло и ковшик.       — Разве когда хочешь любить и быть любимым — неважно, какого пола человек?       Чжун Ли, честно говоря, никогда не видел в любви к своему полу чего-то плохого. Да и это вообще личное дело каждого, которое не обязательно знать. Если, конечно... Аякс, в отличие от него, ещё совсем юноша и наверняка ему тяжело не поддаваться стадному инстинкту, не поддаваться «нормам» в обществе.       Когда брюнет сел рядом, рыжик держал голову прямо, не смея коситься в сторону.       — Это просто... всю жизнь с этим ощущением «неправильности» живу. — он заговорил тише: —... Не знаю. Я... Не знаю, разве это идёт по воле природы?       И наконец его взгляд мельком скользнул по телу сидящего рядом — с ног до головы.       Это была ошибка.       Внизу сразу же всё скрутило, и Тарталья согнулся буквой «зю», пряча лицо. Это... слишком неловкий и глупый момент в его жизни. Вот так возбудиться от мужского тела уже во второй раз в бане.       —... Кажется, вы не достригли чёлку и затылок, — выпалил он, предвосхищая вопросы. — Давайте я развернусь, чтобы вам было как можно удобнее...       — М-м, а не плевать ли, что там говорит природа? — Чжун Ли аккуратно стриг понемногу, чтобы не испортить причёску. Волосы были мягкие, густые, очень приятные на ощупь. — Я так уже не хочу выполнять свой человеческий долг «воспроизводство потомства». Мне хватило одного сына, которого я даже не увидел напоследок. Знаешь, из-за этого у меня ещё где-то очень далеко поселилась надежда, что его приютили к себе, спасли.       — Ну давай, — вздохнул он, закончив. Ещё пару минут потратил на то, чтобы парень наконец выглядел всё так же хорошо и ничего не мешалось.       Теперь осталось помыться и выходить. Намылились, смыли, проверили, что всё чисто, — можно одеваться. Однако рыжик неловко согнулся и прикрывался...       — Что? — Чжун Ли не понимал, почему тот не встаёт. С тяжёлым вздохом он подошёл и взялся за его руку, пытаясь убрать её, но юноша крепко держался и мотал головой. — Тарталья.       Грозно прозвучало. Комдив поставил ногу между чужими бёдрами, и всё же получилось увидеть то сильное возбуждение, что так усердно прятали и пытались переждать.       —... — Чжун Ли смотрел в испуганные глаза, на закушенные губы и постепенно алеющие щёки, на то, как подрагивали ресницы и бегали голубые зрачки. Аякс сам по себе выглядел таким...       — Блять, — прошипел он, отпуская чужие руки и отводя взгляд — точно так же, как и засмущённый юноша.       Однако краем глаза можно было заметить, как и без того хороший размер стал ещё больше, особенно поднявшись колом.       Чжун Ли вышел в предбанник, закрыл дверь на щеколду и вернулся в тёплое помещение.       — Я предлагаю... просто помочь друг другу. — Он смотрел на веснушчатого и чувствовал, как возбуждается ещё больше, оценивающе скользя взглядом по чужому телу.       Тарталья так тщательно скрывал своё состояние, зажимая ногами и надеясь, что всё спадёт от холодной воды... Но вода была тёплой и лишь усугубляла ситуацию. И вот как сбежать, если оправдания теперь не найдёшь? Его увидели в самом непристойном и позорном свете.       — А-а... Извините... — тихо проговорил он, вновь закрываясь.       Но тут же уставился на вернувшегося комдива, замечая кое-что в горизонтальном положении.       — Эм... Я не умею... Я никогда не занимался сексом! — замотал он головой, прячась в ладонях и зажмуриваясь. —... А как?       — Кх... — Чжун Ли поперхнулся: рыжик сразу подумал на секс. Уж что-что, а такого пока в планах не было. Да и какой тут секс, когда тот от одного слова дрожит как осиновый лист.       Рядом сели. Слишком близко — настолько, что коленки соприкоснулись. Это слишком!       —... Мне страшно, — выпалил он, когда к нему потянулась рука, и схватился за неё, как за что-то очень опасное. —... Можно я просто... так и посижу? Пожалуйста...       — Спокойно, Тарталья. — Он убрал свою руку. Нужно помочь преодолеть этот барьер. Если они сейчас сделают это, то после будет легче. — Давай так. Я клянусь, что больно не будет. Я на твою девственность сейчас вообще не претендую, ты же напряжён весь.       Он несильно похлопал по дрожащим голым плечам, а затем перенёс руки на щёки, массируя их большими пальцами, будто стирая что-то.       — Смотри, если ты не хочешь сейчас пробовать это, то не будем. Просто давай сначала успокоимся. Скажи, ты вообще в кого-то до этого влюблялся?       Его руки перешли с щёк ниже и взяли ладони юноши в свои, так и держа их. Чжун Ли ощущал себя так, словно ребёнка из истерики выводит: задавал вопросы, незамысловато поглаживал пальцами, держал спокойный тон и даже говорил тише, чем своим строевым голосом.       —... Влюблялся, конечно, но... одно дело что-то получать в ответ, а другое — бесконечно любить одному. — Он пожал плечами. — Это... очень странно сейчас, наверное... как раз из-за того, что... для кого-то подобное не секрет?              — М-м. А ты мне доверяешь? Или всё же в каких-то моментах ещё не очень? Как могу помочь тебе? — он убрал одну руку, чтобы заправить рыжую прядь за ушко, и снова вернул её, массируя подушечки чужих пальцев.       Парень постарался успокоиться и погрузиться в диалог. Он внимательно смотрел на комдива, хоть иногда глаза и падали немного ниже.       — Вам?.. — неловко спросил он и по одному только ответу всё понял. —... Не знаю, Чжун Ли, я... Не знаю! Может, доверяю? Как я должен это понять, скажи, пожалуйста? Я бы сам хотел знать просто...       Рыжик прижал свои руки обратно к себе, опуская и вновь пряча то, что выдавало его возбуждение. Когда-нибудь... он научится это сдерживать!       — Но для меня... это до сих пор всё будто во сне. Ничего не понимаю и не осознаю, и мне будто... не верится, что я могу найти себе подобного человека, а тем более что меня... — он запнулся, схватившись за голову, сжимая волосы, —... что меня любят?       Он неловко водил пальцем по деревяшке, ёрзая на месте, и снова поднял взгляд на комдива, который всё это время внимательно слушал. Ну правда — похоже на какой-то приём врача.       Чжун Ли теперь понял: у парня большие проблемы с самооценкой. По крайней мере, в плане отношений. Может, кто-то ему наговорил гадостей, что он какой-то не такой?       — Ты мне сразу приглянулся лицом. Оно правда красивое. И особенно глаза. — Он смотрел прямо в них, видя в глубине собственное отражение. — И ты... ты очень зоркий, правда. Ты отлично понимаешь людей, что плохо даётся мне сейчас. И довольно смышлёный парень — кусочек твоей стратегии одобрил сам маршал.       Он говорил, на этот раз держа руки при себе.       — Слушай, давай поболтаем. Просто по душам. Оно ведь должно успокоиться само. — Он взял ковшик, набрал холодной воды, сполоснул себя и подал рыжику в руки, чтобы тот сам себя облил. Понемногу пульсация начала спадать. — Что ж, раз у нас такая реакция друг на друга, думаю, тут и обманывать себя не стоит.       Он хмыкнул и заметил, что веснушчатый теперь сидит не как на иголках. Уже лучше.       Чжун Ли взял бывалое тут полотенце, сделанное из простыни, но хотя бы можно укрыться. Накрыл бёдра парня и себя тоже. Теперь можно спокойно скользить взглядом вниз, без опаски, что встретишь на себе ответный взгляд.       …              Наконец они выбрались из бани и вернулись в лагерь. Все уже давно спали, и это было даже к лучшему — куда спокойнее можно поговорить. Они устроились у палатки комдива. Было темновато, но небо светило так ярко, что каждая звёздочка была видна. Тарталья задрал голову, разглядывая эту беззаботную, спокойную красоту.       Чжун Ли глянул на рыжика — в его глазах звёзды казались в сотню раз красивее и ярче. Будто в нём и есть всё ночное небо.       — Красиво... — выдохнул он и, помолчав, спросил: — Можно спросить? Откуда ты родом? И про то письмо... как так вышло, что по бумагам у тебя другое имя?       Тарталья сначала неохотно перевёл на него взгляд, но брюнет не собирался отступать:       — Мне правда интересно. Всё же ты про меня знаешь больше.       Это, кажется, и послужило главной мотивацией.       — А... О, просто это очень долгая и запутанная история... — попытался объяснить рыжик, но осёкся. — Да, вы правы. Я знаю о вас куда больше, чем вы обо мне... Что ж.       Он выдохнул и начал:       — Я родом из Вологды. Место небольшое, но очень живописное. Мой город больше по народному ремеслу развит, чем чем-либо ещё. — По голосу чувствовалось: малую родину он и впрямь очень сильно любит. — А насчёт имени... В общем, мама забеременела мной в тот момент, когда отцу нужно было пройти обязательную службу. Тогда у них отношения не совсем ладились, потому он быстро уехал. Уехал на год, потому что имел высшее, но вот куда именно и на кого — не сказал и маме всё время не писал. И из-за того, что связи с ним мама не имела, я около месяца-двух был без документов. Под влиянием сестры она назвала меня Тартальей — видите ли, ей было смешно, что я очень странно, прерывисто плакал, а это имя было какого-то там персонажа из комедии, и означало оно «заика». И как только я получил документы — приехал отец. А у папы с мамой была договорённость, что следующего ребёнка, то есть меня, они назовут Аяксом. Ну вот как отец меня увидел, так они с мамой снова полюбили друг друга очень сильно, и меня любили, и потому в семье и для близких я всегда был Аяксом. Ну а для всех, по документам, я Тарталья.       Он наконец выдохнул, будто скинул груз.       — А это... тётя моя литературой всяческой увлекалась, потому и такое странное имя. Ну а с ней и мама, потому я Аякс. Короче... вроде семья у меня литературно просвещённая, ну, по маминой линии. А что там у папы — неизвестно, он сиротой был. Но мы с ним оба будто больше по военной части. Может, поэтому он меня и любил больше: купишь мне машинку или самолётик — я плакать не буду, как другие, а сразу приму!       Он даже рассмеялся, вспоминая, как им на Новый год принесли подарки. Папа подарил ему и старшему брату самолётики, а брат разревелся — ему-то хотелось книгу по астрономии, труднодоступная новинка.       — Вот такая у меня история... Как тебе? Смешная же, правда? Если не знать, что у неё плохой итог в виде смерти самого моего отца... М-да. Ну, я принял. Принял, но не забыл.       Чжун Ли слушал, не перебивая.       — Ого, с Вологды? Разве там не должны окать, как бабушки в деревеньках? — ухмыльнулся он. Оказывается, не такой уж и сильно выраженный говор — рыжик лишь в некоторых словах проговаривает чёткое «о» вместо привычной для многих «а». Но белорусы тоже чётко говорят так, как написано, потому это мало кого смущает.       — Должны, — кивнул Тарталья. — Бабульки окают, как, например, моя бабушка. Я скорее просто букву «о» выговариваю, но если начинаю возмущаться, то характерное оканье выходит... Ха-ха.              —...Аякс. Очень красивое имя. Можно называть тебя так наедине?       Рыжик кивнул — уверенно и спокойно. Для Чжун Ли... он может доверить ему это. Пожалуй, даже нужно.       — М, кстати, думаю после войны переехать куда-нибудь в северо-западный округ. Только вот меня частенько там не понимают. Наверное, ты заметил, что я добавляю к словам окончание «ко» — это с востока всё. А про выражения лучше и не говорить. Как-то своему генералу сказал, что «всё срастается фонарно», так он меня потом проверял на шпионство — не засланный ли я со стороны фашистов.       Он усмехнулся, вспоминая первые годы службы на севере, и по лицу Аякса увидел, что тот тоже не понимает, что это за словосочетания такие.       — А, кстати, что это за «фонарно»? — тут же спросил рыжик.       — Фонарно — легко, а срастить — это достать, найти, понимать. То есть я сказал «всё легко и понятно» дословно, но, как видишь... вам сложно это понять. — Он легонько встрепетнул его по макушке ушанки. — Ну а вы вообще ещё хуже. Как можно было додуматься, что баклуши бить — это отлынивать? У нас бамбук курят — тут предельно просто: во время перекура человек отдыхает, понимаешь?       — Эй! Здесь всё просто, — возмутился Тарталья с поднятым пальчиком, словно комдив правда не понимал всей сути важности. — Это буквально означает, когда работник бездельничает со своим инструментом!              Они уставились друг на друга с горой недопонимания, но оба слабо улыбались, явно довольные тем, что так приятно поболтали.       — А-а-а, ладно, я понял, что нам друг друга не понять... — Чжун Ли откинулся чуть назад. Звёздное небо будто выстраивало рисунок, соединяя тонкими линиями светила в определённом порядке. —... Нам нужно уже спать ложиться. Не хотите в моей палатке переночевать? Или донести до вашей?       Тон у него словно изменился — стал строже, но всё таким же заботливым.       —... А вы как думаете? — рыжик чуть отполз назад. — Конечно... в вашей. Она просто ближе, потому в вашей, вот и всё... Давайте, несите.       —... О, да? А я думал, причина кроется в том, что тебе нравятся объятия.       Чжун Ли попал прямо в точку. Палатка была буквально в паре шагов, так что они быстро перебрались внутрь. Из подушек служили сухая трава и поверх тканевая сумка. А из одеяла — только объятия. Иначе никак.       Они улеглись, и брюнет вдруг поделился:       — Знаешь, когда ты болел, то, походу, в бреду утыкался мне в шею. По ощущениям было, будто спичкой проводили рядом.       Тарталья тут же залился краской и принялся извиняться за то, чего совершенно не помнил. Чжун Ли молча забрал чужую чёлку назад и поцеловал его в лоб.       — Всё в порядке. Спи спокойно.              Всю ночь Тарталья спал, именно уткнувшись в Чжун Ли. Кажется, ему так комфортней — прямо как котёнку спрятать мордочку в тёплое место. Он стал так чувствителен к холодам после обморожения.              …              Брюнет проснулся по внутреннему будильнику. Перед ним — сонный веснушчатый, спит так спокойно... Не хотелось рушить его комфорт, но руку пришлось достать — и почувствовать, что он её совершенно не чувствует. Попытался разогнать кровь — по мышцам пробежал неприятный скрип судорог. Что ж, как-нибудь сама очухается.       Он вышел посмотреть, сколько примерно времени. Если все стали потихоньку подниматься, значит, уже пора вставать. Сначала оделся сам — затянул ремень, надел фуражку, — а после присел к спящему юноше. Тот ведь даже в армии не служил, наверное, «рота, подъём!» для него не действует как мгновенный будильник.       Чжун Ли завёл руку под чужой кафтан, одаряя холодом мягкий живот. Действовал аккуратно, так что Тарталья лишь балансировал на грани пробуждения. Брюнет ухмыльнулся собственной идее — и рука сменила маршрут, скользнув ниже.       Результат был мгновенным: рыжик вскинулся и мёртвой хваткой сжал чужое запястье.       —... Тарталья, можешь не пережимать так сильно? — вежливо попросил Чжун Ли, и его руку отпустили.       — Фу-у-у... Не пугай, — выдохнул парень.       — Извини, ты, походу, сильно напугался? — комдив одарил его утренним поцелуем в щёку. Так непринуждённо, будто они уже сто лет в отношениях.       Однако Чжун Ли делал это, чтобы привить рыжику привычку — постепенно научить любви, начиная с самых азов. Тарталья же замер: это напомнило ему маму, что заботилась о нём лет в десять... Но только от этой заботы не было тепла ниже груди.       — Одевайся, и я сразу проведу утреннюю строевую. — Брюнет встрепетнул любимую рыжую макушку и сел рядышком — тому ведь ещё нужно помочь с передвижением.       — Утреннюю... А, понял. — Тарталья дотянулся до кителя, быстро разбираясь с внешним видом. — О... постой, Чжун Ли...       Он неожиданно схватился за чужие пальцы, всё ещё сидя на полу.       —... Не будет ли странным то, что я неожиданно оказался в твоей палатке? — Он попытался подняться, делая небольшую разминку на ногу. — Какое оправдание этому можно найти? Мне кажется, никакое...       Чжун Ли честно не понял, зачем рыжику оправдания. Вряд ли кто-то спросит или вообще заметит. Но по обеспокоенным глазам юноши он понял: тот правда беспокоится за сохранность их особенных отношений в тайне.       — Просто скажем, что мы проснулись раньше всех и тебе было скучно, вот и пришёл ко мне. Сойдёт?       Аякс обдумал это — в своей светлой головушке наверняка выстроил сценарий и убедился, что компроматов на обратное не найдут.       — Давай, обувайся и пошли. — Комдив помог ему встать и теперь просто шёл рядом как опора. Да, шли они очень неуверенно, но так рыжик хотя бы начнёт восстанавливать работоспособность ног.              На утро пришла весть от маршала: приказано направить всю дивизию по трём сторонам фронта, несколько вылетов за день для помощи артиллерии. Поэтому, закончив перекличку, началась подготовка к ночному вылету. Но, судя по холоду и дождям, ожидается туман. И всё же, по приказу, они должны быть в полной боевой готовности.       К тому же пришли медики с осмотром — проверили всех на здоровье и ушли. А после привели одного нового — на замену пропавшему Огнёву.       —... Штрафник? — Чжун Ли скептически отнёсся к тому, что к нему привели лётчика, провинившегося в трусости. Но, следуя протоколам, поприветствовал того, провёл допрос о заслугах и проступках.       Новичка, конечно, шугались — избегали, потому что тот казался «не своим»: без звезды на головном уборе. Тарталья тоже пристально смотрел, как штрафника принимают к ним.       Чжун Ли вернулся к рыжику и взъерошил его макушку просто так, чтобы убрать с лица рыжика читаемое подозрение на новенького.       —... Не знаю даже. Убивать вроде как товарища, как пушечное мясо, не хочется, но... и держать близко к своим тоже. — Он с прищуром смотрел на такого же юнца, который, будто с ума сшедший, буравил взглядом одну точку. Может, случилось что-то, где он и не смог бы проявить смелость...              — Не бойся, меньше внимания главному негоднику я не перестану уделять, — подшутил он, заметив взгляд Тартальи.       И ведь правда: как только Чжун Ли пришёл к ним на место командира, ему тут же всего нарассказывали именно про дисциплину некоего Пульки. Конечно, когда Пулька имеет свой ствол и прицел, откуда им руководят, это становится не рулеткой «ай да в кого попадёт!», а настоящим снайперским оружием. И это оружие — одна из главных помех для фашистов. Если они опустошат ствол, стрелять на поражение будет нечем.       Так говорили пришедшему штрафнику его командиры. Именно поэтому главная цель — либо ствол, либо пуля.