memento mori

      У Чарльза никогда не было дома. Настоящего дома. То место, где он жил, нельзя было назвать таковым. Ведь дом — это не стены и крыша, а люди, которые любят тебя просто за то, что ты есть. А у него их не было. Может быть, когда-то, в далёком и почти стёршемся из памяти детстве, они и были, но сейчас — нет. И кто бы что ни говорил, как бы ни пытался переубедить, для Чарльза это было так же очевидно, как смена времён года.       Люди всегда спешат с выводами. Они смотрят на внешнюю сторону чужой жизни, на фасад благополучия, и думают, что знают всё. Им не приходит в голову заглянуть за кулисы, поинтересоваться, что скрывается за вежливыми фразами и безупречными манерами. Им просто нет до этого дела. А ведь за этим скрывалась целая бездна.       С самого детства Чарльз жил под постоянным, почти невыносимым контролем. Высокие требования, завышенные ожидания — всё это было его повседневной реальностью. Он был отпрыском аристократической семьи, и это накладывало на него тяжкий груз ответственности. Оправдывать надежды, быть идеальным во всём — иначе нельзя. Один неверный шаг, одна ошибка — и ты становишься изгоем, позором для всей семьи. Никто даже не догадывался, насколько тяжело ему было выживать в этой среде, где каждый взгляд был оценкой, а каждое слово могло стать приговором.       Он научился мастерски скрывать свои истинные чувства за выработанной годами вежливой улыбкой. Ни одна живая душа не должна была знать о том, что творилось у него на душе. Всё должно было быть идеально, как в сказке. По-другому просто не могло быть. Иначе один провал — и тебе конец.       Ещё ребёнком Чарльз начал понимать, что не все семьи такие, как их. Он видел в книгах и фильмах семьи, где царили поддержка, взаимопонимание и любовь. В его же доме всё было иначе: крики, скандалы, а порой и побои были нормой. Со временем в том месте, где у других людей находится сердце, у Чарльза образовалась огромная дыра. Эта пустота осталась с ним на долгие годы и никак не хотела затягиваться. Раны, полученные в детстве, не заживали.       Иногда воспоминания накрывали его с головой, словно ледяная волна, заставляя забыть обо всём на свете, кроме давней боли. И пока ты не сможешь пересилить себя, перешагнуть через этот страх прошлого, у тебя никак не получится довериться людям снова. По-настоящему.       Но вдруг всё стало… расплываться? Туман перед глазами начал медленно расходиться, позволяя реальности обрести более чёткие границы. Резкий звонок в коридоре давно оповестил всех об окончании занятий. Вынырнув из пучины тяжёлых воспоминаний, Чарльз оглядел аудиторию и с удивлением обнаружил, что в ней никого нет, кроме него самого, застывшего у преподавательского стола.       Он не винил студентов за то, что они ушли. Он прекрасно их понимал: поздним вечером всем хочется поскорее вернуться домой к родным и любимым людям.       Чарльз неторопливо начал собирать свои вещи: аккуратно сложил стопку проверенных работ в кожаный портфель, убрал в ящик стола мел и тряпку. Приведя аудиторию в порядок и выключив свет, он закрыл за собой дверь на ключ. На этот вечер у него осталось ещё одно незаконченное дело.       Попрощавшись с немногими оставшимися коллегами в преподавательской, Чарльз вышел на улицу. Вечерний воздух встретил его прохладой. Несмотря на то, что на дворе стоял конец осени, а погода ухудшалась с каждым днём — срывался холодный дождь и дул пронизывающий ветер — сегодня вечер выдался на удивление ясным и тихим.       Такси приехало довольно быстро. Расположившись на заднем сиденье автомобиля и чётко назвав адрес больницы, он отправился в путь. Всю дорогу Чарльз думал о том, что же нового скажет врач на этот раз.       Дорога заняла немного времени: вечерний город был свободен от пробок, и вскоре машина остановилась у знакомого здания городской больницы.       Выйдя у главного входа, Чарльз направился внутрь. Проходя мимо турникетов, он заметил привычный короткий кивок охранника — тот уже давно знал его в лицо и не стал расспрашивать о цели визита.       Несмотря на то что больницу убирали по несколько раз в день и повсюду витал запах хлорки и стерильности, Чарльз с самого первого визита стал остро чувствовать другой запах — тот, от которого никуда не убежишь. Запах жизни и смерти. Запах надежды для одних и безысходности для других. Когда одному удаётся выбраться из цепких лап смерти, а другого она уже схватила в свои крепкие объятия и утянула за собой навсегда. Увидев однажды чью-то смерть так близко, никогда не сможешь стать прежним. Чарльз не просто был уверен в этом — он знал это наверняка.       Отгоняя в очередной раз мрачные мысли, он направился к лестнице. Лифт ждать не хотелось — слишком много чужих историй он хранил в своих зеркальных стенах. Поднявшись на третий этаж по гулким ступенькам, Чарльз с облегчением отметил, что людей в коридоре почти нет: рабочий день близился к концу, приёмные часы заканчивались. Это его значительно радовало — он не любил сталкиваться с чужими взглядами, полными боли или надежды.       Подойдя к нужной двери кабинета, он на мгновение замер перед тем, как постучать и войти внутрь.

***

      — Здравствуй, Хэнк, — аккуратно закрыв за собой дверь, Чарльз медленно опустился в кресло перед столом. В кабинете пахло бумагами, кофе и чем-то неуловимо медицинским — этот запах всегда вызывал у него лёгкое напряжение.       Хэнк Маккой, оторвавшись от своих записей, снял очки и положил их на край стола, рядом с аккуратной стопкой папок. Он внимательно посмотрел на друга, и в его взгляде читалась смесь профессиональной озабоченности и искренней человеческой тревоги.       — Как ты, Чарльз? — голос Хэнка звучал мягко, но в нём проскальзывали нотки усталости. Он знал, что ответ будет предсказуемым.       — Всё как обычно, ничего нового, — Чарльз попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Только вот головная боль становится сильнее. Она мешает думать… мешает просто существовать.       Словно в подтверждение его слов, невидимый обруч сжал виски с новой силой. Чарльз невольно поморщился и прикрыл глаза на мгновение, борясь с приступом тошноты. Боль была не просто фоном, она стала частью его самого, навязчивым спутником.       — Я и так знал, что она с тобой всё время, — Хэнк вздохнул, возвращаясь к привычной роли врача. Он обошёл стол и сел напротив, скрестив руки на груди. — Но я смотрю, она стала ещё больше? — Чарльз лишь молча кивнул, не желая тратить силы на слова.       — Тогда всё как обычно, — решительно заключил Хэнк. — Повторим обследование, проверим кровь и проведём необходимые исследования. Нужно выяснить, почему твоё состояние ухудшается. Мы не можем просто сидеть и смотреть.       — Вряд ли вы сможете там что-то новое найти, — Чарльз слегка усмехнулся, и в этой усмешке слышалась горечь многолетнего опыта. Он понимал бесплодность этих попыток, но спорить не было сил. Подняв взгляд на Хэнка, он заметил глубокую складку между его бровями. Если тот продолжит так хмуриться, брови грозили слиться в одну сплошную линию. — Хорошо. Я приду завтра утром.       — Вот и отлично. Ты пока иди, а у меня ещё есть работа, — Хэнк снова надел очки и демонстративно углубился в бумаги на столе, давая понять, что приём окончен. Чарльз не стал его больше беспокоить. Он поднялся с кресла и тихо покинул кабинет.       Покинув стерильную прохладу врачебного кабинета, Чарльз тяжело вздохнул. В последнее время головная боль была настолько невыносимой, что не давала привести мысли в порядок. Она пульсировала в такт шагам, превращая мир в размытое пятно.       Спасался он только одним способом — чашечкой крепкого кофе. Это был его личный ритуал.       Возле выхода стоял небольшой кофейный киоск. Стеклянная витрина уже запотела изнутри, а бариста начал протирать кофемашину — заведение собиралось закрываться.       — Добрый вечер, дайте американо без сахара, пожалуйста, — голос Чарльза прозвучал глухо даже для него самого.       — Подождите минутку, позову вас, когда будет готово, — отозвался парень за стойкой, не поднимая глаз.       Присев на ближайшую скамью у стены, Чарльз прикрыл глаза ладонью, пытаясь отгородиться от яркого света ламп в холле. Он старался не обращать внимания на пульсирующую боль в затылке, но выходило плохо. Последние два месяца она стала ещё более интенсивной, острой иглой пронзая сознание при любой попытке сосредоточиться.       Рядом вдруг кто-то сел на скамью. Сиденье слегка продавилось под весом нового человека. Чарльз едва обратил на это внимание, полностью поглощённый борьбой с собственным организмом.       — Как вы? — голос незнакомого мужчины прозвучал неожиданно мягко и низко. В нём слышалось не праздное любопытство, а искреннее беспокойство.       Медленно убрав руку от лица, Чарльз открыл глаза и посмотрел на собеседника. Перед ним сидел красивый мужчина: длинные ресницы отбрасывали тень на щёки, прикрывая удивительные голубые глаза; аккуратный нос и губы изогнулись в мягкой, понимающей улыбке.       — Всё в порядке… просто болит голова, — суховато ответил Чарльз и смущённо отвёл взгляд в сторону выхода.       — Знаете, всё-таки не стоит так злоупотреблять кофе, — заметил незнакомец спокойным тоном профессионала.       «Откуда ему известно столько обо мне?» — эта мысль кольнула сознание Чарльза острой иглой тревоги.       — С чего вы так решили? — вновь вернув взгляд к мужчине, он начал смотреть тому прямо в глаза, пытаясь прочесть в них ответ на свой невысказанный вопрос.       — Я вас здесь довольно часто вижу по вечерам после визита к доктору Маккою. И вы ещё никогда отсюда не уходили без кофе в руках.       «Откуда этот мужчина знает?» — Чарльз почувствовал себя уязвимым под этим пристальным взглядом.       — Извините… кажется, я напугал вас, — мужчина улыбнулся шире. — Меня зовут Эрик Леншерр. Я работаю в этой больнице.       Он протянул руку для рукопожатия уверенным жестом человека, привыкшего к контакту с людьми. Отвечать ему явно не спешили.       — Чарльз Ксавьер… — помедлив несколько секунд, он всё-таки вложил свою ладонь в руку Эрика. Рукопожатие оказалось крепким и тёплым.       — Да… я знаю вас, — Эрик не отпускал его руку чуть дольше положенного этикетом времени. И вновь удивлённый взгляд Чарльза упёрся в его лицо. — Мне Хэнк про вас рассказывал… часто рассказывал.       «Фух… Теперь хоть от сердца отлегло. А то какой-то странный мужчина показался поначалу чуть ли не преследователем.»       Настроения и желания разговаривать с кем-либо не было совершенно. Поэтому Чарльз опять прикрыл глаза и откинул голову на стену позади себя, как бы показывая всем своим видом: «Разговор окончен». Но его собеседник так не считал.       — И всё-таки я рекомендую вам не налегать так на кофе: кофеин может лишь усилить головную боль за счёт сужения сосудов или вызвать привыкание к обезболивающим эффектам кофеина с последующим усилением боли при его отмене… Возможно, стоит попробовать обычное обезболивающее?       Краем уха Чарльз услышал какое-то шуршание с боку — звук пластиковой упаковки или фольги. Открыв глаза от любопытства, он увидел прямо перед собой на скамье бутылку воды и небольшую белую таблетку анальгетика.       В это же время мужчина уже поднялся и направился к киоску у стойки регистрации. Он забрал готовый стаканчик с кофе Чарльза и вернулся обратно лёгкой походкой атлета.       — В следующий раз я вас угощаю… когда вы придёте за советом по отказу от кофеина, — подняв стаканчик в знак прощания с лёгкой усмешкой на губах, Эрик ушёл в сторону лифтов, оставив Чарльза в полном недоумении сидеть с бутылкой воды и таблеткой в руке.       «Что это было?»

***

      Солнце давно село за горизонт, окутав весь город густой, бархатной темнотой. Небо, хоть и было лишено привычного звёздного сияния, всё равно выглядело завораживающе: тонкий серебристый полумесяц висел над крышами домов и мягко освещал верхушки деревьев, обещая тихую и безмятежную ночь. Воздух был прохладным и свежим, наполняя лёгкие чистотой после долгого дня, пропитанного городской суетой и шумом.       Прогулки по ночному городу стали для Чарльза своего рода ритуалом, способом убежать от навязчивых мыслей и немного привести в порядок внутренний хаос. В последнее время голова была переполнена заботами: работа, родители, друзья. Всё это смешивалось в один тугой клубок, который с каждым днём становилось всё сложнее распутать.       Кстати о друзьях. Чарльз машинально достал из кармана телефон, разблокировал экран и невольно прищурился от яркого света. На дисплее высветилась дата — 8 октября. Сердце пропустило удар: это означало, что совсем скоро, буквально через пару дней, у его Хэнка день рождения. Как он мог так поздно об этом вспомнить? Ведь Хэнк всегда был рядом в самые трудные моменты, поддерживал и понимал без лишних слов. Чувство вины кольнуло изнутри. Нужно срочно придумать подарок — что-то по-настоящему стоящее, чтобы показать, насколько важна их дружба. Спрятав телефон обратно в карман пальто, Чарльз глубоко вздохнул и продолжил свой путь по пустынным улицам.       Однако мысли о подарке быстро уступили место другим, более тревожным размышлениям. Здоровье в последнее время подводило его значительно сильнее, чем обычно: слабость накатывала внезапно, голова кружилась. Но обременять этим близких не хотелось. Чарльз был уверен: никто из них всё равно не сможет по-настоящему понять его состояние. Ни раньше, ни сейчас.

***

      Открыв дверь в квартиру, он аккуратно прикрыл её за собой, стараясь не издать ни единого звука, чтобы не потревожить соседей, которые, скорее всего, уже отдыхали или давно спали. В прихожей царил привычный порядок: обувь стояла ровным рядком, ключи висели на своём крючке, а пальто и шарфы были аккуратно развешаны. Всё в его доме лежало на своих местах, создавая ощущение стабильности и уюта, за исключением кошки, которая вальяжно развалилась на диване в гостиной. Она даже не потрудилась поднять голову или приоткрыть глаза, лишь слегка дёрнула ухом.       Скинув с себя пальто и стряхнув с плеч усталость долгого дня, Чарльз аккуратно повесил его на вешалку у входа. Он направился прямиком в ванную комнату. Больше всего на свете ему хотелось сейчас встать под горячие струи воды и смыть с себя не только грязь и усталость, но и все мысли, что терзали его сознание. Он мечтал забыть всё. Всё, что он так отчаянно держал в себе, запирая на прочный замок глубоко внутри, не давая эмоциям выйти наружу. Всё то, от чего порой хотелось кричать в голос, до хрипоты, до боли в горле. Но горячая вода, капля за каплей стекающая по телу, словно обладала магической силой — она понемногу растворяла тяжесть дня, смывала напряжение, и на несколько мгновений казалось, что ничего плохого и не было.       Вытершись большим мягким полотенцем, ощущая приятное тепло и чистоту кожи, Чарльз лениво побрёл в спальню. Он натянул удобную домашнюю одежду — мягкие штаны и свободную футболку. Последние упрямые капли воды, которые из последних сил держались на кончиках его тёмных волос, срывались и падали на пол, оставляя крошечные мокрые следы. Выйдя из комнаты, он направился на кухню. Ему срочно требовался кофе — бодрящий, крепкий напиток, потому что эффект от выпитого ранее обезболивающего уже почти сошёл на нет, уступая место ноющей головной боли.       Но едва он ступил на прохладный пол кухни, как ощутил под ногами приятное тепло и мягкое прикосновение. Клео подняла свою мордочку и начала нежно тереться о его голую лодыжку, деликатно намекая хозяину, что её миска пуста и пора бы уже уделить внимание своей пушистой красавице.       — Ну что, царица моя, — с мягкой улыбкой прошептал Чарльз, наклоняясь и нежно поглаживая кошку по голове. Он залюбовался её блестящей чёрной шёрсткой, которая в свете кухонной лампы сияла всеми оттенками радуги. Кошачья шерсть казалась невероятно мягкой и шелковистой под его пальцами. Чёрные усики были аккуратно уложены вокруг очаровательной маленькой пасти с розовым носиком-пуговкой, образуя подобие загадочной улыбки.       Наполнив миску ароматным кормом и сменив воду в другой миске на свежую и прохладную, он вновь вернулся к своей кофеварке. Пока машина тихо урчала, готовя порцию бодрящего эспрессо, Чарльз поймал себя на мысли, что стал слишком часто злоупотреблять этим напитком. Однако вскоре память услужливо подбросила ему другой образ — Эрика. Как этот человек мог так бесцеремонно и нагло забрать у него кофе? Это было просто немыслимо.       Чтобы отвлечься Чарльз решил выйти на балкон. Он уселся за маленький круглый столик на одном из удобных плетёных кресел и уставился вдаль. Его взгляд скользил по спящим крышам домов и тёмным силуэтам деревьев. Тихий ночной город медленно погружался в глубокий сон. Этот мир был столь прекрасен в своей ночной тишине и загадочен одновременно, что сознание Чарльза постепенно расслаблялось, позволяя телу наконец-то отдохнуть от дневных забот и тревог.       Закрыв глаза, он вслушался в приглушённые звуки города: далёкий гул редких машин, чьи-то негромкие голоса поздних прохожих. Он ощущал себя крошечной частью огромного живого организма мегаполиса, который продолжал пульсировать энергией даже под покровом ночи. Но вот звуки стали затихать один за другим, оставляя лишь тихий шелест листьев старых клёнов у дома да едва уловимый шум ветра, игравшего с занавесками.       Когда кофе в чашке закончился, оставив лишь маленькую горку густой тёмной гущи на дне фарфоровой чашечки, Чарльз решил вернуться домой. Он знал о предупреждениях врачей о недопустимости сочетания кофеина и медикаментов. Но другого выхода не оставалось — боль возвращалась. Приняв очередную порцию горьких таблеток и запив их стаканом холодной воды, он вернулся в спальню.       Он лёг в кровать рядом с Клео. Она тут же свернулась тёплым уютным клубочком у него под боком. Чарльз продолжал машинально гладить нежную шёлковую шерсть животного кончиками пальцев. Это монотонное движение успокаивало расшатанные нервы лучше любого лекарства. Постепенно его дыхание стало ровным и глубоким, тело расслабилось окончательно, и он погрузился в глубокий сон, убаюканный тихим мурчанием кошки и тишиной спящего города.

***

      Следующее утро встретило Чарльза не ласковым рассветом, а безжалостным, ярким солнечным лучом, который, казалось, проникал сквозь веки даже с закрытыми глазами. Он лежал, не желая открывать глаза и возвращаться в реальность. Сон оказался беспокойным, прерывистым, сотканным из обрывков тревожных сновидений и навязчивого, липкого чувства тревоги, природу которого он не мог понять. Голова неприятно ныла, словно в висках кто-то методично вбивал маленькие гвоздики, усиливая и без того отвратительное самочувствие.       Потянувшись всем телом в попытке сбросить оцепенение, он попытался встать. Однако мышцы отозвались резкими, протестующими болевыми импульсами, будто каждая клеточка его тела была натянута как струна. Сделав над собой усилие, он всё же добрался до ванной комнаты. Сполоснув лицо ледяной водой из-под крана, он надеялся, что это простое действие хоть немного прояснит сознание и облегчит пульсирующую головную боль. Но вода принесла лишь секундное облегчение.       Приготовления к выходу заняли гораздо больше времени, чем хотелось бы. Каждое движение — от чистки зубов до завязывания шнурков на ботинках — требовало концентрации и усилий. Время неумолимо поджимало, стрелки часов словно сошли с ума и бежали вперёд с удвоенной скоростью. Ему пришлось торопливо собрать вещи в сумку, почти не глядя бросить пару щепоток корма в миску Клео, которая с укором смотрела на его суету, и пулей выскочить из квартиры.       Холодный утренний воздух немного взбодрил его на мгновение. Машина уже ожидала его. Дорога до больницы заняла чуть меньше времени, чем обычно — возможно, благодаря удаче или отсутствию пробок на второстепенных улицах — но всё равно оказалась утомительной.       Войдя в здание клиники, Чарльз сразу же ощутил знакомую до боли атмосферу: специфическую смесь медицинских запахов — антисептика, лекарств и чего-то неуловимо стерильного — смешанную с приглушённым гулом десятков голосов пациентов и их родственников, ожидающих приёма врача. Он направился к лестнице, решив не ждать лифт. Поднимаясь по ступенькам, он вдруг почувствовал странную слабость. Ноги стали какими-то ватными, чужими, отчего идти стало тяжело и неуверенно. Перед глазами начало медленно плыть, контуры стен и перил расплывались, теряя чёткость.       Сознание понемногу ускользало, словно песок сквозь пальцы. Мир вокруг сузился до одной точки. Последнее, что он успел осознать сквозь туманящуюся пелену — это как чьи-то крепкие, уверенные руки успели подхватить его под плечи и талию за мгновение до того, как его тело обмякло и начало безвольно оседать на холодный, выложенный плиткой пол больницы.

***

      Голова нещадно трещала, словно внутри черепной коробки кто-то методично бил, не давая отключиться и провалиться в спасительное забытьё. Глаза открывались с трудом, склеенные веки сопротивлялись, а реальность складывалась в единую картину медленно, словно разрозненные фрагменты пазла, которые никак не хотели соединяться. Он был в своей комнате — это он осознал сразу, как только мутный взгляд сфокусировался на знакомых обоях. Но что-то было не так. Воздух казался другим — более пыльным, пропитанным запахом старой мебели и едва уловимым ароматом маминых духов, которые она перестала использовать много лет назад.       Резко сев на кровати, Чарльз судорожно втянул воздух и начал осматриваться по сторонам. Сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью, отдаваясь гулким эхом в ушах.       — Нет, нет, нет… — прошептал он одними губами, чувствуя, как липкий холодок ползёт по спине.       Это была его комната, но не та, в которой он жил сейчас. Это была комната из далёкого подросткового прошлого, когда он ещё жил с родителями. На стене висели постеры с рок-группами, которых он давно перерос, на полке стояли книги из школьной программы, а на столе валялись детали от конструктора. Всё было таким реальным, таким осязаемым, что голова закружилась от нахлынувших воспоминаний.       Гром за окном прозвучал неожиданно и оглушительно, заставляя Чарльза вздрогнуть и замереть на месте. Он инстинктивно втянул голову в плечи.       «Только не это…» — только и успело пронестись в голове, прежде чем паника окончательно взяла верх.       Сорвавшись с места, Чарльз в доли секунды преодолел расстояние до двери и выскочил в коридор. Босые ноги коснулись холодного паркета, но он даже не заметил этого. Вниз по лестнице он летел, перепрыгивая через две ступеньки, рискуя оступиться и сломать шею. Дома стояла гробовая тишина, которую нарушали лишь редкие, мерные постукивания капель воды да далёкие раскаты грома.       Оказавшись на первом этаже, Чарльз замер на мгновение, прислушиваясь. Тишина давила на уши, казалась живой, враждебной. Медленными, неуверенными шагами он направился в сторону самой дальней комнаты в коридоре — спальни родителей. Он уже знал, что увидит там. Знал каждой клеткой своего тела, каждым отголоском памяти, но ноги сами несли его туда, словно их тянула невидимая сила.       Страх медленно трансформировался в тугой, болезненный комок где-то в районе солнечного сплетения, вытесняя кислород из груди и заставляя дышать короткими, рваными глотками. Пальцы дрожали так сильно, что он едва смог ухватиться за холодную металлическую ручку двери. Секунду помедлив, он медленно дёрнул её вниз.       Дверь со скрипом поддалась.       То, что он так отчаянно и давно пытался похоронить в самых тёмных уголках своей памяти, вновь вернулось.