𝘏𝘢𝘷𝘪𝘯𝘨 𝘣𝘳𝘰𝘬𝘦𝘯 𝘧𝘳𝘦𝘦 𝘧𝘳𝘰𝘮 𝘵𝘩𝘦 𝘱𝘶𝘱𝘱𝘦𝘵 𝘵𝘩𝘦𝘢𝘵𝘳𝘦

            День, когда Одасаку, весь взбудораженный, переступил порог белокаменного особняка, небрежно укрытого густой зеленью плюща, когда без задней мысли воспользовался своим даром для возмездия, не изгладится из памяти. Сакуноске не имел типичных для альф поведенческих привычек: среди властолюбивых и конкурирующих альф, — неотёсанных псов Портовой Мафии, — он держался достойно, словно равнодушный сюзерен среди балаганных шутов и плутов.. Однако нечто надломило венценосную презумпцию его чести. Перед Осаму воля человека, категорично отказывающегося от повышений и почестей среди опьянённых стремлением обладать и подчинять, будто пошатнулась. В момент, когда в его дрожащих руках ещё теплилась жизнь, Дазаю казалось, что он поистине поверил в Господа Бога, — сердце билось, как пойманная птица. В те минуты смысл своего существования юноша видел в спасении дорогого друга, быть может, единственного человека, способного его понять и смотреть в карие очи без ледяного презрения.. Организация Мимик, измождённые воины-патриоты, изгнанные из родных краёв, — та ещё головная боль для педантичного и расчётливого Босса Портовой Мафии. Сколько нервов они успели потрепать за свой короткий, но запоминающийся визит. Исполнитель Мори Огая часто задавался вопросом, стоило ли устранение этой группировки стольких жертв, убитых ни в чём не повинных сирот, в действительности ли результат оправдывает средства, идущие в разрез благонравию? Он того не понимал, но знал, что ни ему, ни Одасаку, который должен был стать принесённым на алтарь искупительным агнцем во благо Организации, не стоит возвращаться туда, где стены сочатся кровью несправедливости.       «— Почему я должен отпустить тебя?» — навязчивый рефрен грыз слух.             Сердце, не знавшее родительской ласки, материнской любви, непривычно ныло и готово было разорваться от одной только мысли, угнетающей и болезненной, что этот мужчина, «простой рабочий» покинул бы Дазая. Сакуноске мирился с ролью «мальчишки на побегушках», не взирая на его навыки наёмного убийцы и былую безупречность выполнения «кровавых» заказов, отчаянно желая дать детям-сиротам всё самое лучшее.. словно хотел загладить вину за тот межорганизационный конфликт, лишивший малышей родителей и счастливого, светлого детства.. Этакая характеристика делала его особенным, удивительным человеком, в янтарно-карих глазах Исполнителя. Да и многие дамы, посещающие бар «Люпин» в серебристом сумраке ночи и выбивающие искры чёрными лакированными каблуками при ходьбе, кокетливо улыбаясь, называли Оду импозантным и гадали, холост ли герой их внимания. Но как досадна оказия, — Сакуноске оставался равнодушным. Даже пьяный и разгорячённый, Осаму не стал бы спорить — слишком уж метким показался ему выпад обольстительных девиц!             Он зависел не столько от организации, сколько от своего господина — Мори Огая. Будучи на мощных блокаторах, Осаму смог стать одним из выдающихся Исполнителей Портовой Мафии, особо выдрессированным псом Господина Огая, порой забавляя его попытками выбить из хозяйских рук поводок. Слово его сюзерена было законом, даже когда закон этот шёл вразрез с совестью. Хотя фармакологически избавиться от восприимчивости омеги к феромонам противоположного пола, у некогда военного врача-виртуоза не вышло. И всякий раз, когда Одасаку был на ногах весь день, к вечеру в их излюбленном месте встрече Дазай чутко улавливал нотки его аромата. Основу амбре, присущего людям с сильным вторичным полом, составляли мятно-цитрусовые оттенки (в духе зеленого кардамона) и яркие, живые пряные ноты. Эту свежую пирамиду смягчала и округляла “вкусная” ванильная сладость с нюансами жареного каштана, на фоне которых угадывались дымок древесины, костёр и карамелизованная корочка. В то время, как феромоны Сакуноске источались как морская солоноватость серой амбры, так и горьковатые ноты цедры лайма, дополненные терпко-пряным аккордом ягод можжевельника.. Дазай, конечно, солгал бы (и будь он неладен), что его закадычный приятель-сомелье — не его типаж. Вот только румянец на щеках становился слишком очевиден даже под вуалью выпитого.             Столько важных слов кануло в тишину, сколько неловких касаний и жарких взглядов так и не стали смелостью. В редкие минуты, когда Осаму позволял себе осознать, что его, быть может, детская, наивная мечта о взаимной любви с альфой никогда не сбудется, он понимал: Портовая Мафия не приносит ему подлинного ощущения жизни. Он медленно сгорал в неведении, его улыбка давно стала меланхоличной, а привычное исполнение приказов утратило прежную хладнокровную безупречность убийцы.. Взгляд то и дело прикипал к болезненно-бледному лицу Оды, а под белизной потолка всё нудел — осточертевший до тошноты — монотонный гул бактерицидного рециркулятора. Изнутри кислородной маски на пластик оседала мутная пелена — его дыхание было почти неразличимо, пока аппаратура безостановочно вычерчивала на чёрных экранах каждый биохимический всплеск его тела.             Сейчас это обретало особую, пугающую значимость...       — Дазай-сан, Вам бы отдохнуть, — женский голос вошедшей медсестры прозвучал отчётливо, хотя и не громче выдоха. Её лицо — набор чётких линий, смягчённый лишь прозрачной оправой очков.       — Всё нормально, спасибо за беспокойство, — выговорил Дазай, ощущая, как пересохло в горле. Память невольно подбросила последний разговор с врачом, и его пальцы на постели чуть сильнее сжали руку Одасаку — но тут же смягчились, то и дело с ласковой заботой поглаживая её тыльную сторону.             Девушка с бережностью поправила рукав призрачно-белого халата и встала у ножной спинки постели больного. Стерильно-белые складки униформы казались проглаженными до жестокости. Она хорошо помнит тот день, когда молодой человек с золотисто-рыжими волосами и землистым оттенком кожи поступил в их отделение в терминальном состоянии.. Не может вытравить из памяти и то, как был охвачен животным, безотчётным ужасом, сопровождающий высокий юноша с перебинтованными руками, чей длинный плащ послужил материалом для фиксации сквозного ранения подмышечной артерии. Незнакомец, вскоре открывший своё имя — Дазай Осаму, — владел навыками оказания первой помощи, что не могло не усладить слух и взор хирургам и анестезиологам-реаниматологам, каким ещё предстояло резать тело, покрытое сетью грубых, рваных шрамов. Что до парня с орехово-каштановыми кудрями — он, без сомнения, принадлежал к омегам. Сломленный душевным потрясением, он утратил контроль над собственными феромонами, и даже беты-медсёстры улавливали его запах: терпкий, горьковато-сладкий — марокканский апельсин, сухофрукты и чёрный кофе.             Медсестра не осмелилась спросить, кто они друг другу. Однако она была абсолютно уверена: мужчине, чей лист диагнозов пестрел шифрами R57.1 и S41.1, не грозит оказаться отрезанным от своих — та участь, что постигает многих по ту сторону больничных стен. Работа среди людей закаляет, впрочем милосердие у медицинского персонала не отнимает.. А спустя пару вечеров, полных тишины, эта кропотливая девушка — ей и не пришлось задавать вопросы, чтобы понять — разглядела за апатичным лицом того юноши нечто иное. Молчаливую и меланхоличную влюблённость. Накатывающее волнение уже не пряталось за его безучастной маской. Кто не владеет собой — становится рабом своих страхов. А по глазам, без лишних слов, можно прочесть всё, что так тщательно пытаются спрятать. Такова людская сущность. От чего бегут? От кого прячут себя?       — Я работаю в реанимации не так давно, но могу Вас заверить: доминантные альфы переносят геморрагический шок лучше других. — Она бросила неоднозначный взгляд на сидящего парня с измождённым лицом и продолжила: — При такой кровопотере Вы должны понимать: даже если всё обойдётся и Ода-сан выйдет из комы, возможности его будут ограничены. Слабость, онемение в руке. Анемия. Потребуется наблюдение сосудистого хирурга и ЛФК. Дайте ему время. Он встанет на ноги, но не ждите, что он будет таким же, как до травмы.

***

            Пейзаж больничной палаты расцветился в одно утро: художник пролил за окном свои краски. Деревья зашелестели огненным златом, в форточки ворвалось флейтовое пение птиц — всё вокруг сулило наступление Красавицы Осени, холодной, но не менее Лета, прекрасной поры, когда сердце бьётся в тревоге и нежности. Зелень дерева преобразовывалась в багряную, а затем в охру и медь — словно кто-то невидимый поджигал листву изнутри — медленно, с наслаждением, от края к центру. Жара знойного июльского солнца, плодоносного августа на задворках мельтешила игривым бабьим летом. В это время дети садятся за парты, а работа начинает закипать — сперва тихо, пузырьками, а потом всё быстрее, неистовее, как вода в кастрюле, забытой на сильном огне.             Несмотря на то, что у палатных медсестёр прибавилось бумажной работы, а поступления по скорой участились, особенно в ночи, в сизом сумраке, подёрнутом молочной пеленой, реанимация по-прежнему оставалась тем отделением, где смерть встречают в «стерильной» и вязкой тишине. Здесь нет горестных отголосков плача, нет и смеха, отскакивающего от стен эхом. Реанимация — обитель людей, оторванных от земного бытия, но всё ещё далёких от небес.. промежуточное состояние сродни опьянению, если не гипоксии головного мозга. Какая разница, когда аппарат дышит за тебя? Создавая давление, он перегоняет в дыхательные пути кислородную смесь, которая, как и любой допинг, сначала опьяняет, убеждая тело, что всё в порядке, но не даёт исцеления — лишь отсрочку. И тогда возникает вопрос: зачем вообще этот воздух, если он не спасает, а лишь удлиняет агонию, позволяя сердцу биться там, где человек уже кончился? Зачем тогда этот газ? Затем же, зачем сон без сновидений: чтобы сердце не остановилось раньше, чем человек успеет решить, хочет ли он просыпаться. Затем же, зачем любой опиоидный анальгетик — чтобы на несколько мгновений забыть, что ты уже мёртв. Он не нужен ни для жизни, ни для смерти. Такие препараты созданы только для замедления угасания жизни — чтобы успеть договорить, попрощаться или просто замереть в тишине, понимая, что дышишь уже не ты..             С приходом осени, с первым густым кисельным туманом, у Дазая появились проблемы со вторичным полом — точнее, с его подавлением. Блокаторы, устраняющие циклы и овуляцию (а значит, и детородный потенциал омеги), были под учётом, просто так их не купить. Но Мори Огай, как военно-полевой хирург, имел право распоряжаться препаратами групп «А» и «Б», руководствуясь лишь собственной компетенцией — без надзора спецслужб, в отличие от других врачей его уровня. Это было одним из условий, благодаря которым Осаму Дазай — омега, попавший в Портовую Мафию одному Богу известно как, — оставался в безопасности и не подвергался нападкам коллег-альф. Чего не скажешь об омегах из трущоб, чьё существование кошмарит сознание любого, кто хотел бы «жить», а не просто «существовать». Хотя… первые два года молодой Исполнитель выказывал свои амбиции в постели порывистого, но надёжного напарника — альфы Чуи Накахары, который приобрёл авторитет в глазах Чёрных Ящериц и покровительство Босса быстро, с особой талантливостью.             Те препараты, какими юношу пичкал Мори, стали врать. Накопительный эффект кончился — три месяца пустоты, и вот течка пришла, как обещание ада, как Смерть, давшая тяжелобольному фору, сладко смакуя грядущий триумф победы. Возвращаться к организацию? К злостному тюремщику его души, пленителю его рассудка? Никогда. Да, Глава улыбался — нежно, почти влюбленно и чуждо его натуре. Да, «молодец, Дазай-кун» звучало как пробка от дорогого выдержанного вина — из той самой коллекции, которая неуклонно редела всякий раз, когда Чуя желал побеседовать с хирургом их судеб. Сущий мрак. Но это была та же самая клетка, золотая, да только голодно в ней. Болезненный, раздающийся резью, но привычный для каждой омеги период не стоил того, чтобы возвращаться в театр теней и нитей — в унизительное безволие. Скрученный ноющими болями по всей площади гипогастриы, Дазай не мог больше ездить к Одасаку. А у того — через несколько недель день рождения. Двадцать шестое октября. В реанимации. Осаму горестно сознавать, что его драгоценный друг встретит свой день в больничной палате, под монотонный гул рециркулятора, а не в их любимом заведении «Люпин» в цвете хрустальных бутыль и медоносной свете настенных ламп, не там, где они когда-то позволяли себе редкие, почти крамольные улыбки..             Каждое утро он заново собирал себя по частям — медленно, не потому что хотел, а потому что иначе не получалось. Словно его тело давно забыло, что такое целостность, и каждое новое утро начиналось с одного и того же вопроса: «Ты ещё здесь?». Усилившийся запах — душащий, кричащий о необходимости альфы, подчинения, оплодотворения — юноша старался заглушить пахучими пластырями с обезболивающим. Когда не было сил терпеть утроившиеся спазмы и обильную потливость, сжигающий изнутри огонь и неутолимую ничем жажду, безостановочные реки естественной смазки. Когда оставалось только сжиматься в комок и ждать, когда боль отпустит. Но она не отпускала..             Посчитай до ста, до двухсот, до бесконечности..             Она только меняла форму — то скручивала внутренности, то давила на грудь, то вдруг отступала на несколько минут, даря ложную надежду, чтобы вернуться с новой силой.. будто что-то наказывало его физически за отказ от своей сущности и «предназначения».             В такие минуты Дазай почти ненавидел своё тело. Почти — потому что ненависть требовала сил, которых у него не оставалось.

***

      «— Кажется, осень в этом году холоднее», — подумал Осаму и поёжился в своём кофейном пальто. Удивительно, но после течки — независимо от того, пережил ли её омега в одиночестве или с партнёром — он становится почти болезненно чувствителен к переменам погоды. Физиология неумолима: после течки природа требует зачатия и гнездования. Однако Дазай оставался верен своим принципам. По крайней мере, он так считал в те минуты, когда не думал о влечении к Одасаку. В те минуты, когда сама мысль о коротком поцелуе заставляла его стыдливо сжиматься.             Золотистый октябрь вот-вот вступит в силу, а сентябрь с его прощальным летним теплом отступает до следующего года. Асфальт украшен лужицами, и по их кристально-прозрачной глади танцуют златотканые, алые и бурые листья-лодочки. Ввысь устремляется оживлённый шёпот деревьев, избавившихся от листвы, — как человек отрекается от прошлого перед венцом планов и мечты в торжественный миг коронации своей силы воли.             Вдруг в кармане завибрировал сотовый. Осаму неохотно вытащил перебинтованную бледную кисть и дрожащими пальцами ткнул по экрану, поднося телефон к уху. Он был готов проклинать того, кто решил ему набрать в такой неподходящий момент — когда руки следует держать в карманах, — пока не увидел на экране высветившееся имя палатной медсестры. Той самой, из отделения, где он, накануне губительного ассамблеи течки и общего озноба, оставил Сакуноске.             Сердце забилось где-то у горла.             В динамике зазвучал взволнованный голос девушки, и бывший Исполнитель, в душе всё ещё детектив, мгновенно воспроизвёл в памяти выразительные черты её лица. Привычка блестяще запоминать людей… будь она не ладна.       — Дазай-сан, Ода Сакуноске очнулся. Состояние стабильное.             И в то же мгновение стало тепло на душе. Зябкость худющего тела отступила на задний план, а лицо расплылось в улыбке. Безусловно очаровательной — ведь красивым людям улыбка к лицу. Не зря же Осаму ещё в Мафии ловил на себе заинтересованные взгляды альф-коллег. Да и на улице тоже. И пусть пальто великовато — харизму не скрыть. И пусть руки дрожат — улыбка говорит громче, чем любая похвала. Сегодня Ода очнулся. А значит, осень не так уж и холодна. Выходит, завтра будет новый день. И в этом дне уже не было места старому страху — только тихая, почти робкая надежда, что всё ещё может сложиться. Не так, как он мечтал. Но — по-настоящему.