𝘏𝘢𝘷𝘪𝘯𝘨 𝘣𝘳𝘰𝘬𝘦𝘯 𝘧𝘳𝘦𝘦 𝘧𝘳𝘰𝘮 𝘵𝘩𝘦 𝘱𝘶𝘱𝘱𝘦𝘵 𝘵𝘩𝘦𝘢𝘵𝘳𝘦

            Врач вышел, оставив после себя звенящую тишину, резкий запах антисептического раствора на плотной ткани халата.. Кажется, Сакуноске не был предрасположен к разговору, выяснению отношений и потому Осаму нервно подал ему в руки только что купленную книгу, и — мир за окном перестал существовать. Стоило Одасаку раскрыть книгу, как взор омеги жадно прилип к его лицу, чтобы улавливать любые изменения в его настроении, понимать чувства альфы без слов. Парень мог сидеть так часами, рядом с любимым мужчиной — и сидел бы вечность, если бы позволили! Это было красиво. До щемящей, мучительной эстетики.             Длинные пальцы любовно заскользили между белёнными страницами, взгляд жадно и охотно, точно впитывающая губка, поедал каждую фразу, каждую мысль, что хотел донести Автор. Время вокруг остановилось, — в белоснежной комнате остались только он и эта книга. И Осаму, невольный свидетель этого священнодействия. В разные столетия люди сравнивали чтение с ниспосланным даром для исповедания их грешных душ, для отработки страшной первородной кармы, исполненной первыми из людского племени.. И ныне «Безупречный» стал воплощением божественного, всепоглощающего дара. Ода еле заметно дышал, — так его поглощало повествование, литературные выражения, афоризмы! О, как же могуч разум человека! Способный синтезировать самые разные, незатейливые, но глубокие побуждения, собирать знания по крупицам, чтобы потом родить из них истину. Порой сидишь с раскрытой книгу и думаешь, думаешь... Как Автор мог быть рождён столь гениальным Творцом круговорота событий, Судьёй судеб тех, кого родил из своих мыслей, своих принципов и различных образов, встреченных в обыденном мире. Осаму смотрел на то, как Одасаку чуть хмурит брови, встретив особенно острую фразу. Как его шероховатые губы беззвучно повторяют понравившееся слово, запомнившийся слог, пробуя его на вкус.. Сердце омеги сжималось до сладкой боли.       «— Только бы это длилось сутками напролет. Одасаку, пожалуйста, не покидай меня», — пронеслось в голове, но он тут же задушил мимолётную текучую полноводной быстрой рекой мысль, наскоро спрятал под привычной маской лёгкой рассеянности.             Однако за эстетическим трепетом ворочался спастический страх, хуже кинжальной боль, резче хирургической иглы, латающей рассечённую рану, прочнее обычной шёлковой нитки для шитья. Врачебный бланк с подписью Оды лежал на краю постели, и стоило Осаму опустить взгляд на эту проклятую бумагу, как всё животрепещущее восхищение мигом отравлялось горечью. Зачем он согласился? Почему — туда, в эти безнадёжные стены? Ведь здоровье шло на поправку, ведь он уже дышал сам, ведь он читал, чёрт возьми, с таким живым интересом! Разве умирающие так вгрызаются в литературу? Вряд ли.             Осаму неловко повёл плечом и, не выдержав, произнёс — нарочито легкомысленно, но предательски сипло:       — Одасаку… ты так увлёкся, будто завтра экзамен по мировой классике. А я вот всё думаю… зачем ты подписал тот перевод? В паллиативное. — Он надтреснуто улыбнулся, почувствовав, как едва различимо, однако заметно дрогнули уголки губ, но стараясь превратить вопрос в необязательную болтовню. Получилось жалко.       «— Я положил слишком много себя..», — добавил про себя. Потому что в этом мире не было ничего более ценного, чем этот тихий альфа, способный растворяться в книге с такой самозабвенной красотой. И если судьба решит забрать его, Осаму останется лишь пустая оболочка, перемотанная бинтами, без надежды, без смысла, без своего человека.             Одасаку медленно оторвал взгляд от страницы и поднял глаза на Дазая.       — Ты спрашиваешь, почему я согласился на перевод, — произносит он наконец ровным, лишённым всякого пафоса тоном. — Врач объяснил, что это стандартная процедура. Сказал, что мои показатели пока нестабильны. Я не врач, Дазай. Я не могу спорить с теми, кто разбирается лучше.             Дазай слушал, не перебивая. Внимательно, даже слишком. Его пальцы, лежавшие поверх выгляженного без складок одеяла, дрогнули — всего на секунду, но Ода непроизвольно заметил это. Мужчина всегда застаёт изменения в поведении омеги, вне зависимости от того, хотел этого или нет.       — Значит, просто подчинился? — голос омеги был тихим, почти безразличным, но внутри всё сжималось. — Взял и подписал? Не спросил меня?       — А ты бы что сказал? — Ода приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти насмешливое.       — Я бы сказал… — Дазай замолчал. Отвёл взгляд. Посмотрел на капельницу, на монитор, на стерильную белизну стен. — Я бы сказал, что паллиативное звучит как приговор. Как будто тебя уже списали. Как будто… — он не договорил.       — Как будто меня хоронить собрались? — закончил за него Ода.             Дазай кивнул, всё ещё не глядя на него. Во рту будто всё пересохло.       — Но я не умер, — тихо сказал Ода. — И не собираюсь. — Он отложил книгу, прикрыл глаза и добавил уже почти шёпотом: — Просто… дайте мне время. И не надо за меня бояться. Это моя работа — выздоравливать. Твоя — быть рядом. Хорошо?             Дазай не ответил. Он только сильнее сжал край простыни, боясь, что если отпустит — его руки потянутся к Сакуноске, обнимут «не как друга», сломают эту хрупкую, но безопасную в своей мере дистанцию. А что, если Одасаку, его пассия, отстранится? Если посмотрит с тем холодным недоумением, от которого хочется провалиться сквозь землю? Что, если Дазай переступит эту невидимую черту, а Ода просто встанет и уйдёт — или, хуже того, останется, но станет чужим, колким? Дазай Осаму боялся не скребущейся боли: его первый раз с Чуей Накахарой приобрёл кровавый оттенок, как в ту ночь, когда их внутренние биоритмы слились в один — пульсирующий, лихорадочный, а одежда оказалась непростительно запачкана; постоянные пытки со стороны Мори Огая выработали иммунитет к боли, а тяжёлые физические и моральные нагрузки в рамках исполнений приказов извратили психику тогдашнего мальчишки. Единственное, чего Дазай стал в действительности бояться так это то, что его истинное «я» — то, что он так долго прятал за бинтами, своей необузданностью и юношеским максимализмом, — окажется ненужным. Отвергнутым. Выброшенным, как старая, зачитанная книга, которую уже никто не откроет, ибо её порвали, а страницы разорвали.       — Хорошо, — выдохнул он наконец. И улыбнулся — той самой надтреснутой, жалкой улыбкой, которая говорила больше, чем любые слова.             Ода некоторое время молча смотрел на него, на дрожащие пальцы, вцепившиеся в край простыни, на эту улыбку, которая стоила ему таких усилий. А потом он медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку — и накрыл ладонь Дазая своей. Не сжал, не погладил. Просто положил сверху, ощущая, как под его пальцами бьётся чужой, слишком частый пульс. Ощущать чужой пульс под пальцами — это слишком интимно.. Это свойственно только живым: мёртвым всё равно, кто кого касается. Но Дазай сделался недвижим, точно дух покойника, застигнутый врасплох, будто окаменел, превратившись в собственную статую. Внутри всё оборвалось, точно оторвался тромб, тяжесть липко, неприятно разлилась по конечностям. В следующее мгновение Сакуноске наверняка отстранится — эта мысль полоснула по нервам, как бритвенное лезвие. Взгляд его станет холодным, недоумённым. Или, что ещё хуже, — жалостливым. Альфа наконец поймёт, вынесет вердикт: Дазаю мало просто быть рядом, юноша хочет быть с ним. И тогда — отвернётся. Омега физически ощутил, как ожидание входило между рёбер — тонко, остро, безжалостно, как опытный убийца вроде вредных микробов, невидимых для глаза, не вооруженного никакой оптической линзой. Но следом пришла другая боль — вязкая, липкая, когда сердце уже знает, что отказ неизбежен, но всё равно цепляется за последнюю ниточку чуда..             Их глаза встретились — впечатались друг в друга, не разрывая контакта.. Осаму пленяла медная ржавчина с отливом спелого граната. Он знал: Одасаку не выносил лишних прикосновений. И то, что сейчас омега чувствовал его руку на своей коже, было чем-то из ряда вон выходящим — почти невероятным..             Конечно, Сакуноске мог бы солгать, и Дазай, и Анго не стали бы лезть в его личную жизнь, — пусть первый и жаждал романтического сближения. Даже расстался со своим напарником-альфой Чуей Накахарой, с которым его связывала неукоризненная комплементарность в работе и иступлённая, на грани безумства, страсть в постели.. То зародилось не просто совместимостью — это стало самой предопределённостью. И Дазай готов променять ещё сто раз многолетние отношения на один-единственный случай подержать любимого альфу за руку. Да и к тому же, пьяный Сакуноске — это совсем другой человек! Он становился молчаливым, изысканным в выборе алкоголя, хотя и небрежным в речах. К женщинам — даже самым очаровательным, сладко пахнущим — он не испытывал ни малейшей слабости и всячески избегал неторопливых «случайных» прикосновений с теми, кто не привлекал его душой. Впоследствии мужчине приходилось оправдываться перед красноречивыми лицами закадычных товарищей — омеги и беты — за свою холодность.       — Я так устал… Быть может, ты почитаешь мне? — В голосе мужчины звучала усталость, но в ней же теплилось что-то вроде предвкушения. Ему хотелось разбавить эту вязкую, стерильную обстановку.             Осаму, как всегда, был слишком падок на красивых рыжих мужчин. Единственное, на что он оказался способен, — смущённая улыбка. А его холодные пальцы уже скользили по твёрдому переплёту книги цвета заснеженного дворика.. Они были счастливы, каждый по-своему..

«Их любовь родилась из искры, тлела углём годы, а вспыхнула пожаром — когда один почти умер, а второй впервые испугался по-настоящему.»

            Дазай начал читать негромко, но чётко, точно нараспев, ощущая на языке каждый слог и каждую афоризму автора.. И замирание в груди — всякий раз, когда замечал, что Одасаку как-то лениво и сонно задерживается взглядом на его губах, будто.. они вот-вот лягут спать, быть может, в обнимку, однако обмениваются поцелуями, нежностями, как истинная пара. Это было подобно робкому, но искреннему приглашению на танец: молчаливому, осторожному, полному недосказанности, повисшей в воздухе хлопьями чарующих парфюмов и естественных феноменов. Или немому согласию на долгожданный поцелуй — тому, что не срывают с уст эгоцентрично и с толикой собственничества, а вымаливают тишиной. Слова щедрыми плодами лились с языка, падали в пропасть между мужчинами, разбиваясь о тяжкие груды хаотичных, точно составляющие элементы на молекулярном уровне, мыслей младшего, — тёплые, чуть хрипловатые, но он сам уже не понимал, о чём читает. Слишком громко стучало сердце. Слишком явственно он чувствовал на себе этот взгляд — сонный, ленивый, но отчего-то такой голодный.             Его длинные ресницы чуть подрагивали, но сам он был неподвижен — лишь грудь медленно поднималась и опускалась в такт чтению. И в этой мертвенной неподвижности сквозило такое откровенное ожидание, что Дазай едва не захлопнул книгу, не наклонился вперёд, не коснулся губами его губ — сухих, чуть шершавых, но таких желанных.. Не сейчас, — приказал он себе. Он болен. Он слаб. Это будет нечестно и грязно, чёрт возьми..             Омега сбился — это стало проигрышем здравого смысла взывающей сущности парня. Проглотил окончание предложения, небрежно скомкав, начал заново, чувствуя, как кончики пальцев немеют, а в груди разливается то самое замирание — тягучее, сладкое, почти болезненное. Что будет дальше? Речь текла, но теперь юноша слышал их будто со стороны.. Тихий шёпот собственного голоса, шорох страниц, редкие вздохи Оды — и капли в капельнице, отмеряющие время. Время, драгоценный ресурс, бесценный дар человеку, — оно тянулось смертельно долго и в то же время утекало сквозь пальцы человека в лихорадочном приступе, продавшего здравый смысл, сыграв в шахматы с самой любовью. Молодой человек не помнил, когда сделал первый ход в самозабвенние. Наверное, в тот самый миг, когда согласился остаться — не на час, не на ночь, а на все эти бесконечные дни в палате, где время текло иначеч замедленно, точно весь мир за окном заглох и стёрся с полотна талантливого Живописца Жизни. Второй ход — когда не ушёл после того, как Ода впервые зашевелился во сне, — бывший мафиози впервые испугался по-настоящему, с по щекам полились обжигающие ручьи. А третий… третий он делал сейчас, перебирая страницы книги цвета заснеженного дворика и чувствуя на себе чужой взгляд — ленивый, тёплый, от которого кружилась голова.             Слова кончились. Не потому, что парень дочитал до конца — он просто потерял нить повествования, безутешно утонул в чужом взгляде, который становился тяжелее, медленнее, почти осязаемым.. А потом Одасаку расслабился и ресницы сомкнулись. Грудь поднялась ровным, глубоким вдохом — и опустилась, затихая. Дазай замер, боясь дышать.. Первая мысль была чудовищной. Он ждал несколько долгих секунд — пока дыхание мужчины не стало ровным, пока напряжение не ушло с широких плеч, пока пальцы, лежавшие поверх одеяла, не разжались в полном, безотчётном доверии. Уснул..             Несколько секунд он просто сидел, глядя на расслабленное, беззащитное лицо Сакуноске — на губы, чуть приоткрытые во сне, на заставшие гипсом поцелуи Луны под глазами, которые даже отдых не мог стереть полностью.. Бывший мафиози всегда считал, что если человек уснул пред тобой — это высшая степень доверия, особая связь между людьми, что один человек доверяет себя в самый уязвимый момент другому, полагаясь исключительно на мораль и личный взгляд на рамки дозволенного. Но ныне... он спит. Он не увидит. Не оттолкнёт. Не скажет «нет».             Мысль была трусливой. Но любовь никогда не была честной. Это завсегдатая игра без правил, где ты либо осмеливаешься, либо проигрываешь навсегда и останешься в дураках.             Книга бесшумно легла на тумбочку. Дазай подвинулся ближе — так, что колено коснулось больничной койки, а лицо оказалось в нескольких сантиметрах от чужого. Ещё пару лет назад, Осаму никогда бы не сказал, что Одасаку красивый, — сексуален и чертовски горяч. Для него признать чью-то наружную привлекательность было сродни самоубийству, потому Накахара Чуя, ставший эталоном с недалёких времён их изаестности, как «двойного чёрного дуэта» претерпевал не одно на порядок изменение в поведении и настроении своего омеги, наглого мальчишки с извращённым идеями и странно мигающими очами при упоминании какого-нибудь необычного способа самоистязания, и по совместительству коллеги. Но сейчас омега уже не был той взбалмошной сучкой, которую хотелось убить за излишнюю небрежность и некоторую халатность в сторону выше стоящих лиц, у него напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения. Возможно, поэтому шатен до сих пор тут, в этой палате.. Но, находясь вблизи Сакуноске, он невольно почувствовал слабый, едва уловимый аромат его феромонов и этакая смесь любви несколько... изменилась. Его запах был резче и от него к Осаму выступили слёзы, непроизвольно. Точно молодой человек столкнулся с инфекционным аллергеном. Организм сыграл злую шутку и продемонстрировал наглядно, как организм омеги проходит этап злочастной сенсибилизации.. Тем не менее он не мог отказать себе в удовольствии понюхать рыжие волосы, слабо меркнущие под хладным светом ламп, будто по белоснежным подушкам россыпью раскинулись крупные грозди светло золотистого цитрина.             Он наклонился. Губы замерли в миллиметре от чужих — сухих, чуть шершавых, тёплых от дыхания. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая капельницу, заглушая мысли, заглушая всю трусость, которая копилась в нём годами. А потом он всё же коснулся — почти невесомо, робко, словно это был его первый поцелуй, будто он всё ещё чист. Как падает осенний лист на замерзшую землю — боязливо, обречённо и нежно.. Их первый поцелуй длился одно мгновение. Второе — омега уже отстранился, чувствуя, как горят щёки, как дрожат пальцы, как внутри разливается что-то огромное, горячее, тягучее.       — Сладких снов, — выдохнул он одними губами, не надеясь быть услышанным. — Я всегда буду рядом, Одасаку..             Ода не пошевелился. Только дыхание его на секунду сбилось — или почудилось?             Дазай не стал проверять. Он уткнулся в изгиб локтя в мягкости одеяла, прикрыл глаза и аккуратно, боясь поранить или повредить своего милого, положил ладонь поверх чужой руки — туда, где пульс бился ровно, спокойно, обещая, что завтра будет новый день. И что в этом новом дне, безусловно, счастливом для них двоих, он вновь станет надеяться. И, может быть, снова осмелится.. Но уже не столько на поцелуй, сколько...