𝘏𝘢𝘷𝘪𝘯𝘨 𝘣𝘳𝘰𝘬𝘦𝘯 𝘧𝘳𝘦𝘦 𝘧𝘳𝘰𝘮 𝘵𝘩𝘦 𝘱𝘶𝘱𝘱𝘦𝘵 𝘵𝘩𝘦𝘢𝘵𝘳𝘦

            Анго ушёл, быть может, навсегда, точно скрипучий раскат грома прокатился по палитре небесных красок в жаркое летнее утро, когда жара ещё не вступила в полную силу, но точно не уступит лучезарную синеву на час-два дождю. Дверь закрылась — не хлопнула, а мягко щёлкнула, отрезая его от их мира, сузившегося до размеров тоскливой палаты, где некогда юноша боялся, что перестанет биться сердце его драгоценного.. друга? Нет, любимого человека. Тишина в палате стала густой, вязкой — она оседала в лёгких прилипучим бронхиальным секретом. Дазай всё ещё сидел на краю кровати, сжимая руку Оды, и, кажется, не замечал ни этого хвата, ни того, как дрожат его пальцы. Так странно было то, как некогда виртуозный убийца — самый молодой исполнитель в истории Портовой Мафии, личный клинок Босса — поистине стал ценить эту быстротечную жизнь, считать пульс на лучевой артерии близкого человека и вслушиваться в каждый вдох, в каждый удар сердца, выполняемый с трудом.             Дазай готов был поклясться, что в те минуты поверил в Бога, — в того самого Бога, которому раньше не находилось места в его сердце. Он будет замаливать свои грехи, — за всех невинных, кого истерзал сам, за тех, кого пристрелили инструментами в роли беспринципных Чёрных Ящериц, эти парни были не многим лучше хищников в дикой природе. Потому что он испугался. Чертовски сильно. До тошноты, до дрожи в пальцах, до бессонных ночей у больничной койки.. Он испугался, что Ода умрёт в коме.             И Осаму не понимал: что стало бы для него бо́льшим горем? Что страшнее? Если бы Сакуноске умер там, после боя с Жидом — на холодном мраморе, с единственным сожалением, что не смог обеспечить детям — самим олицетворениям беззлобных ангелов — тот уровень жизни, который они заслужили безоговорочно. Или если бы мужчина умер в больнице в течение прошедших месяцев.. Здесь, в тёплой, стерильно-белой постели, уже не застав ни раннего утра, ни нежного тепла солнечных лучей, ни порывов игривого ветерка. Дазай знал: оба варианта — пытка. Но один из них — позволил бы надеяться. Хотя бы на чудо, почти сравнимое с тем, как маленькие дети ждут чуда в новогоднюю ночь с блеском в глазах и застывшей улыбкой предвкушения на устах. Хотя бы на то, что бы Одасаку открыл глаза, лишь бы он сказал хоть слово. А второй… второй не оставлял ничего, только пустоту, умертвляющую человеческое нутро, и ломающий кости озноб, как при лихорадке. И этот страх был ему незнаком. Осаму, привыкший играть со смертью, как кошка с мышью, привыкший смотреть в расширенные зрачки умирающих и чувствовать то, как хрупок сосуд человеческой жизни и то, как ему властно решить судьбу «цели», — теперь боялся. Не за себя, а за того, кто стал для него чем-то бо́льшим, чем просто сомелье или мужчина, разбирающийся в литературе и завсегда имеющий в кармане ручку и записную книжку размером не более ладони, — за того, чья смерть сделала бы его самого призраком — ещё при жизни.       — Ты был с ним жесток. — Это первое, что услышал Осаму спустя несколько месяцев безвыходного молчания. Он ощутил, как внутри кинжальной болью внедряется злость. На Оду? На Анго? Нет — на себя. За то, что позволил себе раскрыть то, что чувствовал уже давно.       — Я был учтив. Сплошной этикет. — отозвался омега. Голос его звучал ровно, почти безразлично, словно он всё ещё в Портовой Мафии. Сидит на очередной сделке с другой организацией или в кабинете Босса в пучине холода и жёсткой морали убиения в угоду его целям, где в неаккуратно забинтованные кисти, точно наручники, цепко вжались ледяные, но проворные пальцы, норовящие проникнуть глубже, гораздо глубже, чем мог бы позволить скальпель или изучение послойной анатомии на живом человеке. Туда Дазай не пускал никого, надёжно пряча свои мирские несбыточные мечты о любви и семейной жизни, о обретении смысла жизни и избежании порочного прошлого.       — Ты смотрел на него так, будто он украл что-то твоё, — Ода говорил медленно, с трудом подбирая слова, но каждое попадало в цель. — Хотя он ничего не брал. Он пришёл помочь.       — Что он хотел от тебя? — Дазай неспешно встал и пересел на стул возле больничной постели Сакуноске. Ему не хотелось говорить «Безупречному» о том, что нужно было бы оставить в черновиках ввиду какофонии хаотичных мыслей. Да и к тому же, в голове засела навязчивая мысль о том, что Сакагучи мог быть нечист на руку. Уже один раз обманул своих товарищей, — ничего не мешает ему сделать это снова.             Сакуноске с минуту смотрел на свою ладонь, — ту, которую Осаму всего несколько мгновений назад сжимал — слишком сильно, почти до боли. Он хорошо знал этого омегу. Тот несносный мальчишка из Портовой Мафии, с вечно приклеенной к лицу улыбкой отчаяния, исчез. Вместо него… вместо него был уставший юноша, чья привлекательность стала не кричащей, а вязкой, гипнотической — как глубокая вода в омуте. Карие глаза, под которыми залегли тени, смотрели теперь иначе: не дерзко, а пронзительно-устало. В них не было прежней демонстративной жажды смерти. Теперь в них читалось сожаление и какая-то тихая, почти принятая решимость жить. Возмужание принесло ему вес: Дазай казался тяжелее, чем раньше, хотя физически не набрал ни грамма. Даже его вечная привычка перебинтовывать тело — от запястий до плеч, от щиколоток до средней трети бедра — стала казаться не признаком психоза, а мрачной элегантностью. Он прятал свои шрамы, как прятал душу. И от этого хотелось заглянуть под бинты. И от этого хотелось спасать его. Или бежать от него без оглядки.             Одасаку прекрасно понимал чужие чувства. Но должен ли он был спросить напрямую — о чувствах друга? Он не знал. Просто не понимал, как подступиться к этому — к себе, к Дазаю, к той хрупкой тишине, которая повисла между ними после ухода Анго.. У мужчины и самого был неудачный опыт. Несколько «проб» отношений с омегами — все они заканчивались одинаково. Многие теряли голову от его внешности, от его образованности, от той спокойной силы, которая чувствовалась в каждом жесте. Но стоило им узнать, что он зарабатывает на жизнь заказными убийствами… они отрекались. От своих слов. От своих чувств. От него... Разве человек, отнявший жизнь, имеет право на любовь? Разве Ода — после всех тех «безупречных» преступлений — может вступить в брачные узы? Может создавать новую жизнь, когда столько жизней оборвал сам, своими руками? Он корил себя за тёмное прошлое. Корил — и не знал, как искупить. Может быть, именно поэтому он не спешил задавать вопросы.             Ода протянул парню документы — те самые, что принёс их бывший коллега.       — Он организовал установку статуй Дзидзо в память о детях, — тихо сказал альфа. Помолчал. Добавил, глядя куда-то в сторону: — Они заслужили. Хотя, знаешь…       — М? — Даже не вопрос, скорее — приглашение продолжать. Карие глаза, сонные, но внимательные, скользнули по лицу Оды: по сведённым к переносице бровям, по растрёпанным рыжеватым прядям волос.       — Я чувствую, что сделал неправильный выбор, — выдохнул он. — Когда решил забрать ребят. В тот самый день… я обрёк их. Потому что был связан с криминалом всю свою юность. Потому что думал, что смогу их защитить..             Взгляд омеги изменился. Стал нежнее, мягче — почти неузнаваемым. Будто… они истинные. Будто Осаму — единственное спасение для своего «Безупречного», любящий и самоотверженный супруг, который отдаст всё, что угодно, лишь бы поставить мужа на ноги. Того, чью метку он носил бы на шее как дань, как клеймо, как самую дорогую ношу.. Он понимал Сакуноске с полуслова. Без слов, точно их связала невидимая, но нервущаяся нить. Дазай вспомнил: когда-то ему попалось личное дело Одасаку. В Портовую Мафию он пришёл после того, как пробыл полтора года в сырой тюремной яме. Там красовались фотографии, где он, четырнадцатилетний мальчишка, уверенно держал в руках пистолет, ещё будучи заказным киллером. Был рождён мастером своего дела — убивать, истреблять, подчинять… И в тот момент на лице юного омеги расплылась улыбка. Не умиления — неподдельного интереса. Ему, тогда ещё младшему, захотелось проверить этого импозантного парня на деле. Увидеть его в действии, просчитать динамику его движений, почувствовать, как чужая способность рассыпается у него под пальцами — ох уж эта способность, которую так недолюбливали Чёрные Ящерицы! Он всегда любил исследовать подчинённых так — словно разбирал механизм, справлялся с головоломкой. Но Ода… Он стал единственным, чей механизм он так и не смог разобрать до конца — так появилась их связь, так они оказались вдвоём на дне стакана. И, кажется, больше никогда не захотел.       — Одасаку… ты сделал всё, что мог. — Парень взял его за руку — бережно, осторожно, будто держал в ладонях пойманный свет. Пальцы сомкнулись, и Дазай не спешил отпускать. Ему хотелось одного: встретиться глазами. С тем, кто стал главным выбором его совсем юного сердца. С тем, кто научил его, что любить — это не только брать, но и отдавать. И робко бояться, и преданно оставаться. Даже когда кажется, что сил больше нет. — И я уверен, что ты станешь хорошим отцом, прекрасным заботливым супругом, будь с тобой рядом подходящий человек.             Одасаку почувствовал, как в горле застыла двусмысленность — вязкой, липкой мокротой, которую не проглотить и не выкашлять. А потом почувствовал руки. Свои — чужие, слабые, ещё не верящие, что живут. А на них — прикосновение. Почти невесомое. До щемящей, почти запретной бережности. Шершавые, обветренные, но удивительно тёплые губы омеги скользнули по тыльной стороне ладони. Не поцелуй даже — касание. Молитва. И Ода вдруг понял: он не достоин этого. Простого человеческого тепла.

***

            Отделение реанимации изменилось. Оно стало встречать Осаму живее — потому что теперь он приходил туда, где его ждали. Где его голос, его запах, его дрожащие пальцы имели значение. Омега был предельно деликатен: он запоминал всё, что рассказывал Одасаку своим бархатистым, манящим голосом, от которого у парнишки перехватывало дыхание, а нижнее бельё предательски становилось влажным донельзя. Это незабываемое чувство было сродни экстазу — особенно когда ты влюблён и понимаешь, что объект твоего воздыхания, чутких явлений страсти ждёт именно тебя.. Всякий раз, стоило парню переступить порог палаты, его взгляд впивался в острые, выпирающие ключицы, в жилистые руки, в тонкие, слегка поджатые губы. «Безупречный» ждал его. От этого внутренности Дазая скручивало, а пальцы рук начинали мелко дрожать. И если бы не нынешнее положение Сакуноске — пациента, прикованного к постели, нуждающегося в контроле давления, пульса, каждого вздоха, — он бы понял. По одному только взгляду, слишком красноречивому для того, кто привык врать даже собственному отражению.. Мужчина бы прочитал всё: как этот взбалмошный шатен бежал к нему через весь город, пыльный и шумный хаос мирских забот, сбивая дыхание, как скрупулёзно подбирал книги в книжной лавке, которые Ода некогда упомянул в разговоре (и, чёрт возьми, запомнил названия с первого раза), как с бережностью сжимал их у груди, точно испытанную временем ценность, нетленное богатство, у клокочущего в груди сердца, и лихорадочно думал: «Только бы успеть. Только бы это всё было не зря».       — Ваше состояние требует наблюдения, поэтому мы переводим вас в паллиативное отделение. Так положено по регламенту. Вы не возражаете? — голос дежурного врача звучал буднично, даже устало. Осаму услышал эти слова, только что пройдя пост медсестры. Он, мрачнее белизны всего отделения, замер на пороге.             Одасаку выглядел заспанным и флегматичным до жути: его усталый, затуманенный медикаментами взор зацепился за бланки, которые бесстрастно подсунул лечащий врач, и он, не читая, безэмоционально выдохнул это страшное согласие:       — Да. — Прозвучало так, будто речь шла о чашке кофе, а не о билете в один конец. Будто он и не подумал, не захотел подумать, что это за отделение, где ему предстоит теперь находиться.             В груди Осаму что-то оборвалось.. Внутренний омега заметался в клетке рёбер, царапая горло немым криком. У Дазая не укладывалось в голове: Ода, его смысл жизни, тот, ради кого он готов меняться, едва выкарабкался из липкой тьмы комы, едва позволил теплу вернуться в свои пальцы, — а его уже намерены перевести в палаты, где смерть пациента не трагедия, а статистическая обыденность.. где сострадание персонала давно превратилось в монотонную, отлаженную работу, а само желание вылечить, вырвать из лап костлявой иссякает, как пересохший родник. У пациентов хосписа нет мотивации на выздоровление, нет надежды… только томительное ожидание. Преддверие смертной агонии..             Осаму хотел было взвиться, возразить, встрять в этот бессмысленный, лишённый всякой морали диалог врача и смертника, разорвать скрепляющую их бумагу в клочья, — однако… навязчивые мысли плясали перед ним хороводом. Кто он такой, чтобы указывать и решать? Всего лишь влюбленный омега, который и со своей-то жизнью разобраться не в силах. Игрушка в бинтах.. Губы побелели и сжались в мгновенно истончившуюся нить, сдерживая рвущийся наружу жалобный скулеж.             Это чудовищно несправедливо! Неужели ещё остался риск, что Сакуноске может… стоило лишь на секунду допустить мысль о необратимом, как желудок скрутило ледяным спазмом. Запах его феромонов, обычно заботливо приглушаемый блокаторами, на миг пробился горькой полынью отчаяния. О нет! Осаму не смел, не имел права допустить такого исхода. Он слишком отчаянно, до дрожи в пальцах, дорожил тем единственным человеком, на чьё лечение положил крупную сумму иен. На кону стояло нечто большее, чем деньги.. Там, за пеленой усталого равнодушия Оды, теплилась его единственная причина дышать. И он будет грызть этот мир зубами, но выцарапает своего альфу у злочастной судьбы..