Лабиринт сожжённых крыльев

      Ночная тьма, накрывшая город, казалась удушающей и тяжелой, но причина этого ощущалась вовсе не в капризах погоды. Дождь, завершившийся несколько часов назад, оставил после себя лишь влажную поверхность асфальта и тонкий, ускользающий запах озона — следствие нескончаемой борьбы элементов. Однако истинная тяжесть заключалась в окружающей тишине. Она была слишком абсолютной, слишком застыла в своей плотности, напоминая глухую преграду, словно кто-то намеренно заполнил пустое пространство ватой, заглушающей любые звуки. Кейго Таками, более известный как Ястреб, двигался пешком, несмотря на возможность подняться в воздух на крыльях, которые сейчас отзывались тупой болью. Они словно вопили о помощи, как и всё его тело — три бессонных ночи и три миссии подряд оставили неизгладимый след в его состоянии. А между тем комиссия и не думала предоставлять ему передышку, уперто повторяя одни и те же слова: «Ты лучший агент, Кейго. Лучшие не отдыхают». Ирония этих слов была слишком очевидной — он усмехнулся самой мысли о них, едкой и странно правдивой. Лучший... а значит, тот, кто прямо-таки обязан быстро сгореть на внутреннем пламени ответственности. Пустынность переулка, в котором он сейчас находился, казалась издевкой над его усталостью. Скудные фонари работали через один, создавая череду светлых пятен, контрастирующих с густыми провалами темноты. Хоукс выбрал идущую меж ними границу, как будто между светом и тенью можно было найти баланс, который пригодится в случае необходимости укрыться то в одном пространстве, то в другом. Эта привычка давно стала его второй натурой — он не задумывался о причинах своего выбора, просто следовал ей без колебаний. Первое перо было выпущено почти машинально — как знак того, что даже в самые тяжелые моменты бдительность нельзя ослаблять. Оно метнулось вперед на тридцать метров, растворяясь в темноте с поразительной бесшумностью и почти полным отсутствием следа. Через мгновение оно вернулось, передав успокаивающий сигнал: все чисто. Ни одного признака опасности, ни малейшего намека на чужое присутствие. Кейго глубоко выдохнул — его горячее дыхание рассеялось облаком пара в холодном ночном воздухе, медленно тающими частицами смешиваясь с почти неподвижной атмосферой вокруг. Он не заметил, когда изменился привычный фон. В городе всегда есть звуковой фон — далёкие сирены, шум машин, шорохи обуви по мостовой. Но теперь не было ничего. Абсолютная тишина окутала всё вокруг, как плотное воздушное покрывало. Хоукс остановился. Скрип подошв о влажный асфальт прорезал этот вакуум звуком, который вдруг показался ему настолько громким, что нарушил само ощущение реальности. Он поднял голову. Прямо перед ним воздух начал дрожать и странно искажаться. Это было не похоже на типичный мираж, возникающий над горячим покрытием: движение воздуха выглядело каким-то неправильным. Оно не колыхалось рябью, а будто пульсировало. Перед ним завибрировала непонятная серая дымка, живая, как дышащая ткань. Он напряжённо выдохнул, выпуская три пера вперёд. Они исчезли в искажении— полностью растворились. Не взорвались, не испарились. Они просто перестали существовать, как оборванные нити, внезапно исчезнув из сознания. Что-то внутри него сжалось. Медленно отступив на шаг назад, а затем ещё на один, он понял опасность. Но дымка словно почувствовала его движение. И она рванулась к нему. Скорость, с которой это произошло, ошеломила его — она превзошла всё, что он мог ожидать. Гораздо быстрее, чем даже его закалённые рефлексы могли среагировать. Хоукс попытался взмыть вверх — за спиной резко хлопнули крылья, тело вырвалось на метр над землёй, но было уже поздно. Искажение окутало его с такой скоростью и силой, что ему казалось, будто он попал в невидимые оковы. Судорожное ощущение сдавило грудную клетку. Это была не боль — нечто хуже: неприятная пустота внутри, родственная чувству падения в бездонный лифт. Неконтролируемо крылья сложились сами собой: пространство стало настолько узким, что двигаться было невозможно. Затем он перестал чувствовать прочную землю под ногами. Он падал... но не вниз. В пустоту. Цвета вокруг сливались в нескладный хаос, теряя свою четкость и форму. Серый холод бетонных стен, тусклый жёлтый свет фонарей, и густая чёрнота ночного неба — всё это перемешивалось перед глазами, превращаясь в вязкую смесь, лишённую ясности. Хоукс попытался зажмуриться, надеясь укрыться от странного наваждения, но даже его веки не стали преградой — пугающее искажение проходило сквозь них, словно будучи вне физической материи. Он видел что-то непостижимое — фрагменты своего падения, смутные тени раздробленных впечатлений, вспышки света, обрывки лиц, которые не удавалось удержать в памяти. А потом появилось одно лицо. Старческое, прожжённое временем. Белоснежные, как снег, волосы обрамляли голову, пустынно-серые глаза будто вытягивали душу, а тонкие губы складывались в загадочную полуулыбку, балансирующую между насмешкой и равнодушием. Учёный. Чужак. Хоукс не знал этого человека и никогда прежде не встречал его, но что-то внутри трепетало от странной уверенности: это лицо запомнится навсегда. Глаза старика будто выжгли свою сущность в сознании Хоукса. И даже несмотря на то, что имени незнакомца он ещё не ведал, внутри уже звучало слово — Гарима. Его сознание не угасло мгновенно. Оно распадалось постепенно: сначала вибрацией исчезающих звуков. Последнее, что он услышал, был его собственный отчаянный крик — протяжный и безответный. Затем рассыпались привычные ощущения — он утратил связь со своим телом, потеряв понимание того, существуют ли ещё руки, способные держать его на земле. Но зрение задержалось ненадолго — картинка застывала, и лицо старика всё увеличивалось в размерах, затмевая остатки реальности. Оно всецело поглощало поле зрения Хоукса, пока не стало единственным фрагментом мира. А дальше — пустота. Абсолютное ничто.

***

      Заброшенное здание на окраине наполняло воздух резким запахом плесени и мочи. Для Даби этот запах был особенно неприятным не просто из-за своей силы, а потому что пробуждал воспоминания, которые он старался забыть. Это были те тяжёлые времена, когда он не мог пойти домой и ночевал в подвалах или в подъездах, потому что возвращение было невозможным. Он помнил, как его собственный запах казался ему едва ли не хуже любой грязи и вони, как будто он сам стал частью этого грязного мира. Без особой причины он поджигал пустые ящики — просто для того, чтобы хоть как-то размяться и увидеть огонь. Пламя разгоралось легко и плавно, будто послушная собака, повинуясь командам, выполняя свою задачу безукоризненно. Даби смотрел на огонь и в этом моменте чувствовал контроль — то редкое чувство, которого так не хватало в жизни, где почти ничего не шло по плану. Пока Шигараки задерживал снабжение, Твайс занимался своими клонами, а двое других постоянно спорили из-за мелочей, он оставался один на один с огнём. И это нравилось ему — такая одиночество приносила некоторый комфорт, привычку, которой он дорожил. Огонь медленно охватывал деревянные доски, доходя до старых ржавых гвоздей. Даби не торопился тушить пламя и позволял ему гореть дальше. Ему было интересно наблюдать, как цвет огня меняется — от жёлтого к синему, когда температура достигает максимума. Для него это было редкое красивое зрелище, то единственное, что он мог позволить себе увидеть в своей сложной жизни. Он даже не заметил, как внезапно изменился воздух за его спиной. Он стал другим, будто невидимая сила вошла в комнату и всё, что было до этого, потеряло своё прежнее значение. В этот момент всё вокруг словно остановилось, и мир будто стал тише, оставляя его одного наедине с этим тихим, но значимым изменением. Даби почувствовал это не слухом, а кожей — тонкое изменение давления, похожее на предвестник грозы. Он мгновенно повернулся и, не раздумывая, выпустил стену огня. Огонь выбился в пустоту, потому что искажение не было материальным, оно не создавало ощутимой преграды. Пламя легко проходило сквозь него и растворялось в серой дымке, словно вода, впитываемая песком. Даби нахмурился и отступил назад, сделав сначала один, а потом ещё один шаг. Это искажение не двигалось, оно просто висело в воздухе, ритмично пульсируя, будто второй биение сердца. Чтобы отвлечь внимание, Даби поджёг ящик справа, не для того, чтобы осветить комнату, а чтобы переключить внимание и дать себе шанс. Пока пламя разгоралась, он рванул к проваленному окну. Три шага. Два. Один — и вдруг невидимая сила резко схватила его за запястья. Даби издал глухой рык, скорее от злости, чем от боли. Хватка была холодной и непреклонной, будто сделанной из стали, хотя пальцев он и не ощущал. Он пытался вырваться, но сила только крепче сжала руки. В одном из усилий кости издали хруст — они не сломались, но звук звучал предупреждающе. Тогда Даби выпустил огонь всем телом. В мгновение зал вспыхнул ослепительно белым светом, стены начали плавиться, стекла трескаться, а воздух закрутился в мощную воронку. Но искажение не исчезло. Оно стояло неподвижно, словно ничего не произошло, продолжая поглощать тот огонь, который Даби тратил на него, словно корм. — Не существует причуды, которую нельзя преодолеть, — едва слышно процедил Даби сквозь стиснутые зубы. Голос его звучал глухо, почти теряясь в окружающей бездне. — Нужно лишь найти тот самый угол, тот единственный ключ к разгадке. Ощущая, как борьба становится бесполезной, он прекратил сопротивление и застыл на месте, словно статуя, высеченная в удивительно мрачном моменте. Оковы силы ослабили свою хватку — ровно настолько, чтобы позволить ему дышать, но лишили возможности двигаться. Каждое дыхание давалось с трудом, медленно и болезненно, как если бы воздух стал густым, будто смола. Проявление неведомого существа, которое могло быть чем угодно — от кошмара до самой реальности, сделало шаг вперёд. Искажение было живым — об этом свидетельствовало всё: его плавно колеблющиеся границы, пульсация на краях. Как дымка, которая то собиралась густым облаком, то расплывалась в ничто, оно будто подчинялось чьему-то невидимому дыханию. Из этого серого хаоса постепенно проступило лицо — древнее, белое, покрытое завитками морщин и лишённое эмоций. Глаза существа были абсолютной пустотой. — Тойя Тодороки, — произнёс тот голос, который звучал так сухо, будто был сделан из шелеста старых страниц. — Я давно искал возможность познакомиться с тобой. Даби молчал. Он не отвёл взгляд от этих бездонных глаз, внимательно изучал каждую линию на его лице: морщины подобны трещинам на старой древесине, тёмные пятна — как следы времени и разрушения. Он впитывал все детали, чтобы потом разыскать этот образ из своих воспоминаний. Чтобы найти его и предать огню, уничтожить до самого основания. Существо приблизилось ещё больше; серое марево сомкнулось вокруг него, поглощая как хищный хищник свою жертву. Он почувствовал короткий рывок — движение столь стремительное, что напоминало падение. Мгновение спустя наступила тьма, как железный занавес опустивший всё вокруг. Это падение длилось немногим меньше того мучительного момента, который перенёс Хоукс. И всё же Даби успел ухватить одну мысль перед тем, как его сознание угасло: «Я выберусь оттуда. Ты заплатишь за то, что сделал. Пожалеешь о том дне, когда осмелился тронуть меня.» После этой мысли не было ничего — ни звуков, ни образов. Только бесконечный мрак.

***

      Первое, что вернулось, было ощущение звука — глухое, тягучее и лишённое четкости, словно мир вокруг только начинал пробуждаться после долгого забвения. Звук капель воды раздавался в равномерном хаосе. Они срывались с неизвестного источника, падая куда-то вниз, с металлическим оттенком в каждой мелодии удара. Это было похоже на эхо одного и того же движения: одинокая капля, пауза, другая, ещё одна. Но ритм был странным, ускользающим; он путал. Капли падали с разницей в секунду или две, иногда молчали дольше, то ли выжидая, то ли теряя связь с закономерностью времени. Хоукс, лежащий на холодном полу, не шевелился. Он позволял этому звуку заполнить собой всё пространство между его телом и далекими отвлечёнными мыслями. Глаза оставались закрытыми, как последний барьер от неизбежного. Пока взор был скрыт от действительности, все это могло оставаться иллюзией — мимолетным отголоском сна. Потом вернулся запах. Сначала едва уловимый, он вскоре набрал четкость, став зловещим сопровождением к звукам. Острый аромат сырой бетонной пыли обжёг обоняние. К нему примешивался металлический привкус озона — свежий и резкий, словно перед грозой. Но сильнее всего был запах крови — густой, тяжёлый, насыщенный тысячей историй боли. Она не могла быть его собственной; эта кровь принадлежала прошлому, въевшемуся в каменные поры с многолетним упорством. Хоукс ощущал её не столько носом, сколько всей сущностью — привкус железа царапал нёбо и словно намертво прилипал к языку. Он открыл глаза. Потолок нависал будто чужой хмурой тучей. Серое полотно, покрытое глубокими трещинами и бесстрастной шероховатостью бетона, встречало его взгляд безразличием. Единственный источник света — старая лампа под потолком — жила своей аварийной жизнью: три секунды на вспышку света, затем мгновение густой темноты, снова вспышка. В этой пульсации возникали смазанные образы: стены — голые бетонные плиты без окон; дверь — ржавая металлическая пластина с облезшей краской, лишённая даже признака ручки; пол — ледяной и сыро-зловещий с пятнами старых потёков — в мерцающем свете они напоминали изломанные карты давно забытых миров. Он заметил движение в углу помещения только при очередной вспышке света. Там, на расстоянии нескольких метров от него, лежала фигура. Тело неподвижное, но знакомое до мельчайших черт. Даби. Слабое беспокойство электрическим разрядом пронеслось внутри Хоукса. Он заставил себя сесть, хотя сам этот жест дался ему не сразу — голова наливалась тяжестью, а мир тут же начал плавать, угрожая утянуть за собой настоящность происходящего. Его бессонные глаза нашли расположившегося напротив Даби. Тот был без сознания; тело безвольно распласталось на полу в зыбкой игре света и тени. Черный термокостюм выглядел покалеченным — на плече зиял рваный разрыв ткани, обнажая кожу с глубокими ожогами, покрасневшими до угрожающе тёмного цвета. Система терморегуляции явно вышла из строя: красные индикаторы на груди мигали нервным огоньком в быстром и суетливом темпе. Хоукс ошеломлённо наблюдал за всем этим хаосом жизни и боли. Хоукс точно знал, что происходит. Без охлаждения Даби долго не протянет — гипертермия поглотит его. Два часа, может быть, три, если удача окажется на его стороне. Он взглянул на свои руки. Пластиковые стяжки глубоко врезались в запястья, оставляя болезненные следы. Опустив голову, Хоукс прижал зубами край одной из стяжек и принялся грызть. Пластик был твёрдым, скользким от пота и почти не поддавался. Боль в челюсти нарастала, но он не останавливался. Минута. Затем другая. Наконец, стяжка с хрустом порвалась. Кровь хлынула в озябшие пальцы, вызывая неприятные покалывания. Растирая запястья, Хоукс поднялся. Голова слегка закружилась, пол будто пошатнулся под ногами, но он устоял. Он подошёл к Даби и наклонился над ним. Ладонь инстинктивно коснулась лба — жгучая жара обожгла кожу. Слишком горячо. Его лицо было измождённым: сухая, натянутая кожа, пересохшие губы с трещинами; дыхание частое и поверхностное. Уголок рта дёргался в такт ослабленному ритму. Хоукс опустился на корточки рядом. Он снял свою куртку и начал обмахивать Даби, пытаясь хоть немного снизить температуру его тела. «Ты идиот, — пронеслось у него в голове, пока рука равномерно взмахивала вверх-вниз, разгоняя воздух. — Ты мог бы позволить ему погибнуть. Он твой враг. Убийца. Он пытался убить тебя. Но рука так и не остановилась. Но что, если он всё-таки умрёт? Что тогда останется у меня? Окажусь здесь совершенно один, заброшенный в каком-то месте, о котором ничего не знаю. Никаких подсказок, ни малейшей информации о том, куда идти дальше. Только этот странный браслет на запястье, который явно имеет какое-то значение, хотя я до сих пор не понимаю его смысла. Хоукс скользнул взглядом вниз, сосредотачиваясь на своём запястье. На нём поблёскивал тонкий металлический браслет с небольшим красным индикатором. Точно такой же он заметил и на руке Даби. Хоукс осторожно прикоснулся к холодному, в то же время почти живому металлу; он отдавался удивительным теплом, переходящим в едва ощутимый жар. Это не может быть простой случайностью, подумал он. Если есть такие браслеты, значит, мы связаны. Нас теперь двое. И эта связь точно что-то значит. Всё это время он не переставал обмахивать Даби импровизированным веером, пытаясь хоть немного облегчить его состояние. Минута сменяла минуту, и не заметно как один час плавно перетек в другой. Боль в руке становилась пульсирующей, а плечо временами ныло так, словно кто-то навалился на него всем весом. Но он продолжал, из последних сил не позволяя себе остановиться. Порывы тепла и духоты кружили голову, но его взгляд цепко фокусировался на лице Даби — и он впервые видел его таким близким, в полной тишине и без привычной спешки боя. Шрамы. Чёрные полоски ожогов и белесые следы старых ран, усыпавших кожу. Между ними маячили ещё свежие, розовые борозды, которые едва начали затягиваться. Отросшие тёмные волосы лежали неопрятными прядями, прикрывая глаза, а под ними — глубокие тени; казалось, они вытягивались к щекам угрюмым напоминанием о чём-то давно потерянном. Скользнув застывшим взглядом по его лицу, Хоукс вдруг уловил едва слышную мысль —«И сколько же тебе лет теперь? Двадцать? Может быть немного больше — двадцать два? Если только внешность тебя не выдаёт... ты выглядишь лет на сорок. Израненный и тяжелый». Даби дёрнулся — настолько резко, что это резануло по нервам Хоукса словно удар молнии. Губы парень внезапно задвигались, двигаясь медленно, почти беззвучно. — Папа... – выдохнул тот хриплым шёпотом. — Папа, посмотри... Хоукс застыл в полной растерянности. Не страх сковал его тело — просто невероятная неожиданность происходящего заставила временно потерять дар речи. Даби говорил что-то вслух... нет, скорее бормотал негромко, будто о чём-то детском, чем-то далёком. — Посмотри... у меня получается... видишь? Я могу... Хоукс резко отвернулся, стараясь отгородиться от слов, которые звучали слишком громко, даже если их не произносили. Он не хотел это слышать, но не из страха или нежелания принять правду. Это было слишком... личное. Слишком искреннее. Такие вещи ранят сильнее всего. Резко сменив внимание, он продолжал обмахивать Даби импровизированным веером, будто сосредоточенность на этом механическом движении могла заглушить собственные мысли. Однако взгляд его упёрся в пустую стену, куда, казалось, стекало всё напряжение момента. Минуты тянулись бесконечно. Прошло не меньше получаса — времени, которое сливалось в одну размытую спираль ожидания. Постепенно бормотание Даби стихло, обрывочные стоны и бессвязные звуки исчезли. Его рваное дыхание стало глубже и ровнее, напоминая ритмичный шум ветра. Раньше утробные хрипы звучали как предвестник неминуемой беды, но теперь на груди начали мигать индикаторы, меняя свой ярко-красный цвет на оранжевый. Это все ещё сигнализировало опасность, но уже не ту, что грозит конечной чертой. Когда Хоукс наконец оторвал руку от бессознательного тела, он заметил, что пальцы слегка подрагивают. Все усилия и напряжение последних минут давали о себе знать. Он выдохнул коротко, почти озлобленно, и позволил себе, наконец, опуститься на пол. Его спина тяжело соприкоснулась с холодной стеной, а ноги вытянулись вперед. Он оказался напротив Даби и из последних сил старался удержать хотя бы видимость спокойствия. На мгновение он прикрыл глаза, как будто пытался спрятаться от мира хотя бы в этой секунде покоя, но вскоре снова открыл их. Его взгляд сразу упал на браслет на руке Даби. Красный индикатор мигнул три раза — медленно, с чуть ли не театральной торжественностью — и, наконец, потух. Тяжёлый выдох сорвался с губ Хоукса. В этот момент воздух в помещении вдруг показался легче, а звуки — более приглушёнными. Он позволил напряжению немного отпустить его мышцы. Это была едва заметная победа, но всё же победа.

***

      Даби очнулся резко, как будто его выбросило из ледяной воды резким и жестоким рывком, без возможности привыкнуть к переменам. Сознание вернулось мгновенно, будто по щелчку, глаза открылись широко и ясно, в них не было даже намёка на туманную сомnolentость. Только сверкающая ярость, холодная и неуправляемая, как бушующая стихия. В первое же мгновение он увидел перед собой Хоукса. Его взгляд был пронзительным, почти хищным. Рефлексы сработали быстрее мысли — рука метнулась к горлу человека напротив, пальцы стремительно обвили шею, горячие, словно горящие угли, почти обжигая кожу. Однако тому, что потрясало своим напряжением, не хватало силы; хватка вышла слабой, лишённой реального давления, больше похожей на символический жест отчаяния и злости. Хоукс никак не защищался. Он даже не пытался вырваться и словно специально подчёркивал своё безучастие. Глаза его оставались прикованными к лицу Даби, не мигая. Дыхание будто исчезло, он застыл в напряжённой неподвижности, как будто ждал неизбежного. Секунды текли медленно, словно вязкий сироп. Три долгих отсчёта в голове Даби — и пальцы разжались, волей отведённые прочь. Лицо исказилось на миг каким-то внутренним терзанием, после чего он молча отвернулся к стене. Когда его голос всё же прорвался сквозь гул эмоций, он прозвучал сорвано, вздрагивая от хриплого надрыва: — Где мы? Хоукс слегка потёр горло в том месте, где ещё ощущал жжение от прикосновения. Следы едва проявились, но ощущение контакта выжглось в памяти живым огнём. — Не знаю, — ответил он коротко и бесцветно. — Как мы здесь оказались? — продолжил допрос Даби не оборачиваясь, хотя внутреннее напряжение ощущалось и без необходимости смотреть на него. — Не знаю, — вновь ответил Хоукс. Его тон оставался неизменным — нейтральным, лишённым оттенков эмоций. Наступила долгая пауза — такая тишина, от которой звенит в ушах. Наконец, снова раздался голос Даби: — Кто это сделал? Кто посмел? Хоукс слегка качнул головой, его взгляд углубился в иссиня-черные волосы собеседника. — И этого я тоже не знаю. Даби медленно повернул голову, словно собираясь увидеть что-то, о чем уже был наслышан. Его тяжелый, внимательный взгляд упал на Хоукса — настороженный, исподлобья, пропитанный бесконечной усталостью или, возможно, недоверием. — Ты всегда действуешь так... полезно? — с подчеркнутым равнодушием бросил он, хотя в его голосе чувствовалась насмешка. На это Хоукс лишь слегка усмехнулся. Казалось, улыбка пыталась зажечься на его лице, но затихла еще на полпути, оставив только приглушенное движение уголков губ. — Я не просто так, знаешь ли, — сказал он со скрытой ноткой серьезности в голосе. — Мы здесь не одни. Обрати внимание: надпись на стене. Даби нахмурился, затем медленно переместил свой взгляд туда, куда указал герой. Собрав силы, он приподнялся и сел прямо. Резкое движение тут же отозвалось тупой болью в ребрах. Его лицо исказило легкое выражение недовольства — не то чтобы он помнил, как получил эту травму. Возможно, ситуация была хуже, чем казалось. Его внимание переключилось на стену. Надпись была выцарапана чем-то острым — вероятно, ржавым гвоздем; символы криво тянулись по бетону грубыми линиями. Текст дублировался: по-японски и по-английски. Даби сосредоточил взгляд и прочел: «Выход только вдвоем. Один мертв — второй остается». Он задержал взгляд на этих словах. Молчание повисло в воздухе густой завесой. Время словно остановилось, пока Даби осмыслял прочитанное. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза чуть прищурились; мысли явно кипели где-то в глубине сознания. Наконец, он медленно перевел взгляд на свой браслет, обвитый вокруг запястья. Маленький огонек на нем горел алым светом, как постоянное напоминание об ограничениях. — Это... игра, — произнес он низким голосом, словно подводя итог всему происходящему. Не вопросительно, а утвердительно. — На это похоже, — ответил Хоукс без промедления, наблюдая за собеседником. — Значит, мы здесь всего лишь фигуры на доске? — продолжил Даби неожиданно спокойно. — Скорее пешки... — задумчиво согласился Хоукс. Что-то в его тоне выдавалось — уклончивое и чуть горькое. Даби вздохнул и медленно поднялся на ноги. Мир вокруг слегка затрясся — стены камеры словно качнулись в такт его движениям. Он замер на месте, восстановив равновесие, и зашагал по пространству клетки, неторопливо измеряя шагами ее скромные пределы: три шага до одной стены, три же шага обратно. Остановившись у серого каменного блока, он провел по нему пальцами с почти научным интересом. Затем припал костяшками к его поверхности и пару раз постучал. Звук оказался глухим и тревожным. — Тут не пробить, — сухо подытожил он. На лице мелькнула тень раздражения: даже его могучая причуда здесь была бессильна. — У меня тоже проблема та еще... — негромко откликнулся Хоукс. Он привычным движением попытался расправить крылья за спиной, но усилие оказалось бесполезным — нечто словно скрепляло их невидимыми цепями. — Они... запечатаны. Даби раздраженно хмыкнул и переключил внимание на дверь — массивную конструкцию с электронным замком. Его детальный осмотр занял время: взгляд тщательно скользил по каждой детали механизма. Наконец, его взгляд остановился на считывателе для браслетов. Там было два слота. — Чтобы открыть эту штуку... нам нужно одновременно приложить оба браслета, — тихо проговорил Даби, как бы размышляя вслух. — Я уже успел заметить это, — ответил Хоукс с вежливым равнодушием.

***

      Коридор тянулся узкой заброшенной кишкой, наполненной тяжелым запахом сырости и металлической гнили. Воздух казался плотным, как будто его можно было разрезать ножом. Стены, покрытые влажной плесенью, неприятно липли к пальцам, словно пытались удержать любого, кто осмелится здесь пройти. Хоукс провел по одной из них рукой, оставляя после себя отчетливую шероховатую борозду. На голову ему медленно капало с низкого потолка, и каждая капля отзывалась ледяной дрожью на коже. Вода была мерзко соленой, обжигала губы, словно отвратительный привкус старых слез. Они продвигались вперед без единого звука, каждый шаг пружинно глох под их ногами. Даби шел первым с привычной хищной уверенностью, скрывавшей в себе настороженность; Хоукс следовал позади, стараясь не терять голову в вязком мраке. Единственным светом служили три едва светящихся пера, неспешно паривших вокруг него. Эти крохотные источники тусклого тепла чертили длинные, корявые тени на стенах, добавляя окружающей тьме ещё больше зловещей тревожности. Хоукс автоматически считал шаги в попытке сохранить хоть какое-то ощущение времени. Двести. Именно столько шагов он насчитал, прежде чем странный звук заставил его замереть. Шаги. Не их собственные. Эти были чужими. Они возникали где-то впереди — осторожные, но поразительно неровные. Прерывистый ритм: один шаг... пауза... шаркающее движение... еще один шаг. Хоукс мгновенно подал сигнал рукой, и Даби послушно замер на месте. Тот даже не обернулся, продолжая вслушиваться в это нарастающее эхо. — Ты это слышишь? — тихо выдохнул Хоукс, стараясь, чтобы его голос не выдал напряжения. Даби кивнул молча, как бы подтверждая очевидное и погрузился в неподвижную готовность, как натянутая струна. Шаги становились все ближе и громче, их сиплая отрывистость отдавала несчастьем или опасностью — Хоукс не мог определить точно. Источник звука всё ещё скрывался за углом коридора. Каждый новый аккорд этого странного марша будто разрывал нервное напряжение на части. Огонёк тревоги вспыхнул у Хоукса внутри ярче, чем те перья вокруг них. Быстро вскинув руку, он сконцентрировался и выпустил четвёртое перо вперёд — пусть оно разведает, что за угроза скрывается за изгибом стены. Перо устремилось вперёд, едва заметная искорка света растворилась за поворотом. Возвращение не заставило себя ждать: всего пять секунд понадобилось перу, чтобы вновь появиться перед ним. Однако принесённый сигнал оказался странно смазанным, спутанным — слишком обрывистым, чтобы понять всё до конца. Но главное стало ясным: там, за поворотом, что-то есть. Или кто-то… Возможно, это даже был не человек. Хоукс почувствовал тяжесть тревоги ещё сильнее и сдавлено проговорил: — Приготовься. Даби ничего не сказал в ответ. Его глаза оставались сосредоточенными на чужаке, а на ладонях тем временем загорелось пламя. Оно было слабым, едва заметным светом, но живым, дрожащим, как свеча на ветру. Из-за темноты поворота коридора вышел человек. Его шаги были тяжелыми, каждый резонировал гулким эхом в клепанных стенах. Хоукс посмотрел на него, и в первые мгновения не узнал, кто перед ним. Прошедшие годы многое изменили: осанка стала сгорбленной, движения утратили свою силу, а от некогда живых глаз остались лишь пустые бездушные провалы. Но лицо... Лицо все еще оставалось узнаваемым. Нагаса.Это был герой второго ранга, без вести пропавший целых три года назад. Его имя уже давно вычеркнули из списков живых. Его признали погибшим. И все же вот он стоял здесь, в этом мрачном коридоре, глядя прямо на них, будто неживая кукла. Но это был не тот человек, которого Хоукс знал в прошлом. Нижняя часть его тела исчезла вместе с человеческой природой. Вместо ног теперь виднелись отвратительные щупальца — толстые, бесформенные изгибы оттенка грязно-серого металла, поблескивающие от густой слизи. Они извивались, переплетаясь между собой, словно гремучие змеи в тесной норе. Там, где эти ужасающие отростки сращивались с останками его тела, кожа была иссечена крупными разрывами и варварски стянута грубыми ржавыми нитями, некоторые из которых торчали наружу, словно гвозди. Нагаса открыл рот. Звук, который раздался из его горла, был не речью человека — скорее жалким подобием звука ломающегося механизма. Хриплое и прерывистое дыхание принесло несколько слов — почти взмоление: — Не... заставляйте... — почти простонал он, замершими губами едва касаясь каждой буквы. — Не заставляйте... меня... пожалуйста... Как будто этот зов был сигналом, щупальца внезапно метнулись вперед с невероятной скоростью. Даби не стал терять время. Он одном мгновение направил поток огня прямо в наступающие конечности. Пламя плюхнулось в склизкую плоть, вызвав лишь беспорядочное дергание щупалец, но не остановив их движения. Огонь оказался слишком слабым, чтобы нанести сколько-нибудь существенный урон этому чудовищу. Хоукс в отчаянии бросил свои перья. Они вонзились в дрожащую массу, но глубины атаки оказалось недостаточно. Каждое перо встретило неожиданное сопротивление и не смогло прорваться дальше поверхностного слоя чудовищной плоти. Оружие утратило свою остроту — теперь оно было таким же бесполезным, как детские игрушки. Нагаса с щупальцами продолжал медленно двигаться вперед. Один манящий шаг — и одно из щупалец хищно обвило ногу Даби. Рывок оказался слишком быстрым и сильным: герой потерял равновесие и рухнул на колено. Лишь мгновенная реакция спасла его — он успел выставить руку, из которой взметнулся огонь. Его пламя закрутилось перед ним стеной, образуя шаткий барьер между ним и приближающимся чудовищем. Атака противника была остановлена. Пока что. Хоукс отступил к стене, быстро оценивая обстановку. Он искал слабые точки — глаза, шею, суставы. И тогда заметил лампу. На потолке, прямо над Нагасой, ещё держалась одна-единственная целая лампа. Хоукс уловил: каждый раз, когда свет мигал, монстр рефлекторно отшатывался. Ему было больно. — Даби! Прикрой меня! — выкрикнул Хоукс. Его перо со свистом рассекло воздух и врезалось в лампу. Стекло разлетелось на множество обломков, оставляя опустошающую тьму. В этот же миг Нагаса завопил — тонко, пронзительно, с пугающей нечеловеческой нотой. Щупальца ослабли и отпустили Даби. Сущность дрогнула и начала пятиться в глубину коридорной темноты, сокращаясь в размерах. Даби не колебался ни секунды. Едва поднявшись на ноги, он шёл вперёд, сжимая кулаки. От резкого движения из его ладоней вспыхнуло пламя — всё, что осталось до последней искры. Жгучий поток огня обрушился на Нагасу, не давая тому укрыться. Чудовище охватило мгновенно разгорающееся пламя; оно горело, словно сухая трава. Хоукс отвернулся, позволяя отблескам пламени плясать за его спиной. Не потому что не мог вынести зрелища — он просто не хотел запоминать запах горящих волос, раскалённой плоти и плавящегося термокостюма. Этот аромат впивался в память, как яд. Когда всё закончилось, Даби стоял неподвижно посреди обугленных остатков своего противника. Его взгляд был устремлён вниз на собственные руки; пальцы заметно дрожали. — Здесь что-то блокирует наши способности, — произнёс он наконец. Его голос звучал ровно, но Хоукс заметил сдерживаемое напряжение: плечи у Даби слегка дергались. — Больше трети мощности не выдашь, — спокойно подтвердил Хоукс. — Я тоже почувствовал. Даби поднял голову и посмотрел на него. В этом взгляде не было ни капли признательности. — Идём, — отрезал он коротко и развернулся, направляясь дальше по тёмному коридору. Хоукс пошёл следом, умышленно выдерживая три шага дистанции. Но теперь его взгляд был прикован не к плечам спутника. А к его рукам. К этому непрошенному дрожанию пальцев, которое никак не могло утихнуть.

***

      Убежище они нашли спустя час блужданий. Комната оказалась крохотной, едва ли больше десяти квадратных метров. Внутри – две изношенные койки с разорванными матрасами, забытая в углу пластиковая бутылка с водой и стены, покрытые цепочками ломаных надписей: имена, даты, странные фразы. Хоукс опустился на одну из коек, машинально потянулся к бутылке, но тормознул — сперва понюхал воду. Без запаха. Чистая. На вид прозрачная. Отхлебнул залпом. Тёплая. Во вкусе ощущалась лёгкая примесь пластика. Даби воду так и не тронул. Он молча стоял у стены, бегал взглядом по словам, выцарапанным прежними постояльцами: «Курумада». «Не верь никому». «Выход только вдвоём». «Браслеты укажут уровень опасности: красный, жёлтый, зелёный». Хоукс опустил взгляд на запястье. Его браслет продолжал гореть тревожным красным. — Ты пить не будешь? — спросил он нехотя. — Нет. Не хочу, — отозвался Даби. Вопросов больше не последовало. Хоукс лишь вернул бутылку на место, откинулся на скрипучую койку и прикрыл глаза. Но сна не было. Слух напрягался до хруста тишины. Даби всё так же стоял у стены. Даже через закрытые веки Хоуксу был слышен звук его дыхания — резкий и тяжёлый, как рваная тряпка на ветру. Это дышал не человек в покое — это дышали с болью, которую стараются загнать внутрь. — Ты ранен? — поинтересовался Хоукс нарочито спокойно, не поднимая век. — Нет. — Врёшь. — А тебе какое дело? Хоукс медленно открыл глаза, чувствуя, как усталость сковывает его тело. Его взгляд тут же упал на фигуру Даби, который стоял неподалёку, отвернувшись спиной. Напряжение, струящееся от каждого изгиба его тела, было почти осязаемым — плечи плотно сжаты, голова едва склонена. Хоукс решил нарушить молчание, которое казалось слишком тяжелым. Его голос прозвучал ровно, но в этих словах читалась скрытая тревога. — Мне не всё равно, — проговорил он, каждый слог словно подчеркивал искренность его намерений. — Ты нужен мне живым. Даби, услышав это, едва заметно отреагировал — его голова немного повернулась в сторону Хоукса, но лицо так и осталось скрыто. Затем он коротко усмехнулся. Этот звук был хриплым, почти сухим, лишённым даже намёка на веселье. — Взаимно, — промолвил он низким голосом, в котором слышались нотки чего-то уставшего и горького. Не проронив больше ни слова, Даби отлепился от стены, к которой до этого прислонялся. Его шаги были медленными, но уверенными, а движения — как всегда, плавными. Он направился к другой койке и опустился на неё, устроившись на скрипучем матрасе. Лёжа спиной к Хоуксу, он будто показывал своё безразличие, но даже в этом жесте сквозили напряжение и усталость. Комната погрузилась в неловкое молчание, нарушаемое лишь едва слышимыми звуками — где-то за стеной с глухими перерывами капала вода, каждая капля отчеканивала время с интервалом примерно в четыре секунды. Сюда же примешивалось дыхание Даби — рваное и слишком частое, как у человека, которому снится нечто тревожное даже наяву. Хоукс перевёл взгляд вверх, вглядываясь в тёмный потолок. Лампа отсутствовала. Темнота поглотила комнату полностью, оставив лишь симфонию звуков — воды и дыхания. В этой тишине мысли его поневоле начали возвращаться к сказанному. «Ты нужен мне живым», — пронеслось у него в голове вновь и вновь. Повторяя собственные слова мысленно, он сам задавался вопросом: что же на самом деле имел в виду? Это была правда. Но... только частично. Не вся. Он тяжело вздохнул и, закрыв глаза, попытался погрузиться в сон. Тусклая надежда на покой пронеслась тонкой ниточкой через его сознание. Но сон так и не пришёл.

***

      Глухая тишина ночи внезапно оборвалась пронзительным криком. Даби вскрикнул, словно от невыносимой боли, но его голос раздался настолько неожиданно, что заставил Хоукса моментально вскинуться на кровати. Его тело напряглось, готовое к возможной опасности. Вся многолетняя бдительность и привычка к внезапным угрозам дали о себе знать. Но угроза не пришла. Даби уже замолчал, вернувшись к безмолвному состоянию, лежа на спине с закрытыми глазами. Тем не менее, напряжение все еще читалось в каждой линии его лица — как будто он вел борьбу, скрытую от посторонних взглядов. Едва различимые движения губ говорили о том, что он шептал что-то в своих мыслях, хотя звуки не доходили до ушей Хоукса. Хоукс наблюдал за ним, оставаясь неподвижным. Его руки не потянулись к нему, ноги не ступили ближе. Он просто был рядом, словно безмолвный свидетель чужих терзаний. И вот сквозь ночное безмолвие донесся слабый шепот Даби. Казалось, слова были обращены к кому-то далекому, погребенному в прошлом. Его голос дрожал, а смысл пронзал как ледяное лезвие: — Папа… Не уходи… Я могу… Я сделаю… Только посмотри… Эти слова звучали так отчаянно, что, казалось, они возникли где-то из самых темных глубин его сознания. Хоукс, в ответ на это душераздирающее признание, отвел взгляд. Он не хотел видеть то, что стояло за этими словами — что скрывалось в глубине памяти Даби. Скрытое от глаз прошлое обнажалось слишком резко и болезненно. Как будто пытаясь сфокусироваться на чем-то материальном, Хоукс вытянул одно из своих перьев и положил его на пол у двери. Это был своего рода сигнал тревоги — защитная мера, позволяющая среагировать на малейшее движение или вторжение извне. Только после этого он вновь прилег, чувствуя себя беспомощным перед тем, что увидел и услышал за последние минуты. Его взгляд устремился в потолок, туда, где он мог бы найти ответы или же отвлечься от навязчивых мыслей. Так или иначе, слова Даби уже острожно запечатлелись в его сознании. Они вызывали не только сострадание, но и тяжелое внутреннее неприятие ситуации: «Я не хотел это слышать, — мелькнула острая мысль в голове Хоукса. — Но теперь это навсегда останется со мной». Ночь была долгой. Даби больше не кричал — остальные звуки стали тихими и незаметными, только учащенное и тяжелое дыхание напоминало о его мучениях. И всё же Хоукс так и не смог заснуть до самого утра.

***

      В шесть утра вентиляционная система ожила громким гулом, который эхом разносился по всему помещению. Этот звук был низким, пронзительным и вибрирующим, настолько, что в ушах начало ощутимо закладывать. Хоукс проснулся, дезориентированный, но решил для себя, что сейчас утро. Сколько времени прошло с его последнего пробуждения, он точно сказать не мог — дни и ночи давно слились в неясный поток, а часы перестали быть хоть сколько-нибудь значимыми. И вдруг из-за решётки вентиляционной шахты раздался голос, нарушивший монотонную симфонию двигателя. — Новички? — прозвучали слова, пропитанные усталостью, но при этом сохранявшие уверенность. Судя по тембру, говорила женщина. — Держитесь вместе. Один здесь не выживает. Эти простые, но пугающие слова заставили Хоукса встрепенуться. Он резко сел и уставился на вентиляционную решётку, пытаясь рассмотреть что-то в её мрачных глубинах. — Кто ты? — спросил он, настороженно всматриваясь в пустоту. Голос чуть оживился, с лёгкой ноткой иронии: — Мирко. Ты что, меня не узнал? Хотя как ты мог бы... мы ведь никогда и не встречались. Упоминание этого имени заставило сердце Хоукса забиться быстрее. Конечно же, он узнал её. Мирко — когда-то третья в рейтинге героев. Она исчезла примерно месяц назад при весьма загадочных обстоятельствах. Тогда Комиссия поспешила заверить всех, что она просто взяла отпуск. Но теперь он знал правду. — Ты здесь одна? — спросил он после короткой паузы. В ответе послышалась горечь: — Теперь да. Были и другие... Твайс, Магне, Кеми, Спиннер. Но никто не выжил. Спиннера убили уже в первый день. Кеми просто исчезла. Твайс с Магне пошли в центр... А я — я осталась. Он чувствовал холод и напряжение в её голосе. Что же тут произошло? Почему она осталась одна? Тем временем Мирко продолжала говорить: — Сломала ногу. И глаз мне выбили. — Эти страшные признания прозвучали совершенно буднично, как будто она описывала сводку погоды. — Не могу двигаться далеко... Поэтому остаюсь здесь. Жду. Ждёт чего? Хоукс хотел было задать этот вопрос, но его озарило тревожное предчувствие. Едва он открыл рот, чтобы спросить, разговор оборвался — голос больше не возвращался. Даби опустился на койку, его лицо лишь на мгновение утратило привычную маску холодности, обнажив странную беззащитность. Но продлилось это всего секунду. — С кем ты говоришь? — голос его прозвучал хрипло и сонно. — С Мирко, — спокойно ответил Хоукс, не отрывая взгляда от решётки вентиляции. На мгновение Даби замер, словно обдумывая услышанное, затем поднялся и подошёл к вентиляции. Нагнувшись, он заглянул внутрь. — Где находится центр? — спросил он хладнокровно. — Пройдите по коридору, потом сверните направо. Там будет зал с колоннами, а за ним лестница вниз. Но будьте осторожны — в зале кто-то есть. Я слышала шаги, — раздался тихий голос Мирко из темноты. Даби коротко кивнул, отвернулся от решётки и повернулся к напарнику. — Идём, — скомандовал он. — А что с ней? — Хоукс жестом указал на вентиляционную решётку. — Что «она»? — Даби прищурил глаза. — Мы не можем её здесь оставить. Тишина повисла в воздухе. Даби долго смотрел на Хоукса, словно оценивая его слова, но ответ выдался быстрым и твёрдым: — Можем. И оставим. Хоукс не стал спорить. Он молча взял бутылку воды, отпил глоток, оставшуюся часть поставил рядом с вентиляцией так, чтобы Мирко могла дотянуться. Даби наблюдал за ним молчаливо, казалось, равнодушно. Никаких комментариев он не сделал. Они покинули убежище. Коридор был всё таким же глухим и мрачным, словно ночь взяла своё бессменное дежурство. Разница лишь в одном: теперь они шли бок о бок. Плечом к плечу.