Лабиринт сожжённых крыльев

      Лифт дёрнулся и остановился. Хоукс почувствовал это всем телом — резкий толчок, от которого сломанные рёбра заныли с новой силой, а зубы клацнули друг о друга. Свет в кабине мигнул и погас, оставив их в полной темноте. Лишь слабое зеленоватое свечение от вен Даби разгоняло мрак — жуткое, неестественное, но сейчас оно служило единственным ориентиром. — Что за... — начала Мирко, но её голос прервал механический скрежет. Двери лифта разъехались в стороны. За ними открылся не коридор, не выход, не свобода. За ними зияла пустота. Огромное помещение, больше похожее на ангар, раскинулось перед ними. Стены из голого бетона, потолок, теряющийся в темноте, пол, выложенный матовыми плитами. И три слоя стекла. Титанового. Армированного. Толщиной в человеческую руку. Они стояли один за другим, перегораживая проход к дальней стене, где виднелась массивная гермодверь с надписью «ВЫХОД». Между слоями стекла пульсировал слабый голубоватый свет — силовое поле, усиливающее и без того неприступную преграду. — Сектор стерилизации, — прошептал Хоукс, читая надпись на стене. — Гараки хочет... уничтожить нас. Как бракованный материал. Динамики под потолком ожили. Голос доктора — искажённый, но всё ещё узнаваемый — разнёсся по пустому ангару. «Образцы №1, №2 и №3. Вы достигли финальной стадии эксперимента. К сожалению, результаты признаны неудовлетворительными. Протокол "Стерилизация" активирован. Через десять минут камера заполнится плазмой с температурой пять тысяч градусов. У вас нет шансов. Прощайте». Сирена взвыла. Красные лампы на стенах замигали, отбрасывая на бетон безумные, дёргающиеся тени. Где-то в глубине ангара загудели механизмы — насосы, готовящиеся закачать в камеру раскалённую плазму. На стене вспыхнул таймер. 10:00. 09:59. 09:58. Красные цифры пульсировали в такт сирене, отсчитывая последние минуты их жизни. Мирко опустилась на пол, привалившись спиной к стене лифта. Её лицо побелело, почти сравнялось цветом с бетоном. Кровь из разрезанного бедра продолжала сочиться, пропитывая остатки одежды, собираясь в лужу на полу. Единственный глаз полузакрылся, дыхание сделалось слабым, поверхностным. — Я... я не могу, — прошептала она. — Нога... сил нет... Хоукс посмотрел на неё. Потом на Даби. Потом на три слоя титанового стекла, перегораживающих путь к свободе. Потом на таймер. 09:32. 09:31. 09:30. Он сам едва стоял. Рёбра ныли при каждом вдохе. Руки, с которых содрали кожу, горели огнём. Крылья — мёртвые, тяжёлые, пропитанные мазутом и кровью, — тянули вниз, мешая держать равновесие. Он не мог лететь. Не мог сражаться. Не мог даже идти без боли. Но он должен был. Они все должны были. Даби шагнул вперёд. — Я сделаю это. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Без бравады — только холодная, расчётливая решимость. Хоукс посмотрел на него и заметил, как зеленоватое свечение под кожей Даби набирает яркость. Сыворотка реагировала на его волю, на его ярость, на его отказ сдаваться. — Тойя, твоё тело... — начал Хоукс. — Моё тело — единственное, что может пробить это стекло, — перебил Даби. — Ты не можешь лететь. Мирко не может идти. Остаюсь я. Он подошёл к первому слою стекла. Титановая поверхность холодила пальцы, идеально гладкая, отражающая его собственное лицо — искажённое, с горящими зеленоватым светом венами, с металлическим отблеском в глазах. Даби смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Но сейчас не оставалось времени для сомнений. Таймер на стене показывал 08:47. Он прижал ладони к стеклу. — Тойя, подожди! — Хоукс шагнул к нему, но Даби уже начал. Зелёное пламя вспыхнуло на его ладонях. Но на этот раз оно сделалось другим. Не просто зелёным — бирюзовым. Синий огонь его души пробивался сквозь искусственную зелень сыворотки, смешиваясь с ней, создавая новый оттенок. Цвет его глаз. Цвет надежды. Даби закрыл глаза и сосредоточился. Пламя не просто горело — оно работало. Хоукс видел, как бирюзовый огонь вгрызается в титановое стекло. Не плавит — разъедает. Стекло стонало под напором — низкий, утробный звук, похожий на стон умирающего зверя. 08:03. 08:02. 08:01. Даби чувствовал каждую секунду этого процесса. Сыворотка в его венах пульсировала, нагревалась, требовала выхода. Нановолокна, вплетённые в его мышцы, вибрировали в такт пламени. Кости, укреплённые металлом, гудели от напряжения. Сердце — его собственное, человеческое сердце — колотилось в груди, пытаясь угнаться за механической эффективностью сыворотки. «Образец №2. Перегрузка систем. Вероятность критического отказа: 34% и растёт». Голос Гараки в голове сделался громче. Он пытался вернуть контроль, пытался остановить Даби, но что-то мешало. Что-то более сильное, чем программа. Воля. Любовь. Отказ становиться оружием. — Заткнись, — прошептал Даби. — Заткнись и гори вместе со своим стеклом. Пламя вспыхнуло ярче. Бирюзовый свет заполнил ангар, перебивая даже красное мигание аварийных ламп. Титановое стекло пошло трещинами — тонкими, как паутина, они расползались от ладоней Даби во все стороны. С каждой секундой их становилось всё больше. С каждой секундой стекло слабело. 06:21. Первый слой рухнул с оглушительным звоном. Осколки — острые, сверкающие, — посыпались на пол, и Даби, не теряя ни секунды, шагнул ко второму. 05:58. 05:57. Его руки дрожали. Из носа потекла кровь — тонкая струйка, смешиваясь с потом и зеленоватым свечением. Сердце билось где-то в горле, неровно, с перебоями. Тело кричало, требуя отдыха, но он не останавливался. 04:12. Второй слой рухнул. 03:47. Третий. Когда последнее стекло рассыпалось дождём осколков, таймер показывал 02:58. Даби пошатнулся. Его ноги подкосились, и он бы упал, если бы Хоукс не подхватил его сзади. Руки Кейго обвились вокруг его груди, удерживая, не давая рухнуть на усыпанный осколками пол. — Ты сделал это, — прошептал Хоукс. — Ты пробил их. Все три. Даби не ответил. Он просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на гермодверь в конце ангара. До неё оставалось всего несколько метров. Но сил идти уже не осталось. 02:31. 02:30. 02:29. И тогда поднялась Мирко. Она встала. Не с первого раза — сначала попыталась, рухнула, ударилась коленом о бетон, зашипела от боли. Потом снова. И снова. На четвёртый раз она поднялась. 01:52. Её разрезанная нога дрожала, кровь текла по бедру, капала на пол, но она стояла. Её единственный глаз горел знакомым огнём — тем самым, что делал её Мирко. Кроликом, который никогда не сдаётся. — Отойдите, — прохрипела она. — Оба. Хоукс и Даби отступили в стороны. Мирко смотрела на гермодверь — последнюю преграду между ними и свободой. Титан. Броня. Замки. Но стекло, удерживающее её в раме, оказалось тем же самым, что Даби только что разъел своим пламенем. Ослабленное. Хрупкое. 01:03. 01:02. 01:01. Она сделала шаг. Потом ещё один. Потом побежала. Каждый шаг отдавался болью в разрезанном бедре, но она не останавливалась. Она бежала, хромая, спотыкаясь, но бежала. И когда до двери оставался метр, она прыгнула. 00:47. Её здоровая нога — стальная, пронизанная металлическими имплантами, которые Гараки пытался вживить вместо ампутированной конечности, — врезалась в стекло. Удар вышел такой силы, что Хоукс почувствовал вибрацию всем телом. Стекло треснуло. Пошло паутиной. Но выдержало. 00:32. Мирко упала на пол, закричала от боли, но тут же снова поднялась. И ударила ещё раз. — Это тебе за мою ногу, ублюдок! — закричала она, и её голос эхом разнёсся по ангару. — Это за то, что ты сделал с ними! Это за то, что ты сделал со мной! 00:15. 00:14. 00:13. Третий удар. Стекло взорвалось дождём осколков. Гермодверь, лишённая поддержки, с грохотом рухнула на пол, открывая проход. 00:08. За ней темнела ночь. И шумел дождь. 00:03. 00:02. 00:01. Они рванулись вперёд — Хоукс тащил Даби, Мирко ковыляла сама, — и вывалились наружу за секунду до того, как за их спинами с оглушительным рёвом захлопнулась аварийная переборка. Плазма, выброшенная в камеру, ударила в титан, но они уже были снаружи. Свободны.

***

      Они прошли через гермодверь и оказались в коридоре. Узкий, длинный, с низким потолком и стенами, покрытыми... зеркалами. Сотни зеркал. Тысячи. Они отражали друг друга, создавая бесконечные лабиринты отражений, и в каждом из них виднелись они. Трое сломанных, израненных, едва живых людей. Зона дезинфекции. Последний этап перед выходом. Даби остановился. Он увидел себя. Впервые после трансформации — по-настоящему увидел. Не в отражении титанового стекла, искажённого пламенем, а в ярком, безжалостном свете дезинфекционных ламп. И то, что он увидел, заставило его замереть. Его лицо. Шрамы всё ещё оставались на месте, но они изменились. Сделались ровнее, симметричнее, словно кто-то перекроил их по линейке. Скобы, вживлённые в кожу, больше не выглядели грубыми металлическими скрепками — они вплавились в кости, стали частью черепа, и от них исходило слабое зеленоватое свечение. Его глаза. Бирюзовые, яркие, но в глубине зрачков пульсировал тот же зеленоватый огонь, что и в венах. Сыворотка осталась там. Всегда будет оставаться. Его вены. Они светились. Слабо, едва заметно, но светились. Зеленоватая сетка, пронизывающая его руки, шею, грудь, проступала сквозь кожу, как карта метро под стеклом. Сыворотка текла по ним, поддерживая его жизнь, но и напоминая о том, кем он стал. Он поднял руку и коснулся своего лица в зеркале. Пальцы встретились с холодным стеклом, и отражение повторило жест. Чужое лицо. Чужое тело. Чужой он. — Я... — прошептал Даби. — Я монстр. Хоукс видел, как Даби застыл перед зеркалом. Видел, как его плечи напряглись, как пальцы сжались в кулаки, как зеленоватое свечение под кожей сделалось ярче — сыворотка реагировала на его эмоции, на его страх, на его отвращение к самому себе. Видел, как в бирюзовых глазах — тех самых, что смотрели на него с такой нежностью всего несколько минут назад, — появилась пустота. Не та, что была под контролем Гараки. Другая. Пустота человека, который не узнаёт себя. — Тойя, — позвал он. — Тойя, посмотри на меня. Даби не реагировал. Он стоял, прижав ладонь к зеркалу, и смотрел на своё отражение. На светящиеся вены. На металлические скобы. На глаза, в которых пульсировал чужой огонь. — Я стал им, — прошептал он. — Я стал тем, что Гараки хотел из меня сделать. Оружием. Машиной. Монстром. Хоукс подошёл к нему сзади. Медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю. Даби не двигался. Только смотрел в зеркало на своё отражение — и на отражение Хоукса, приближающееся к нему. Кейго обнял его. Его руки легли на грудь Даби — туда, где под светящейся зеленоватой сеткой билось сердце. Живое. Человеческое. Его сердце. Крылья — мёртвые, грязные, израненные, — распахнулись и обволокли их обоих, закрывая от зеркал, от света, от всего мира. Создавая маленький кокон, где оставались только они двое. — Ты не монстр, — прошептал Хоукс ему в шею. Его дыхание сделалось тёплым, живым, человеческим. — Ты — Тойя. Мой Тойя. — Посмотри на меня, — голос Даби дрожал. — Посмотри на эти вены. На эти скобы. На этот... этот свет. Я светящийся урод. Я... — Ты — выживший, — перебил Хоукс. — Ты прошёл через ад и вернулся. Твои шрамы, твои вены, твой свет — это не клеймо Гараки. Это карта твоего выживания. Доказательство того, что ты сильнее всего, что он пытался с тобой сделать. Он прижался губами к шее Даби — туда, где пульсировала особенно яркая зелёная жилка. Поцелуй вышел лёгким, почти невесомым, но Даби вздрогнул всем телом. — Я люблю каждую твою трещину, — продолжил Хоукс. — Каждый твой шрам. Каждую твою светящуюся вену. Потому что всё это — ты. Не оружие Гараки. Не образец. Ты. И я не променяю тебя ни на кого другого. Даби закрыл глаза. Слеза — одна-единственная — скатилась по его щеке, смешиваясь с кровью и потом. Он поднял руку и накрыл ладонь Хоукса, лежащую на его груди. Сжал. Крепко. До боли. — Я... — начал он. — Я не знаю, кем я стал. Но я знаю, что ты — единственное, что держит меня здесь. Единственное, что не даёт мне... исчезнуть. — Тогда держись за меня, — ответил Хоукс. — Я не отпущу. Никогда. Они стояли так долго. В коконе из мёртвых крыльев. В зеркальном коридоре, где каждое отражение показывало им их сломанные тела. Но они не смотрели в зеркала. Они смотрели друг на друга. Мирко прошла мимо них, хромая, опираясь на стену. Она не сказала ни слова. Только на секунду задержалась, положила руку на плечо Даби — легко, почти невесомо, — и пошла дальше. К выходу. К свободе. Это прикосновение говорило громче любых слов. «Я с тобой. Я принимаю тебя. Ты — свой». Даби проводил её взглядом. Потом посмотрел на Хоукса. В его бирюзовых глазах — всё ещё с зеленоватым отблеском, но уже не таким пугающим, — читалась благодарность. И решимость. — Идём, — сказал он. — Нас ждёт дождь. Они пошли по коридору. Мирко впереди, прокладывая путь. Хоукс и Даби — рядом, плечом к плечу. Зеркала отражали их — трёх сломанных, израненных, но живых людей. Трёх воинов, которые отказались сдаваться. В конце коридора темнела дверь. Обычная. Металлическая. С табличкой «ВЫХОД». Мирко толкнула её плечом. Дверь распахнулась. И в лицо ударил дождь. Они вывалились наружу, как новорождённые из утробы. Хоукс упал на колени, и его ладони погрузились во что-то мягкое, влажное, живое. Трава. Настоящая трава. Он сжал её в кулаке, чувствуя, как земля просачивается сквозь пальцы, как холодные травинки щекочут содранную кожу. Он поднял голову и увидел небо. Чёрное, грозовое, пронизанное вспышками молний. Но настоящее. Живое. Бесконечное. Дождь хлестал по лицу, по плечам, по израненным крыльям. Холодные капли смешивались с кровью, с потом, с мазутом, смывая всё, что накопилось за эти бесконечные дни в Лабиринте. Хоукс открыл рот и поймал несколько капель. Вода оказалась чистой. Сладкой. Свободной. Мирко стояла рядом, запрокинув голову, и дождь струился по её лицу, по шрамам, по пустой глазнице. Она смеялась. Хриплым, сломанным, но счастливым смехом. Смехом человека, который выбрался из ада. А Даби... Даби стоял под дождём, и над ним поднимался пар. Каждая капля, падающая на его кожу, испарялась с шипением. Его тело всё ещё пылало жаром после использования бирюзового пламени. Сыворотка в его венах пульсировала, отдавая тепло, и дождь, вместо того чтобы охладить, превращался в густой белый пар. Он окутывал Даби, как кокон, скрывая от мира, делая похожим на призрака. Хоукс смотрел на него и не мог отвести взгляд. В свете молний, пробивающихся сквозь тучи, Даби казался нереальным. Его зеленоватые вены пульсировали в такт грозе. Его глаза — бирюзовые, с металлическим отблеском, — отражали вспышки молний. Пар клубился вокруг него, и в этом пару, в этом свете, в этой грозе он выглядел... прекрасным. Не идеальным. Не совершенным. Но прекрасным. Даби опустился на колени. Не от слабости — от избытка чувств. Его руки погрузились в мокрую траву, в холодную грязь, и он замер, тяжело дыша. Пар продолжал подниматься от его кожи, смешиваясь с дождём, создавая вокруг него ореол тумана. Хоукс подошёл к нему. Опустился рядом, прямо в грязь, не заботясь о том, что его одежда — то, что от неё осталось, — промокает насквозь. Он протянул руку и коснулся лица Даби. Пальцы скользнули по мокрой коже, по металлическим скобам, по светящимся венам. — Мы выбрались, — прошептал он. — Мы живы. Мы свободны. Даби поднял голову и посмотрел на него. В его глазах — бирюзовых, живых, настоящих — бушевала буря. Не та, что снаружи. Другая. Буря чувств, которые он так долго подавлял и которые теперь рвались наружу. — Свободны, — повторил он. — Но... изменены. Навсегда. Хоукс провёл ладонью по его щеке, стирая дождевую воду и остатки крови. — Мы все изменились, — сказал он. — Лабиринт, Гараки, всё это... оно оставило на нас шрамы. Но шрамы — это не слабость. Это доказательство. Доказательство того, что мы выжили. Что мы сильнее всего, что пыталось нас сломать. Он наклонился и поцеловал Даби в лоб — туда, где сходились металлические скобы. Губы коснулись холодного металла и тёплой кожи, и Даби вздрогнул. — Я люблю тебя, — прошептал Хоукс. — Со всеми твоими шрамами. Со всеми твоими венами. Со всем твоим светом. Я люблю тебя.

***

      Она отошла к ближайшему дереву и села, привалившись спиной к стволу. Дождь струился по её лицу, по шрамам, по пустой глазнице. Она закрыла глаз и просто дышала. Вдыхала запах мокрой земли, прелых листьев, озона. Запах свободы. Её разрезанная нога всё ещё болела. Кровь продолжала сочиться, смешиваясь с дождевой водой. Но она не обращала внимания. Она находилась снаружи. Она осталась жива. Она обрела свободу. Она смотрела на Хоукса и Даби — на две фигуры, стоящие на коленях в грязи, обнявшись, окутанные паром и дождём. И улыбалась. Своей безумной, хищной, счастливой улыбкой. Они сделали это. Все трое. Они выбрались. А значит, всё оказалось не зря.

***

      Даби не мог остановить дрожь. Она шла изнутри — не от холода, не от слабости. От чувств. От всех тех эмоций, которые он подавлял днями, неделями, годами. От страха, что он станет монстром. От ярости на Гараки. От любви к Кейго. Всё это смешалось в нём, переполняло, требовало выхода. И он заплакал. Беззвучно. Без всхлипов. Просто слёзы текли по его щекам, смешиваясь с дождём, и он не пытался их остановить. Он сидел на коленях в холодной грязи, и его плечи вздрагивали, а руки сжимались в кулаки, разрывая мокрую траву. Хоукс обнял его. Крепко. Сильно. Так, как обнимают человека, которого боятся потерять. Его руки легли на спину Даби, прижимая его к груди. Крылья — мокрые, тяжёлые, израненные, — обволокли их обоих, создавая кокон. Укрытие от всего мира. — Всё хорошо, — шептал Хоукс. — Всё хорошо, Тойя. Ты можешь плакать. Ты можешь кричать. Ты можешь чувствовать. Ты — человек. Не машина. Не оружие. Человек. Даби уткнулся лицом в его плечо. Его пальцы вцепились в мокрую ткань рубашки Хоукса, сжались в кулаки. Он дрожал. Но эта дрожь оказалась хорошей. Освобождающей. — Я... я думал, что потерял себя, — прошептал он. — Там, в лаборатории. Когда сыворотка... когда голос Гараки... я думал, что исчез. Что стал им. Что меня больше нет. — Но ты здесь, — ответил Хоукс. — Ты здесь, со мной. Ты — Тойя. Мой Тойя. И я не дам тебе исчезнуть. Никогда. Он взял лицо Даби в свои ладони — грязные, израненные, дрожащие, — и поднял его. Их глаза встретились. Бирюзовые — с зеленоватым отблеском, но живые. Золотистые — с красными прожилками от усталости, но горящие любовью. И Хоукс поцеловал его. Этот поцелуй вышел другим. Не таким, как в лаборатории — отчаянным, лихорадочным, на грани жизни и смерти. Этот поцелуй сделался... настоящим. Живым. Человеческим. Их губы встретились, и Хоукс почувствовал вкус дождя — чистый, свежий, с металлическим оттенком грозы. Вкус соли — слёз Даби, смешанных с его собственными. Вкус крови — старой, запёкшейся, но всё ещё солёной. И под всем этим — вкус него. Тойи. Его Тойи. Даби отвечал на поцелуй. Его губы — всё ещё горячие, несмотря на дождь, — двигались в унисон с губами Хоукса. Его руки легли на плечи Кейго, сжали, притягивая ближе. Ближе. Ещё ближе. Словно он хотел раствориться в нём, стать единым целым, забыть, где заканчивается он и начинается Хоукс. Дождь хлестал по ним, но они не замечали. Холод? Его не существовало. Существовало только тепло. Тепло их тел, прижатых друг к другу. Тепло их дыхания, смешивающегося в поцелуе. Тепло их любви, которая пережила Лабиринт, Гараки, сыворотку и саму смерть. Хоукс запустил пальцы в волосы Даби — мокрые, спутанные, пахнущие озоном и гарью. Притянул его ближе, углубляя поцелуй. Его язык скользнул по губам Даби, и тот приоткрыл их навстречу, впуская его. Их языки встретились — горячие, влажные, живые. Танец. Битва. Слияние. Они целовались под дождём, в грязи, посреди ночного леса, и мир вокруг них перестал существовать. Не осталось ни Лабиринта, ни Гараки, ни сыворотки, ни шрамов. Остались только они двое. И их любовь. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Их лбы соприкасались. Дождь струился по их лицам, смешиваясь с потом и слезами. Они смотрели друг на друга, и в их глазах читалось всё, что нельзя выразить словами. — Я люблю тебя, — прошептал Даби. Впервые. Сам. Без принуждения. Без страха. — Я люблю тебя, Кейго. Хоукс улыбнулся. Его улыбка получилась разбитой, окровавленной, но самой счастливой в его жизни. — Я знаю, — ответил он. — И я люблю тебя, Тойя. Всегда любил. Всегда буду. Даби протянул руку и коснулся крыльев Хоукса. Мокрые, тяжёлые, израненные. Перья слиплись, многие сломались или оказались вырваны с мясом. Они выглядели так же, как и всё в них — сломанными, но живыми. Даби гладил их — осторожно, почти благоговейно, — и Хоукс чувствовал каждое прикосновение. Его крылья дрожали. Не от холода. От чувств. Они узнавали прикосновение Даби. Отвечали на него. Оживали — не для полёта, для любви. Даби наклонился и поцеловал одно из перьев — мокрое, грязное, сломанное. Его губы коснулись холодной поверхности, и Хоукс вздрогнул всем телом. Это оказалось... интимно. Более интимно, чем любой поцелуй в губы. Даби целовал его крылья — самую уязвимую, самую сломанную часть его. И принимал их. Любил их. — Твои крылья... — прошептал Даби. — Они прекрасны. — Они сломаны, — ответил Хоукс. — Как и мы. — Даби поднял голову и посмотрел на него. — Но мы всё ещё здесь. Всё ещё вместе. И этого достаточно. Хоукс притянул его к себе и обнял. Крылья сомкнулись вокруг них, создавая кокон. Маленький мир, где оставались только они двое. Где не существовало боли, страха, шрамов. Только любовь. Дождь постепенно стихал. Гроза уходила на восток, и сквозь разрывы в тучах начали пробиваться первые лучи рассвета. Робкие, бледные, но настоящие. Свет нового дня. Хоукс и Даби сидели в грязи, обнявшись. Их одежда промокла насквозь и липла к телу. Волосы спутались, лица покрывали кровь и синяки. Но они улыбались. Улыбались, глядя друг на друга, и в их улыбках теплилось больше счастья, чем во всех идеальных лицах, которые когда-либо создавал Гараки. Мирко подошла к ним, хромая, опираясь на сломанную ветку как на трость. Она села рядом, прямо в грязь, и вытянула разрезанную ногу. Её единственный глаз смотрел на горизонт — туда, где вставало солнце. — Красиво, — сказала она. — Я уже забыла, как выглядит рассвет. — Я тоже, — ответил Хоукс. — Я никогда не видел, — добавил Даби. — Не так. Не по-настоящему. Они замолчали, глядя, как солнце поднимается над лесом. Золотистый свет заливал мир, прогоняя тени, согревая продрогшую землю. Он касался их лиц — израненных, усталых, но живых. И в этом свете даже шрамы казались... красивыми. Даби посмотрел на свои руки. На светящиеся зеленоватые вены. На металлические скобы. На всё, что сделала с ним сыворотка. Потом перевёл взгляд на Хоукса — на его сломанные крылья, на его израненное лицо, на его золотистые глаза, полные любви. — Мы изменились, — сказал он. — Навсегда. Мы никогда не станем прежними. — Нет, — согласился Хоукс. — Не станем. Мы станем кем-то новым. Вместе. Даби взял его за руку. Их пальцы переплелись — грязные, израненные, дрожащие. Но живые. Настоящие. Где-то далеко, за лесом, виднелись огни города. Мусутафу. Мир, который они оставили позади. Мир, в который им предстояло вернуться. Изменёнными. Сломанными. Но вместе.

***

      Дождь смывал всё: мазут, кровь, остатки зелёной химии и само прошлое. Но он не мог смыть ту невидимую нить, что связала их крепче, чем любые стальные скобы. Даби осторожно коснулся последнего целого пера на крыле Кейго — мокрого, помятого, потерявшего свой яркий цвет. Это перо походило на них самих: сорванное с высоты, растоптанное, но всё ещё существующее. Они вышли из Лабиринта не героями и не злодеями — они вышли оттуда никем. Просто двумя тенями на краю бездны. Но когда Кейго спрятал лицо в изгибе шеи Даби, вдыхая запах озона и горящей кожи, философия жизни сделалась пугающе простой. Счастье — это не полёт. Счастье — это когда есть кому омыть твои раны дождевой водой. Они оказались разбиты, они оказались изуродованы до неузнаваемости, но в эту ночь, впервые за десятилетия, они не остались одинокими. И пока над Мусутафу гремел гром, две изломанные тени в лесу стали единым целым, которое ни один доктор в мире больше не сможет препарировать. Говорят, что разбитую посуду склеивают золотом, превращая трещины в самую дорогую часть сосуда — так и в эту ночь небо над Мусутафу плакало, признавая их право на уродство. Даби смотрел на свои руки, прошитые светящимся ядом, и чувствовал тяжёлую, мокрую массу мёртвых крыльев Кейго на своих плечах. Они не вышли из ада победителями — они выползли из него осколками. Но прижимаясь друг к другу в холодной грязи, они кожей чувствовали истину: только сломанные детали могут сойтись так плотно, не оставляя между собой зазоров. Гараки создал совершенную сталь, но любовь превратила её обратно в живую, кровоточащую плоть. Они оказались изрезаны, обожжены и лишены прошлого, но впервые в жизни они сделались целыми. Потому что тишина между ними теперь пахла не смертью, а озоном, землёй и горьким, как этот дождь, бессмертием. Мирко сидела поодаль, у старого дерева, и смотрела, как солнце поднимается над горизонтом. Её единственный глаз отражал золотистый свет. Она улыбалась. «Мы сделали это, — думала она. — Все трое. Мы выбрались. Мы выжили. Мы изменились — да. Но мы живы. И мы вместе. А значит, всё только начинается». Где-то далеко, в глубине разрушенного Лабиринта, Гараки, возможно, всё ещё оставался жив. Возможно, строил новые планы. Возможно, создавал новых монстров. Но эта проблема принадлежала будущему. А сейчас, в этот момент, под лучами восходящего солнца, они обрели свободу. Три сломанных человека. Три воина. Три души, которые отказались умирать. Они сидели в грязи, обнявшись, и смотрели, как рождается новый день. И в этом новом дне имелось место для них. Для их шрамов. Для их любви. Для их будущего. Вместе.