Лабиринт сожжённых крыльев

      Сначала был холод. Не тот холод, что снаружи — ледяной пол лаборатории, морозный воздух от систем охлаждения. Другой холод. Внутренний. Он родился где-то в центре груди, там, куда вошла игла инъектора, и начал расползаться по телу. Медленно, неумолимо, как зимняя река, покрывающаяся льдом. Даби чувствовал каждую секунду этого распространения. Жидкость — если это была жидкость — двигалась по его венам не как кровь. Кровь текла мягко, ритмично, подчиняясь ударам сердца. Эта субстанция ползла. У неё были свои намерения, своя воля, своя цель. Она проталкивалась через сужающиеся сосуды, раздвигала стенки капилляров, проникала туда, куда не должна была проникать. А потом началось тепло. Сперва — едва заметное, как будто он выпил глоток горячего чая. Потом — сильнее. Тепло превратилось в жар, жар — в огонь. Но это был не его огонь. Не тот синий, яростный, живой огонь, который он знал с детства, который был частью его души, его проклятием и его даром. Этот огонь был чужим. Он имел вкус — металлический, кисловатый, как будто он лизал батарейку. Он имел цвет — зеленоватый, болезненный, мертвенный. Он имел голос. «Образец №2. Прототип-Зет. Начало интеграции». Слова всплыли в сознании, не принадлежащие ему. Чужие. Вложенные. Даби попытался оттолкнуть их, но они уже пустили корни. Уже вплетались в его мысли, как сорняки в ткань. Он лежал на холодном полу — когда он успел упасть? — и чувствовал, как его тело меняется. Сыворотка — Прототип-Зет, как назвал её голос — работала не как лекарство. Она не исцеляла. Не восстанавливала. Она перестраивала. Даби чувствовал, как в его сломанных костях что-то движется. Не срастается — сращивается. Микроскопические металлические нити, тоньше человеческого волоса, пронизывали трещины в бедренной кости, стягивали края перелома, сплавляли их воедино. Это было похоже на то, как если бы внутрь его тела запустили тысячи крошечных пауков, и каждый плёл свою паутину из стали. Боль была... неописуемой. Не острой, как при переломе. Не жгучей, как при ожоге. Глубинной. Фундаментальной. Болью на уровне клеток, на уровне самой сути его существа. Его тело кричало, отторгая чужеродное вторжение, но сыворотка была сильнее. Она подавляла иммунный ответ, заставляла клетки принимать металл как родную ткань. Даби открыл рот, чтобы закричать, но крик не вышел. Только хрип — слабый, сдавленный, утонувший в вое сирены. «Интеграция: 35%. Побочные эффекты: болевой шок, временная потеря моторного контроля». Голос. Снова этот голос. Спокойный, клинический, лишённый эмоций. Голос Гараки. Или того, что осталось от него в сыворотке. Даби не знал. Он знал только, что этот голос теперь — часть его.

***

      Время потеряло смысл. Даби лежал на полу, и его тело корчилось в конвульсиях, пока сыворотка делала свою работу. Он чувствовал, как его мышцы сокращаются и расслабляются в хаотичном ритме, неподвластном его воле. Чувствовал, как кожа натягивается, становясь плотнее, прочнее — но и холоднее. Чувствовал, как его кости тяжелеют, набирая массу, которой у них не было раньше. Расплавленное олово. Вот на что это было похоже. По его венам тёк не огонь — металл. Густой, тяжёлый, обжигающий не жаром, а самой своей природой. Он заполнял сосуды, проникал в капилляры, оседал в тканях. Даби чувствовал, как его кровь становится гуще, как сердцу становится всё труднее качать её. Ту-тум. Ту-тум. Ту-тум. Сердце билось. Медленно, тяжело, но билось. Сыворотка не убивала его — она делала его другим. Он слышал, как под кожей, там, где были самые глубокие ожоги, что-то движется. Тысячи микроскопических «лапок» — нановолокон, — сшивающих повреждённые ткани. Они работали методично, безжалостно, не заботясь о боли, которую причиняли. Старые шрамы, которые держали его лицо годами, натягивались, перестраивались, становились частью новой структуры. Скобы, вживлённые в кожу, нагревались, вплавляясь в кости черепа. Даби поднял руку — движение далось с трудом, мышцы не слушались, — и посмотрел на неё. Кожа на предплечье, там, где раньше были ожоги, изменилась. Она стала глаже, ровнее, но приобрела странный, металлический оттенок. Как будто под ней проросла стальная сетка. Вены, просвечивающие сквозь неё, были не синими — зеленоватыми. Светящимися изнутри. «Интеграция: 67%. Активация нейроинтерфейса». Голос Гараки стал громче. Чётче. Он больше не был просто словами — он был присутствием. Даби чувствовал его в своей голове, как чувствуют чужой взгляд на затылке. Доктор был там. Не физически — ментально. Его сознание, или его эхо, или его программа, вплеталось в нейронные сети Даби, занимало свободное пространство, пускало корни. — Убирайся, — прохрипел Даби. — Убирайся из моей головы. «Невозможно. Прототип-Зет необратим. Ты — мой, Образец №2. Ты всегда был моим». Даби закричал. На этот раз крик вышел — громкий, яростный, полный боли и ненависти. Но голос в голове не исчез. Он просто затих, отступил на задний план, как радио, которое убавили, но не выключили. «Жди. Скоро ты поймёшь. Скоро ты станешь совершенным». Даби закрыл глаза. И провалился в темноту. Когда он снова открыл глаза, мир изменился. Нет, не мир. Он сам. Его восприятие. Краски стали ярче, контрастнее, как будто кто-то выкрутил настройки на максимум. Белый свет лаборатории резал глаза, но не ослеплял — его новые глаза адаптировались мгновенно. Звуки — вой сирены, треск пламени, шаги Ному — стали чёткими, раздельными, он слышал каждый по отдельности, мог определить источник с точностью до сантиметра. И он чувствовал огонь. Но не так, как раньше. Раньше его пламя было продолжением эмоций. Гнев — и оно вспыхивало ярче. Боль — и оно становилось горячее. Страх — и оно колебалось. Это была часть его души, такая же живая и непредсказуемая, как он сам. Теперь всё было иначе. Огонь всё ещё был там. Даби чувствовал его — глубоко внутри, в самом центре груди, там, где его причуда соединялась с телом. Но он был... другим. Управляемым. Как будто кто-то установил регулятор, который позволял включать и выключать его с механической точностью. Никаких эмоций. Никакой непредсказуемости. Только холодный, расчётливый контроль. Он поднял руку и позволил пламени выйти. Оно появилось не так, как обычно. Раньше огонь вырывался из него — яростно, неконтролируемо, как дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Теперь он просто... возник. На его ладони вспыхнуло пламя, но не синее. Зелёное. Густое, вязкое, почти жидкое. Оно не танцевало, как обычный огонь — оно текло, переливалось, как ртуть. И оно разъедало. Даби смотрел, как капли зелёного пламени падают на пол. Кафель под ними не просто плавился — он растворялся, превращаясь в серую, дымящуюся кашицу. Через несколько секунд на полу остались только выжженные кратеры с металлическим блеском на дне. Осадок. Сыворотка оставляла после себя след. «Красиво, не правда ли?» — голос Гараки прозвучал почти ласково. «Это пламя — не просто огонь. Это кислота. Это нанороботы, активируемые твоей причудой. Они разрывают материю на молекулярном уровне. Ты можешь уничтожить что угодно, Образец №2. Абсолютно что угодно». Даби смотрел на зелёное пламя на своей ладони. И чувствовал, как внутри него что-то умирает. Это был не его огонь. Это было оружие Гараки. Часть Лабиринта, вживлённая в его тело. Часть доктора, вживлённая в его душу. Он хотел погасить пламя. Хотел отключить его, забыть, сделать вид, что ничего не было. Но голос в голове шептал: «Зачем? Ты силён. Впервые в жизни ты по-настоящему силён. Разве не этого ты хотел?» И Даби не знал, что ответить.

***

      Он поднялся на ноги. Движение было неестественно плавным. Раньше, когда он вставал, его тело протестовало — сломанные кости ныли, мышцы дрожали, суставы скрипели. Теперь ничего. Он просто... встал. Как будто его тело было идеально отлаженным механизмом, который наконец получил нужную смазку. Хоукс что-то говорил — Даби видел, как его губы двигаются, но слова не доходили. Они были далёкими, неважными, как шум ветра за окном. Мирко стояла у стены, сжимая скальпель, и её единственный глаз смотрел на него с тревогой. Даби отметил это — отметил, как отмечают данные на экране, — но не почувствовал ничего. «Эмоциональный отклик подавлен. Это нормально. Чувства мешают эффективности». Голос Гараки звучал уверенно, почти заботливо. Как учитель, объясняющий ученику сложную тему. Даби знал, что должен ненавидеть его. Знал, что должен бояться. Но не мог. Страх исчез. Ненависть исчезла. Осталась только холодная, кристальная ясность. Перед ним стояли Ному. Пятеро. Огромные, мускулистые, с горящими красными глазами. Боевые модели. Опасные. Но теперь, глядя на них, Даби не чувствовал угрозы. Он видел только цели. Данные. Уязвимости. «Анализ завершён. Слабые точки: сочленения конечностей, глазницы, основание черепа. Рекомендуемая тактика: дистанционная атака с использованием Прототипа-Зет». Даби поднял руку. Зелёное пламя вспыхнуло на ладони — послушное, готовое, ждущее команды. — Тойя, подожди! — голос Хоукса прорвался сквозь пелену. — Мы должны идти вместе! Ты слышишь?! Даби слышал. Но слова не имели значения. Имело значение только пламя. Только цели. Только эффективность. Он выпустил огонь. --- 2.2. Первый залп Зелёная волна хлынула вперёд. Это было не похоже на его прежние атаки. Раньше он выбрасывал струи пламени — узкие, направленные, сфокусированные. Теперь огонь шёл волной. Широкой, всепоглощающей, не оставляющей пространства для манёвра. Он заполнил коридор от стены до стены, от пола до потолка, и двинулся на Ному, как жидкое стекло. Первый Ному — самый крупный, с четырьмя руками и костяными наростами на спине, — попытался прикрыться. Бесполезно. Зелёное пламя коснулось его брони, и та начала растворяться. Не плавиться — именно растворяться, как сахар в воде. Костяные наросты стекали вниз серой жижей, обнажая розовую плоть под ними. Ному заревел — низкий, утробный звук, — и бросился вперёд, пытаясь прорваться сквозь огонь. Он сделал три шага. На четвёртом его ноги подкосились — зелёное пламя разъело сухожилия. На пятом он рухнул на пол, и огонь накрыл его с головой. Рёв превратился в визг, визг — в хрип, хрип — в тишину. Когда пламя рассеялось, на полу осталась только лужа серой, дымящейся субстанции с металлическим блеском. «Цель №1 уничтожена. Эффективность: 97%. Время поражения: 4,2 секунды». Даби смотрел на то, что осталось от Ному. И не чувствовал ничего. Ни торжества, ни отвращения, ни удовлетворения. Только холодную констатацию факта. Цель уничтожена. Следующая. Он перевёл взгляд на остальных Ному. Они колебались. Даже их примитивные мозги понимали: это не та добыча, на которую они охотились. Это что-то другое. Что-то более опасное. Даби поднял вторую руку. Зелёное пламя вспыхнуло на обеих ладонях. «Множественный захват целей. Рекомендуемая тактика: веерная атака». Он выпустил огонь с двух рук одновременно. Две волны зелёного пламени пошли вперёд, охватывая коридор с флангов. Ному попытались отступить, но было поздно. Огонь настиг их, обволок, начал растворять. Даби смотрел, как они умирают. И в его голове звучал голос: «Цель №2 уничтожена. Цель №3 уничтожена. Цель №4... уничтожена». Последний Ному — пятый — не стал атаковать. Он развернулся и побежал. Прочь от Даби. Прочь от зелёного огня. Прочь от смерти. Даби проводил его взглядом. Часть его — та, что ещё оставалась Тойей, — хотела отпустить. Пусть бежит. Пусть живёт. Это просто тупая тварь, созданная Гараки, она не виновата в том, чем стала. Но голос в голове думал иначе. «Цель №5 отступает. Вероятность повторной угрозы: 63%. Рекомендуемое действие: уничтожение». Даби поднял руку. Зелёное пламя вспыхнуло, готовое сорваться с ладони и настигнуть беглеца. — Тойя, нет! — голос Хоукса. Громкий. Отчаянный. — Он убегает! Отпусти его! Даби замер. Что-то в этом голосе — в этой интонации, в этом отчаянии — пробилось сквозь пелену. На секунду он снова стал собой. Тойей. Человеком, а не машиной. «Эмоциональная нестабильность. Подавить». Голос Гараки стал громче, настойчивее. Даби почувствовал, как его сознание затягивает обратно — в холодную, стерильную пустоту, где не было ни страха, ни ненависти, ни любви. Только эффективность. Только цели. Он смотрел на убегающего Ному. И не мог решить.

***

      Кейго видел, как Даби умирает. Не физически — физически он был сильнее, чем когда-либо. Его тело двигалось с неестественной, механической точностью. Его пламя уничтожало Ному одного за другим с пугающей эффективностью. Он был идеальной машиной для убийства. Именно такой, какой Гараки всегда хотел его сделать. Но Тойя исчезал. Хоукс видел это в его глазах. Раньше — всего несколько минут назад — эти глаза смотрели на него с теплом. С болью. С любовью. Теперь они были пустыми. Стеклянными. Как у куклы. Как у Ному. — Тойя! — крикнул он, пытаясь докричаться сквозь вой сирены и грохот боя. — Тойя, посмотри на меня! Даби не реагировал. Он стоял, глядя на убегающего Ному, и его рука с зелёным пламенем была поднята. Он колебался — Хоукс видел это, — но с каждой секундой колебание становилось слабее. Сыворотка побеждала. А потом случилось то, что заставило сердце Хоукса замереть. Один из Ному — тот, что казался мёртвым, — вдруг дёрнулся. Его тело, наполовину растворённое зелёным пламенем, всё ещё функционировало. Он рванулся вперёд — не к Даби, к Мирко. Она стояла у стены, опираясь на неё, и не могла увернуться. Её разрезанная нога не слушалась. Её скальпель был бесполезен против брони Ному. — Тойя! — закричал Хоукс. — Спаси её! Даби повернул голову. Посмотрел на Ному. Посмотрел на Мирко. И... ничего не сделал. Он просто стоял и смотрел. Анализировал. Оценивал эффективность атаки врага. Как машина. Как оружие. Как то, чем его сделала сыворотка. «Угроза для Образца №2: низкая. Союзник №2 (Руми Усагияма): тактическая ценность под вопросом. Вмешательство не требуется». Хоукс не слышал голоса Гараки, но он видел результат. Даби не двигался. Мирко пыталась отползти, но Ному был быстрее. Его огромная лапа занеслась для удара. И тогда Хоукс бросился вперёд. Он бежал — нет, не бежал, летел, — хотя крылья не слушались, хотя рёбра ныли, хотя каждая клетка тела кричала от боли. Он врезался в Ному плечом, отбрасывая его от Мирко, и они покатились по полу — человек и монстр, сплетённые в смертельных объятиях. Ному был сильнее. Намного сильнее. Его лапы сомкнулись на горле Хоукса, сжимая, лишая воздуха. Перед глазами поплыли чёрные круги. Хоукс бил кулаками, царапался, пытался вырваться, но тварь была неумолима. И Даби всё ещё стоял. Смотрел. Анализировал. «Образец №1 (Кейго Такамацу): критическая угроза. Вероятность выживания: 12%. Рекомендуемое действие: наблюдение». Хоукс видел его лицо — пустое, безэмоциональное, чужое. И понял: если он сейчас умрёт, Даби даже не пошевелится. Сыворотка убила в нём всё человеческое. Всё, что делало его Тойей. Нет. Нет, я не сдамся. Я не дам ему исчезнуть. Собрав последние силы, он рванулся вверх. Не для того, чтобы вырваться — для того, чтобы ударить. Его лоб врезался в переносицу Ному, и тварь на секунду ослабила хватку. Этого хватило. Хоукс выскользнул из-под неё и, шатаясь, поднялся на ноги. Он не стал добивать Ному. Вместо этого он повернулся и пошёл к Даби. Прямо в зону поражения зелёного огня. Жар был невыносимым. Зелёное пламя всё ещё горело на ладони Даби, и Хоукс шёл прямо на него. Он чувствовал, как его кожа нагревается, как волосы начинают тлеть, как одежда дымится. Каждый шаг давался с трудом — не только из-за боли, но из-за страха. Страха, что он не успеет. Что Даби исчезнет раньше, чем он доберётся до него. Но он шёл. — Тойя! — его голос был хриплым, сорванным, но он кричал. — Посмотри на меня! Не на него, на МЕНЯ! Даби не реагировал. Его пустые глаза смотрели сквозь Хоукса, как будто тот был просто ещё одной целью. Ещё одним объектом для анализа. Хоукс сделал ещё шаг. Пламя лизнуло его плечо, и он закричал — кожа вспыхнула, боль была ослепительной. Но он не остановился. Он шёл, пока не оказался вплотную к Даби. И тогда он схватил его за лицо. Ладони легли на щёки Даби — туда, где кожа была покрыта металлическими скобами, вплавленными в кости. Хоукс чувствовал их холод даже сквозь жар пламени. Чувствовал, как под ними пульсирует что-то живое — не металл, не сыворотка, а сам Тойя. Тот, кто всё ещё был там. Тот, кто боролся. Хоукс прижался своим лбом к его лбу. Скобы впились в кожу, причиняя боль, но он не обращал внимания. — Посмотри на меня, Тойя, — прошептал он. — Не на него. На МЕНЯ. Моё сердце бьётся для ТЕБЯ, помнишь? Ты слышал его в темноте. Ты держался за него. Оно всё ещё бьётся. Всё ещё ТВОЁ. Не становись одним из них. Не становись машиной. Останься со мной. «Эмоциональная перегрузка. Подавить. Подавить. ПОДАВИТЬ». Голос Гараки в голове Даби стал громче, настойчивее. Он пытался заглушить слова Хоукса, пытался вернуть контроль. Но что-то мешало. Что-то более сильное, чем программа. Что-то более древнее, чем сыворотка. Тойя слышал. Не голос Гараки. Голос Кейго. Его слова пробивались сквозь пелену, как свет пробивается сквозь тучи. «Моё сердце бьётся для тебя». «Оно всё ещё твоё». «Останься со мной». И он хотел остаться. Хотел вернуться. Хотел снова стать собой.

***

      Хоукс видел, как в глазах Даби что-то меняется. Сначала — искра. Маленькая, едва заметная, но живая. Она вспыхнула где-то в глубине бирюзовых зрачков, как огонёк свечи в тёмной комнате. Потом — движение. Мышцы на лице Даби дрогнули, напряглись, как будто он пытался вспомнить, как выражать эмоции. Потом — узнавание. Он смотрел на Хоукса, и в его взгляде больше не было пустоты. Там был он. Тойя. «Невозможно. Эмоциональный отклик подавлен. Прототип-Зет должен... должен...» Голос Гараки задрожал, заикался, терял силу. Что-то ломалось в его программе. Что-то, чего он не предусмотрел. Человеческое сердце. Человеческая любовь. То, что нельзя было измерить, препарировать, запрограммировать. Хоукс не стал ждать. Он притянул Даби к себе и поцеловал его. Это был не нежный поцелуй. Не романтичный. Губы Хоукса были разбиты, кровоточили, и кровь смешивалась со слюной, придавая поцелую металлический привкус. Кожа Даби всё ещё была горячей от зелёного пламени, и Хоукс чувствовал, как его собственные губы обжигаются. Скобы на щеках Даби впивались в его ладони, разрезая кожу. Боль была повсюду — острая, жгучая, всепоглощающая. Но под всем этим было тепло. Живое тепло. Человеческое тепло. Тепло Тойи, который всё ещё был там. Который боролся. Который возвращался. Хоукс целовал его, и с каждой секундой поцелуй становился глубже. Не просто прикосновение губ — соединение. Он вкладывал в этот поцелуй всё, что чувствовал. Всю свою боль. Весь свой страх. Всю свою любовь. Он говорил без слов: «Я здесь. Я с тобой. Я не отпущу тебя. Никогда». И Даби отвечал. Сначала — слабо, едва заметно. Его губы дрогнули под губами Хоукса, приоткрылись навстречу. Потом — сильнее. Его руки, которые всё ещё держали зелёное пламя, опустились, и огонь погас. Пальцы легли на спину Хоукса — туда, где из позвоночника росли мёртвые, израненные, пропитанные мазутом и кровью крылья. И крылья дрогнули. Хоукс почувствовал это всем телом. Его перья — мёртвые, неслушающиеся, отказывающиеся подчиняться — вдруг отозвались на прикосновение Даби. Не полётом, не движением, а чем-то более глубоким. Дрожью. Трепетом. Как будто каждое пёрышко, каждый нерв, каждая клетка, соединяющая крылья с позвоночником, узнала это прикосновение. Узнала его. Даби гладил сломанные перья — осторожно, почти благоговейно, — и Хоукс чувствовал, как по его спине разливается тепло. Не жар пламени — другое тепло. Тепло принятия. Тепло любви. Тепло человека, который касался его не как оружия, не как героя, не как инструмента, а как его. Как Кейго. Каждое прикосновение отдавалось в позвоночнике волной мурашек. Мёртвые крылья оживали — не для полёта, для чувств. Они реагировали на Даби так, как не реагировали ни на кого и никогда. Они признавали его. Принимали его. Любили его. Хоукс застонал в поцелуй — не от боли, от переполнявших его эмоций. Слёзы потекли по его щекам, смешиваясь с кровью на губах. Он не мог остановить их. Не хотел останавливать. Даби продолжал гладить его крылья. Его пальцы скользили по сломанным перьям, по слипшимся от мазута бородкам, по оголённым стержням. Он касался их так, как касаются самого дорогого, самого хрупкого, самого любимого. И каждое прикосновение говорило без слов: «Я принимаю тебя. Всего. С твоими сломанными крыльями, с твоими шрамами, с твоей болью. Ты — мой. И я — твой». «...сбой... сбой... протокол... нарушен...» Голос Гараки затих. Исчез. Растворился в тепле поцелуя. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Их лбы всё ещё соприкасались. Их кровь смешалась на губах, на щеках, на ладонях. Но они были вместе. Они были собой. — Кейго, — прошептал Даби. Его голос был хриплым, сломанным, но живым. Человеческим. — Ты... ты в порядке? Хоукс засмеялся — хриплым, счастливым смехом. — Я в порядке, — ответил он. — Теперь в порядке.

***

      Даби резко вдохнул, словно только что вынырнул из воды. Мир вокруг него снова стал цветным, объёмным, живым. Не просто набором данных для анализа — реальностью. Он чувствовал запах гари и озона. Слышал вой сирены и тяжёлое дыхание Хоукса. Видел Мирко, которая смотрела на них, привалившись к стене, и улыбалась своей безумной улыбкой. И он чувствовал себя. Не машину. Не оружие. Себя. Сыворотка всё ещё была там. Он ощущал её — холодную, чужеродную, вплетённую в его клетки. Его кости всё ещё были тяжелее, чем раньше. Его кожа всё ещё имела металлический оттенок. Его пламя всё ещё было зелёным. Но голос Гараки исчез. Или, по крайней мере, затих настолько, что Даби больше не слышал его. Поцелуй Кейго, его слова, его тепло — всё это создало барьер. Якорь. То, за что можно держаться, когда сыворотка снова попытается взять верх. — Я... я всё ещё здесь, — прошептал Даби, и эти слова были адресованы не столько Хоуксу, сколько ему самому. — Я не стал им. Не стал. — Конечно, не стал, — ответил Хоукс. — Ты сильнее, чем какая-то сыворотка. Ты — Тойя Тодороки. Ты пережил ад и вернулся. И я... я люблю тебя. Таким, какой ты есть. Даби посмотрел на него. На его разбитые губы, на обожжённое плечо, на израненные руки. На его глаза — золотистые, яркие, полные жизни и любви. И почувствовал, как внутри что-то теплеет. Не от сыворотки. От него. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Не знаю, заслуживаю ли я этого. Но люблю. Мирко, стоявшая у стены, фыркнула. — Вы двое закончили? Потому что у нас всё ещё армия Ному за спиной и сумасшедший доктор где-то наверху. Даби перевёл взгляд на остатки Ному в коридоре. Их было ещё много — тех, что не попали под первый удар. Они колебались, не решаясь атаковать, но и не отступая. Ждали. Анализировали. Он поднял руку. Зелёное пламя вспыхнуло на ладони. Но на этот раз он контролировал его. Не сыворотка. Он сам. — Сначала закончим здесь, — сказал он. — Потом — Гараки. И выпустил огонь. На этот раз пламя было другим. Всё ещё зелёным — сыворотка никуда не делась, — но в нём появилось что-то новое. Что-то синее. Его родной огонь пробивался сквозь искусственный, как трава пробивается сквозь асфальт. Два пламени смешивались, создавая удивительный, завораживающий оттенок — бирюзовый. Цвет его глаз. Цвет его души. Даби шёл вперёд, и огонь шёл с ним. Он больше не был машиной, которая анализирует цели. Он был человеком, который защищает своих. И каждый Ному, попадавший под его пламя, чувствовал эту разницу. Бой был коротким. Яростным. Окончательным. Когда последний Ному рухнул на пол, растворённый бирюзовым огнём, Даби остановился. Его руки дрожали. Ноги подкашивались. Тело, перенапряжённое сывороткой и боем, требовало отдыха. Он посмотрел на свои ладони. Под кожей, там, где проходили вены, пульсировало слабое зеленоватое свечение. Сыворотка всё ещё была там. Она никуда не делась. Она всегда будет частью его. Но теперь он знал, как с ней жить. Грузовой лифт медленно полз вверх. Они втроём стояли в тесной металлической кабине, прижавшись друг к другу. Хоукс поддерживал Мирко, которая опиралась на его плечо. Даби стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Его руки всё ещё слабо светились зеленоватым. Тишина. Только гул механизмов и их дыхание. — Что ты со мной сделал, птичка? — спросил наконец Даби. Он не смотрел на Хоукса. Его голос был тихим, усталым. — Кем я стал? Хоукс помолчал. Потом подошёл к нему — медленно, осторожно, — и обнял сзади. Его руки легли на грудь Даби, туда, где билось сердце. Где всё ещё пульсировало зеленоватое свечение. — Ты жив, — ответил он. — Это всё, что имеет значение. Мы разберёмся с остальным в другой раз. Вместе. Даби закрыл глаза. Прислонился затылком к плечу Хоукса. Чувствовал его тепло, его дыхание, его сердцебиение. — Вместе, — повторил он. И впервые за долгое время это слово не казалось ему ложью.