Ткач Снов

      Сомниум дышал. Нет, не так — он выдыхал. Выдыхал серую, густую, сладковато-горькую мглу, которая оседала на крышах, стекала по стенам и забивалась в лёгкие тех, кто не мог позволить себе фильтры премиум-класса. Город был гигантским организмом, больным, лихорадочным, пульсирующим тусклым светом неоновых реклам и голографических проекций, рекламирующих сны на любой вкус и кошелёк. «Спи сладко — мечтай богато!», «Купи золотой Сопор — обрети рай!», «Очисти свои сны — очисти свою жизнь!». Лозунги мигали, навязчивые и пустые, как и большинство снов, которые здесь рождались.       В самом сердце этого организма, в одной из бесчисленных башен из чёрного стекла и ржавеющей стали, в квартире-студии на уровне, который уже не был «низом», но до «верха» ещё не дотягивал, жил и работал Себастьян. Не просто Ткач Снов. Знаменитый Ткач Снов. Его имя знали те, кто мог заплатить за качество, за тонкость работы, за умение вытащить из чёрной, ядовитой жижи кошмара хоть каплю чего-то светлого.       Студия была его святилищем и его клеткой. Приглушённый, тёплый свет исходил от нескольких старинных ламп, отфильтровывая агрессивный неон с улицы. Воздух был густым от запахов: сладковатая пыль сожжённых лепестков благовоний, металлический привкус озона от работающей аппаратуры, едва уловимый, но въедливый запах страха и отчаяния, который, казалось, пропитал сами стены. Главной доминантой был стол. Не просто стол — алтарь, берег, операционный стол. Он тянулся вдоль всей стены, заваленный хаотичным, но понятным ему одному порядком.       Склянки. Десятки, сотни склянок и флаконов разной формы и размера. Внутри них клубилась, переливалась и пульсировала светящаяся жидкость. Золотая — густая, тёплая, как жидкое солнце, в ней искры счастья танцевали медленный, пленительный вальс. Синяя — глубокая, прохладная, умиротворяющая, как ночное небо над чистым океаном. И чёрная. Чёрная, как смоль, как бездна, как самая одинокая ночь. Она не светилась — она поглощала свет, втягивая его в себя. Внутри каждой колбы, в самой толще жидкости, плавали, моргали и следили за миром крошечные глаза размером с ноготь мизинца. Золотые, синие, чёрные. Вместе они сливались в живую, мыслящую массу — концентрированную энергию сновидений. Сопор.       «В Сомниуме ты богат настолько, насколько глубока твоя фантазия», — гласила расхожая поговорка. И это была чистая правда. Золотой Сопор высшей пробы стоил целое состояние. Он дарил не просто приятные сны — он дарил ощущение полноты жизни, всплеск творчества, мимолётное, но острое чувство абсолютного счастья. Синий — был валютой стабильности. Его покупали те, кто хотел просто выспаться, забыть тревоги дня, укрыться спокойным, безмятежным сном. Его использовали психотерапевты, его добавляли в воду в богатых кварталах.       А чёрный… Чёрный Сопор был запрещён. Он был токсичен. Он разъедал разум, сеял панику, вызывал ночные кошмары, которые могли переползти в яви. Его производство было вне закона. Но кошмары рождались сами — от страха, от безысходности, от грязного воздуха нижних уровней. И тогда люди несли чёрный Сопор таким, как Себастьян. Ткачам, которые владели искусством алхимии снов. Они могли «очистить» яд, переткать его в синий или, если повезёт и кошмар был особенно ярким, даже в бледное подобие золотого. Цена зависела от результата. И от честности Ткача.       Стол был завален и другими инструментами: пустые катушки из слоновой кости и чёрного дерева, горка серебряных игл, от тонких, как волос, до толстых и прочных. Пара ножниц с лезвиями из лунного серебра, способных резать не материю, а саму субстанцию сна. И в центре всего этого — алхимическая машина. Бронзово-латунный агрегат, испещрённый руническими письменами и стеклянными трубками. Она тихо гудела, перекачивая по трубкам струйку густого чёрного Сопора. Внутри, под воздействием сложных резонансных полей и катализаторов, часть которых составляли те самые лепестки благовоний, горой лежащие под столом, чёрный цвет медленно, капля за каплей, терял свою ядовитую насыщенность, превращаясь в нечто иное.       Тишину, нарушаемую лишь гулом машины и далёким рёвом города, взорвал грохот распахнувшейся двери.       Себастьян ввалился в комнату, словно его преследовали фурии. Он был высок и строен, одет в многослойные одежды из дымчато-серой лёгкой ткани, которая теперь была испачкана уличной копотью. Его длинные серебристые волосы, обычно аккуратно собранные шелковой лентой цвета индиго, выбились из-под капюшона и спадали на лицо. Лицо… Оно было бледным, как полотно, под глазами — тёмные, почти чернильные круги. Но самое страшное были его глаза. Глаза цвета перехода от нежно-голубого к глубокому индиго, обычно холодные и расчётливые, сейчас были мутными, безумными. В них плавали обрывки чужих кошмаров.       Он тяжело, с присвистом дышал, опёрся руками о край стола, заставив звенеть склянки. Всё его тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Перед глазами плыло. Он видел не стол, а тени — длинные, зубастые, они тянулись к нему из углов. Слышал не гул машины, а шёпот — тысячи голосов, шепчущих на непонятном языке о страхе, о падении, о том, как темно и холодно там, внизу.       — Нет… Нет, блять, не сейчас… — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Его пальцы, длинные и тонкие, привыкшие к ювелирной работе с нитями снов, сейчас неуклюже рылись среди хлама на столе, опрокидывая пустые катушки. — Где… Где же ты, сука…       Отчаяние нарастало. Тени сгущались. Шёпот перерастал в крик. Он чувствовал, как его собственное сознание, его «я», тает, растворяется в этом потоке чужих ужасов. Он был Ткачом. Он проводил слишком много времени в чужих головах, резал слишком много испорченных нитей. Защитные механизмы, встроенные в его психику годами тренировок, давали сбой. Рассудок трещал по швам.       И тут его пальцы нашли то, что искали. Небольшой футляр из тёмного дерева. Он с силой щёлкнул замком. Внутри, на бархатной подкладке, лежали три предмета, похожие на медицинские ампулы, но сделанные из хрусталя. Внутри них переливалась жидкость цвета расплавленного золота и звёздной пыли — редкая эссенция. «Прозрение». Крайне дорогая штука. Наркотик для тех, кто заглядывал в бездну так часто, что начинал забывать дорогу назад.       Без лишних церемоний, с рычанием животного загнанного в угол, Себастьян схватил одну из ампул. На её конце был острый серебряный шип. Он со всего размаху, сквозь ткань одежды, вонзил её себе в плечо.       Боль была острой и чистой. Хрусталь разбился, высвобождая своё содержимое прямо в мышцу. Сначала — ледяной холод, пронзивший всё тело. Потом — волна жара. И наконец — ясность. Мгновенная, оглушительная ясность.       Тени отступили. Шёпот стих. Зрение прояснилось. Он тяжело выдохнул, вытирая ладонью пот со лба. Рука дрожала уже меньше. Взгляд упал на вторую ампулу — поддерживающую дозу, стабилизатор. Он поднёс её к шее, к месту над ключицей, где пульсировала жила, и аккуратно ввёл иглу. Ещё одна волна — на этот раз просто тепла и умиротворения, разлившаяся по жилам.       Сердце, колотившееся как бешеное, начало успокаиваться. Дыхание выровнялось. Он откинулся на спинку высокого рабочего стула, позволив голове запрокинуться назад. На несколько минут он просто сидел, приходя в себя, ощущая, как драгоценная эссенция латает дыры в его психике. Дорогая заплатка. Очень дорогая.       Его взгляд, теперь снова холодный и оценивающий, перешёл на алхимическую машину. Процесс был завершён. В приёмной колбе плескалась жидкость ровного голубого цвета. Не глубокий синий океана, а скорее цвет неба в ясный весенний день. Слабая версия. Но клиент заказывал именно «спокойствие», а не «глубокий покой». Хотя потенциал у исходного чёрного Сопора был… Значит, клиент либо недоплатил, либо сам не верил, что заслуживает лучшего.       Себастьян потер виски, чувствуя начинающуюся там тупую боль — побочный эффект эссенции и предвестник будущей расплаты. Он нажал несколько клавиш на панели управления машины. С лёгким шипением и щелчком из выходного люка выкатилась стандартная склянка с голубым Сопором. А следом, с более тихим звуком, выпала маленькая пробирка, вмещающая не более ста миллилитров. Но жидкость в ней была иной — не просто голубой, а яркой, концентрированной, почти сияющей изнутри. Чистый, выпаренный, усиленный Сопор. Побочный продукт его личной модификации алхимического процесса. Не пропадать же добру.       Уголок его рта дёрнулся в подобие улыбки. Никому не нужно было знать, что он научился проворачивать такие трюки. Официально весь чёрный Сопор должен был превращаться в заказанный клиентом цвет без остатка. Но Себастьян давно нашёл способ «снимать сливки» — крошечную часть энергии, которую можно было сконцентрировать для личного пользования или продажи на чёрном рынке по совсем другой цене.       Он открыл потайной выдвижной ящик в столе. Внутри, аккуратно закреплённые в специальных гнёздах, стояли десятки таких же маленьких пробирок. Большинство — с голубым Сопором разной насыщенности. Несколько — с золотым, того самого «высшего сорта», который он извлекал из особенно ярких кошмаров богатых клиентов. Их звонкий перезвон при движении был музыкой его тайного благополучия.       Пробирку с концентрированным синим Сопором он убрал к другим. Стандартную склянку положил в прочную сумку из плотной ткани, расшитую защитными рунами по краям. В потайной карман на внутренней стороне плаща он положил ещё две ампулы с редкой эссенцией — на всякий случай.       Встав со стула, он почувствовал лёгкость в голове и тяжесть во всём остальном. Работа Ткача высасывала силы не только из разума, но и из тела. Ему нужно было отсюда выбраться. Вдохнуть другого воздуха.       Надев респираторную маску с тщательно проработанными фильтрами, лицо скрывалось за гладким черным пластиком и полированным металлом, он вставил в боковой отсек небольшой картридж. Не стандартный угольный фильтр от городской пыли, а дорогой, импортный картридж с концентрированным «морским воздухом» — смесью ионизированного кислорода, микроскопических частиц морской соли и синтетических ароматизаторов, имитирующих запах океанского бриза. Роскошь для тех, кто мог себе это позволить.       С этим щитом на лице он вышел из своей квартиры-студии и погрузился в пульсирующие внутренности Сомниума.       Лифт медленно, со скрежетом, спустился на сотни уровней ниже. Когда двери открылись, Себастьян вышел в мир, радикально отличавшийся от относительной тишины его этажа. Здесь воздух был виден невооружённым глазом — желтоватая дымка, пахнущая озоном, гарью и чем-то кислым. Голографические вывески мигали дешёвыми красками, рекламируя самые базовые услуги Ткачей «Очистка снов за 15 минут! Гарантия!» Синтетическую еду и временное жильё. Люди спешили по своим делам, их лица скрыты простыми тканевыми повязками или дешёвыми полумасками. Взгляды были пустыми или настороженными.       Дом клиента был одним из многих — серая коробка из композитных материалов с потускневшими окнами. Средний достаток по меркам Нижнего города означал наличие крыши над головой и возможность раз в полгода позволить себе услуги приличного Ткача.       Его впустили сразу же. Ещё бы не пустить — он был Себастьян.       Клиент ждал его в маленькой гостиной. Мужчина лет пятидесяти, с осунувшимся лицом и глазами, в которых поселилась хроническая усталость. Его звали Гектор. Когда-то он был мелким клерком на одном из производственных комплексов Среднего уровня. Но сокращение, потом болезнь жены, потом долги… Сны его давно перестали приносить прибыль. Они стали серыми, пресными, а потом в них начали пробиваться червоточины кошмаров — отголоски страха перед завтрашним днём.       — Готовы? — спросил Себастьян с порога, не снимая маски. Его голос прозвучал немного механически через фильтр.       Гектор кивнул, не в силах вымолвить слово. Он указал на низкий столик. Там стояло шесть склянок стандартного размера с синим Сопором. Не высшей пробы — цвет был неровным, местами с зеленоватым отливом. Но для жителя Нижнего города — целое состояние. Вероятно, копилось годами или было добыто с риском из какого-то тайника.       Себастьян молча подошёл, взял одну из склянок, поднёс к свету лампы, дешёвой люминесцентной трубки, покрутил. Проверка была формальностью — он уже знал качество работы по тому чёрному Сопору, что переработал у себя. Но вид профессиональной оценки успокоил клиента.       — Оплата принята, — коротко бросил он.       Достал из сумки пустую катушку из чёрного дерева. Поднёс её ко лбу, к точке чуть выше переносицы. Сосредоточился. Внутри него заработал механизм, отточенный годами тренировок и потерей собственной способности видеть сны. Из его сознания, из самой его сущности Ткача, потянулась тончайшая белая нить чистой ментальной энергии. Она намоталась на катушку, заполняя её блестящей, почти невесомой субстанцией.       Затем он взмахнул катушкой резким движением запястья. Белая нить вытянулась в воздухе, сверкнула и… впитала весь синий Сопор со стола. Склянки опустели с тихим звоном, а нить на катушке окрасилась в ровный синий цвет, заигравший внутренним светом.       Гектор с благоговейным страхом наблюдал за этим. Для него это была магия высшего порядка.       — Садитесь, — приказал Себастьян, указывая на единственное удобное кресло в комнате.       Мужчина послушно опустился в кресло, зажмурившись.       Себастьян достал из сумки горсть сухих лепестков благовоний — смесь шалфея, ладана и чего-то ещё, известного только ему. Он подбросил их вверх над головой клиента. Лепестки не упали. Они вспыхнули в воздухе без видимого огня, рассыпавшись пеплом цвета слоновой кости. Тонкий, сладковато-пряный аромат мгновенно заполнил комнату. Гектор вздохнул раз, другой… и его тело обмякло, погрузившись в искусственный, глубокий сон.       Теперь можно было работать.       Себастьян снял перчатки. Его длинные пальцы коснулись висков спящего мужчины. Кожа была прохладной и влажной от пота.       И мир перевернулся.       Он больше не стоял в убогой гостиной. Он парил в пустом пространстве, которое было сознанием Гектора во сне. Вокруг простиралась бесконечная серая пустота, но она была пронизана нитями. Миллиардами тончайших нитей всех оттенков серого, серебристого, бледно-голубого и… чёрного. Это была паутина его воспоминаний, надежд, страхов и снов.       Себастьян поднял руку и коснулся собственного лба. Кончики его пальцев вспыхнули холодным серебристым светом. Он был скальпелем в этом мире.       — Покажитесь мне, — прошептал он, и его голос прозвучал как раскат грома в этой тишине.       Он взмахнул рукой. Свет с его пальцев сорвался и полетел вперёд, как бич. Под его воздействием из глубин серой пустоты потянулись к нему метастазы. Нитки чёрного и грязно-серого цвета, толстые, липкие, пульсирующие отвратительной жизнью. Они были заражены. Заражены страхом потери работы, удушающей тревогой за будущее, горечью бессилия. Он уже знал их количество и расположение — предварительный анализ чёрного Сопора через алхимическую машину дал ему карту.       Это не был случайный кошмар от испорченного воздуха, хотя и это сыграло роль. Это была системная болезнь души.       — Жалко… но работа есть работа, — пробормотал он себе под нос.       Его вторая рука материализовала ножницы из лунного серебра — точную копию тех, что лежали на его столе.       Он начал резать.       Это был медленный, изматывающий танец. Каждый разрез отзывался эхом в пустоте — тихим стоном, всплеском чёрной жидкости, ментального яда, который тут же испарялся под его серебряным светом. Он удалял целые узлы страха — страх перед начальником превратился в толстый чёрный комок ниток; тревога из-за долгов — в извивающегося червя; горечь от несбывшихся надежд — в острые, колючие осколки.       Работа заняла время — субъективное время внутри сна. Во внешнем мире прошло может быть, секунд пятнадцать.       Когда последняя крупная метастаза была отрезана и испарена, Себастьян остановился. Его «тело» в этом пространстве дрожало от напряжения. Даже здесь, в чужом сне, работа требовала колоссальных затрат энергии.       Он достал склянку с голубым Сопором — тем самым, что только что изготовил. Подбросил её вверх над очищенной паутиной сна.       Склянка разбилась с хрустальным звоном. Голубая жидкость не пролилась, а превратилась в туман, в нежное облако цвета весеннего неба. Оно опустилось на серые нити сознания Гектора, обволакивая их, пропитывая своим успокаивающим светом. Нитки стали мягче, чище. Они не стали золотыми — для этого нужна была внутренняя трансформация самого человека. Но они обрели покой.       Работа сделана.       Пальцы Себастьяна оторвались от висков Гектора в реальном мире.       Он пошатнулся. Комната поплыла перед глазами. Знакомая волна тошноты и головокружения накатила на него — плата за глубокое вторжение в чужое подсознание. Он схватился за край стола, чтобы не упасть.       — Бля… — выдохнул он.       Эффект прошёл через несколько секунд. Тело болело так, будто его били палками. Голова раскалывалась на части. Работа Ткача была не только умственным, но и физическим испытанием.       Он молча собрал свои вещи. Гектор мирно спал в кресле, на его лице появилось выражение покоя, которого не было давно. Он будет спать так несколько часов и проснётся отдохнувшим. Его сны ещё какое-то время будут спокойными и будут даже приносить немного синего Сопора низкого качества.       Себастьян вышел, не прощаясь. Его тело кричало о необходимости сбросить напряжение, выжечь из себя остатки чужих кошмаров и собственной усталости.       На улице он глубоко вдохнул через дорогой картридж «морского воздуха», но даже он не мог перебить общую вонь Нижнего города. Он подошёл к сенсорной панели на стене у импровизированной остановки летающих такси, здесь они были старой модели, с потрёпанными корпусами. Пальцем, всё ещё слегка дрожащим, он набрал код вызова транспорта премиум-класса и координаты своего конечного пункта.       Панель погасла. Через минуту с тихим гулом реакторов перед ним опустился автомобиль. Не потрёпанная «коробка», а гладкий аэромобиль с затемнёнными стеклами и полированным кузовом цвета тёмной стали.       Дверь бесшумно отъехала в сторону.       — Сэр, вам как обычно? — спросил водитель-андроид, или человек в униформе — разницы для Себастьяна почти не было, глядя на него через зеркало заднего вида.       Себастьян снял респираторную маску. Бледное лицо с тёмными кругами под глазами отразилось в стекле.       — Да, — его голос был хриплым от усталости. — Бордель «Хрустальные Сны». И побыстрее.       «Хрустальные Сны» не был борделем в вульгарном понимании этого слова для Нижнего города. Это было заведение класса «люкс», расположенное на границе Среднего и Верхнего уровней Сомниума. Сюда приходили не просто за сексом. Здесь приходили за иллюзией близости, за временным забвением, за искусно созданным ощущением желанности и власти.       Здание напоминало гигантский кристалл — грани из полированного чёрного стекла и хрома отражали городские огни. Внутри царила атмосфера нарочитой роскоши: мягкий ковёр поглощал шаги, воздух был прохладным и ароматным, настоящие цветы в вазах, а приглушённый свет исходил от хрустальных светильников.       Себастьяна здесь знали. Встретили как почётного гостя — низкий поклон управляющего, элегантного мужчины в идеально сидящем костюме, мгновенно появившиеся слуги.       — Мастер Себастьян! Всегда рады вас видеть.       Его сумку и плащ забрали и унесли в индивидуальную капсулу хранения со сканером сетчатки глаза. К нему подошли две девушки — новые лица, юные, прекрасные, одетые в лёгкие струящиеся одежды цвета перламутра и серебра.       — Позвольте сопроводить вас в купальню, мастер Себастьян? — спросила одна из них голосом, похожим на звон колокольчика.       Он кивнул, позволяя им вести себя по длинному коридору. Его тело всё ещё было напряжённой струной.       Купальня была размером с небольшой бассейн — три на три метра, выложенная тёмно-синей мозаикой, имитирующей океанские глубины. Вода была горячей, ароматизированной маслами и лепестками живых цветов, невероятная роскошь. Девушки помогли ему раздеться — их движения были профессиональными, лишёнными ложной стыдливости или навязчивости.       Он погрузился в воду с тихим стоном облегчения. Жар размягчал зажатые мышцы спины и плеч. Девушки зашли за ним и тоже оказались в воде — обнажённые, прекрасные как статуи. Они начали мыть его мягкими губками и дорогими ароматными средствами.       — Тяжёлый день был, мастер? — спросила одна из них, осторожно массируя ему плечи.       — Выглядите вы уставшим… но всё так же прекрасным, — добавила вторая, проводя пальцами по его мокрым серебристым волосам.       Их вопросы были милыми, заботливыми… и до тошноты стандартными. Частью услуги. Себастьян закрыл глаза, стараясь отключиться. Но сегодня его раздражение пробивало даже через стену профессиональной апатии.       — Да оставьте вы меня со своими глупыми разговорами… — пробормотал он сквозь зубы.       Девушки замолчали, обменявшись быстрыми взглядами. Они знали его репутацию — блестящий Ткач Снов с ужасным характером и глубокими карманами.       В этот момент дверь в купальню открылась без стука.       Вошла женщина. Она была лет на десять старше Себастьяна, но время и её профессия обошлись с ней более чем благосклонно. Высокая, пышнотелая, с каскадом медных волос, спадающих на плечи. Её лицо было красивым в классическом смысле — большие зелёные глаза, чувственные губы, слегка насмешливый изгиб бровей. На ней был только полупрозрачный шелковый халат цвета старого золота, который она даже не потрудилась завязать.       Это была Лиза. Одна из самых опытных и дорогих проституток «Хрустальных Снов». А ещё — единственный человек в этом заведении, да и во всём Сомниуме, кого Себастьян мог бы с натяжкой назвать другом.       — Вы свободны, девочки, — сказала она ленивым голосом. — Я позабочусь о нашем дорогом госте.       Девушки немедленно вышли из воды и удалились с поклонами.       Лиза без тени стеснения сбросила халат на пол и залезла в огромную ванну к Себастьяну. Вода плеснулась через край.       — Ну и видок у тебя… — протянула она, усаживаясь к нему на колени лицом к лицу. Её тело было тёплым и мягким. — Опять лазил по чужим кошмарам?       Он не ответил. Просто устало вздохнул и опустил голову ей на грудь, уткнувшись лицом между упругих округлостей. Здесь пахло дорогими духами, жасмин и амбра, дорогим мылом и чем-то ещё… простым и человеческим.       Лиза усмехнулась и обняла его за голову одной рукой, другой начала массировать его напряжённые плечи под водой.       — Знаешь… когда мы познакомились… я так хотела тебя заполучить… — начала она свой полуигривый-полусерьёзный монолог. — Знаменитый Ткач Снов… молодой… красивый… богатый… Я думала: вот он мой шанс вырваться отсюда… стать содержанкой… любовницей…       — И быстро поняла, что я трахаюсь только с мужчинами… — пробормотал он ей в грудь.       — Именно! — Лиза рассмеялась звонко и искренне. — Какое же это было разочарование! Самый завидный клиент и такой… неправильной ориентации! Но знаешь что? Я рада… Потому что если бы ты был нормальным, мы бы никогда не стали друзьями… А так… ты мой любимый уставший ублюдок…       Он фыркнул, но это был почти что смех.       Массаж продолжался. Лиза знала своё дело, её сильные пальцы разминали узлы на его шее и спине.       — Марко свободен? — устало спросил Себастьян через несколько минут тишины.       Лиза усмехнулась, но в её усмешке появилась едва уловимая нотка чего-то острого.       — Для великого Ткача Снов все проститутки свободны, даже если они заняты для тебя освободят.       — Тогда почему он всё ещё не здесь? — недовольно пробурчал Себастьян. Его раздражение возвращалось.       — Может быть, потому что в прошлый раз во время секса ты назвал его другим именем? — Лиза произнесла это легко, но её пальцы на секунду замерли на его плечах.       Себастьян застонал, но на этот раз от досады.       — Я же извинился! Я же объяснил, что тогда у меня было много работы… много снов… и в моих мозгах была ебучая каша! Я вообще плохо соображал тогда!       Лиза возобновила массаж, но её движения стали чуть менее нежными, более настойчивыми. Она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха.       — Он глупый и ранимый мальчик, Себ. И влюбленный, что самое идиотское. В его голове ты уже давно трахаешься с тем… как его… Фредом, да? Или Алехандро? Черт, я всегда путаю эти имена, которые ты бормочешь в бреду.       — Блять, Лиза, — он резко отстранился, отодвигаясь от неё к противоположному краю ванны. Вода хлюпнула. — Я назвал имя «Фред». И я в душе не ебу, кто это. Какой-то мужик из Нижнего города, которому я чистил сны неделю назад. Его кошмары пахли дешевым синтетическим пивом и страхом увольнения. Они прилипли ко мне как смола. Вот и всё.       Он снова погрузился под воду с головой, пытаясь смыть с себя не только грязь, но и это раздражение, эту нелепую вину. Он был Себастьяном. Ему некогда было запоминать имена. И уж точно некогда утешать чьи-то ранимые чувства за свои же деньги.       Он пробыл под водой до тех пор, пока легкие не начали гореть, затем резко вынырнул, откинув мокрые серебряные пряди со лба. Лиза смотрела на него с усмешкой, скрестив руки на груди.       — Вынырнул? Прекрасно. Он в своей комнате. Я помогу тебе одеться, и ты можешь пойти к нему и выебать из него прощение. Или просто выебать, как тебе больше нравится.       Он закатил глаза, но позволил ей выйти первой и протянуть ему руку. Они вышли из воды. Лиза, не стесняясь своей наготы, взяла с полки огромное пушистое полотенце и начала вытирать его с той же практичной безжалостностью, с какой мыли полы. Он стоял, покорный, как большое, уставшее животное.       — Ты знаешь, — сказала она, проводя полотенцем по его спине, — иногда я думаю, что ты платишь нам не за секс, а за возможность быть абсолютным мудаком. Вне своего священного храма-студии. Здесь тебе за это ничего не будет. Ни штрафов, ни потери репутации. Только мои насмешки.       — Это того стоит, — хрипло пробормотал он.       Она помогла ему надеть просторные шелковые штаны и легкий халат, оставленные для него в купальне. Сама же лишь накинула свой прозрачный халат на мокрое тело.       — Иди к нему, очаровашка, — сказала она, шлепнув его по заднице с такой силой, что он шагнул вперед. — И постарайся не облажаться снова. Он хороший мальчик. Слишком хороший для таких как мы.       Себастьян не ответил. Он вышел из купальни босиком, его мокрые волосы оставляли темные следы на идеальном полу. Он знал дорогу.       Комната Марко была в другом крыле, дальше от шумных общих залов. Дверь была из темного дерева с инкрустацией в виде спиралей — намёк на сны. Он постоял перед ней секунду, собираясь с мыслями. Раздражение всё ещё клокотало где-то глубоко внутри, смешиваясь с усталостью и остаточным напряжением после работы. Ему не хотелось извиняться. Хотелось грубости, простого физического выброса, чтобы вытолкнуть из себя всё лишнее. И Марко… Марко с его большими, доверчивыми глазами и вечной готовностью простить, был идеальной мишенью для этого.       Он толкнул дверь.       Комната была освещена мягким, теплым светом. Не хрустальные люстры, а несколько ламп в виде шаров, парящих под потолком и излучающих мягкое золотистое сияние. Воздух пахнул сандалом и чем-то сладким — любимыми духами Марко. Комната была обставлена с почти домашним уютом: книги на полках, редкость в цифровую эпоху, мягкий ковёр, большой диван, заваленный подушками.       Марко стоял у окна, спиной к двери, глядя на бесконечные огни Сомниума. Он был одет в простые льняные штаны и свободную рубашку, расстегнутую на груди. Его тело было стройным, гибким, с мягкими очертаниями — не мускулистым, как у бойцов из нижних районов, а изящным, как у танцора. Каштановые волосы, обычно аккуратно уложенные, сегодня были растрепаны и спадали на плечи.       Он обернулся на звук открывающейся двери. Его глаза — большие, тёмно-карие, всегда казавшиеся немного грустными — встретились с взглядом Себастьяна. В них мелькнула надежда, тут же прикрытая слоем нарочитого равнодушия.       — Я не ждал тебя сегодня, — тихо сказал Марко. Его голос был мягким, мелодичным.       — А я не спрашивал, ждёшь или нет, — отрезал Себастьян, входя в комнату и позволяя двери закрыться за ним с тихим щелчком. — Я заплатил. Значит, пришёл.       Марко вздрогнул, как от удара, и опустил глаза. Его пальцы нервно переплелись перед собой.       — Я знаю. Прости. Я… рад тебя видеть.       «Лжец», — подумал Себастьян, но не сказал вслух. Он подошёл ближе, и его острый взгляд заметил следы слёз на щеках Марко. Слабый. Слишком слабый для этого мира. И всё же…       — Лиза сказала, ты обиделся, — заговорил Себастьян, не пытаясь смягчить тон. Он остановился в паре шагов от него, чувствуя, как напряжение в комнате нарастает, становясь почти осязаемым. — Из-за какого-то бреда, который я ляпнул в полусне.       — Это был не бред, — прошептал Марко, всё ещё не поднимая глаз. — Ты сказал это имя… так… так нежно. «Фред». И потом обнял меня крепче.       Себастьян фыркнул. Злость, глупая, иррациональная злость, закипела в нём. Он ненавидел эти разборки, эту необходимость объяснять свои слова, свои кошмары, свою работу.       — Я тебе уже говорил, — его голос стал низким, опасным. — Я провёл тот день, вырезая из мозгов какого-то несчастного ублюдка по имени Фред его страхи. Страхи, которые пахли потом, дешёвым виски и гниющими зубами. Они были во мне. В моей голове. Когда я пришёл к тебе, я был не в себе. Я мог назвать тебя как угодно. Мог назвать тебя «кошмарной жижей» или «серебряной иглой». Какая разница?       — Разница в том, что ты был со мной! — вдруг выкрикнул Марко, поднимая на него глаза, полные слёз и боли. — Ты был в моей постели! Ты касался меня! А думал о нём! О каком-то… Фреде!       Это было так нелепо, так по-детски обидно, что у Себастьяна лопнуло последнее терпение. Он шагнул вперёд, одним движением схватил Марко за подбородок, заставив того замолчать и смотреть на себя.       — Я ни о ком не думал, — прошипел он, чувствуя, как под пальцами дрожит нежная кожа. — Я не думаю, когда прихожу сюда. Я прихожу чувствовать. Чувствовать что-то простое. Тепло. Плотность. Прикосновения. Я прихожу забыть. И ты… — он провёл большим пальцем по его нижней губе, — ты всегда был хорош в том, чтобы помогать мне забывать. Так в чём проблема? Из-за одного слова? Из-за глупого имени?       Марко пытался отстраниться, но хватка Себастьяна была железной.       — Проблема в том, что мне не всё равно! — выдохнул Марко, и слёзы потекли по его щекам. — Я знаю, что я для тебя просто… услуга. Но я не машина, Себ! Я чувствую! И когда ты называешь меня другим именем… это больно!       Себастьян смотрел на него несколько секунд, наблюдая, как дрожат его губы, как блестят глаза. И в нём что-то переломилось. Не жалость. Нет. Что-то более тёмное, более плотное. Желание не утешить, а подчинить. Сломить эту истерику, эту слабость. Превратить её во что-то иное.       Он наклонился ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.       — Хочешь, чтобы я не называл тебя чужими именами? — его голос стал тихим, почти ласковым, но в нём была стальная нить. — Хочешь, чтобы я был только здесь? В этой комнате? В этой голове?       Марко, ошеломлённый переменой тона, кивнул, едва заметно.       — Тогда забудь. Забудь о Фреде. Забудь обо всех, кроме меня. Сейчас. Прямо сейчас.       И он поцеловал его. Жестко, грубо, без нежности. Это был поцелуй-захват, поцелуй-утверждение. Марко попытался сопротивляться на секунду, но затем его тело обмякло, и он ответил на поцелуй со всей страстью обиженного ребёнка, который наконец-то получил внимание.       Себастьян не отпускал его подбородок. Его другая рука обвилась вокруг его талии, притягивая его ближе, чувствуя под тонкой тканью рубашки тепло кожи, рёбра, учащённое биение сердца. Он оторвался от его губ, нашептывая прямо в губы:       — Видишь? Никакого Фреда. Только ты. Только твой вкус. Только твой запах.       Он сорвал с него рубашку одним резким движением, и ткань разорвалась с тихим треском. Марко ахнул, но не от испуга, а от неожиданной грубости. Себастьян отбросил лоскуты в сторону, его руки скользнули по обнажённой груди, по животу, задержались на талии.       — Ты сказал, я думал о нём? — продолжал он, его губы коснулись уха Марко, его зубы слегка задели мочку. — Я думал о том, как он боится. А ты… ты не боишься. Ты дрожишь, но не от страха. От чего?       Он не ждал ответа. Его руки опустились к застёжке его штанов, расстегнули её одним точным движением. Ткань упала на пол. Себастьян отстранился на шаг, окидывая его взглядом с головы до ног. Марко стоял перед ним полностью обнажённый, покрасневший, дрожащий, его глаза были широко раскрыты, в них смешались стыд, возбуждение и полная потеря контроля.       — Красивый, — процедил Себастьян, и в его голосе звучало не восхищение, а констатация факта, как будто он оценивал качество материала. — Слишком красивый для своих глупых мыслей.       Он сбросил свой халат. Его тело было другим — не изящным, а жилистым, с чёткими линиями мышц, бледной кожей, испещрённой едва заметными шрамами — следами старой магии и неосторожных экспериментов. Контраст между ними был разительным.       Он подошёл снова, теперь уже полностью обнажённый, и прижал Марко к себе. Их тела соприкоснулись, и Марко издал тихий стон, обвивая руками его шею.       — Прости… — прошептал он в его плечо.       — Заткнись, — отрезал Себастьян. — Никаких извинений. Только тишина.       Он повернул его и мягко, но недвусмысленно подтолкнул к дивану. Марко упал на мягкие подушки лицом вниз. Он попытался перевернуться, но рука Себастьяна легла ему между лопаток, прижимая к месту.       — Не двигайся.       Себастьян отошёл на секунду, чтобы достать из ящика в основании дивана маленький флакон с маслом — стандартная принадлежность в таких комнатах. Вернувшись, он опустился на колени позади Марко.       Первое прикосновение пальцев, смазанных маслом, заставило Марко вздрогнуть и затаить дыхание. Себастьян действовал без лишней спешки, но и без особой нежности. Его движения были уверенными, практичными. Он готовил его, растягивал, чувствуя под пальцами напряжение, которое постепенно сменялось податливостью.       — Расслабься, — его голос прозвучал приказом. — Ты же этого хотел? Хотел, чтобы я был только здесь? Так прими меня. Всю мою злость. Всю мою усталость. Всю ту ебучую грязь, которую я сегодня вытащил из чужих голов.       Он вошёл в него одним резким, глубоким движением. Марко вскрикнул — коротко, резко, от боли и неожиданности. Его пальцы впились в ткань дивана.       Себастьян замер на мгновение, давая ему привыкнуть, чувствуя, как его тело сжимается вокруг него, горячее и тугое. Затем он начал двигаться. Не в ритме любви, а в ритме ярости, отчаяния и потребности выместить всё наружу. Каждый толчок был жёстким, почти жестоким, лишённым какой-либо ласки. Его руки держали Марко за бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя красные отметины.       — Никакого Фреда, — рычал он сквозь зубы, наклоняясь над его спиной, его дыхание было горячим на его коже. — Только ты. Только этот момент. Только я внутри тебя, выжигающий всё это дерьмо из своей головы.       Марко сначала стонал от боли, его тело сопротивлялось грубости. Но постепенно стоны стали меняться. В них появились нотки чего-то ещё — подчинения, принятия, даже странного наслаждения от этой потери контроля. Он начал двигаться навстречу, тихо, робко, подстраиваясь под его ритм.       — Да… — выдохнул Себастьян, чувствуя эту ответную волну. — Вот так. Забудь. Забудь всё.       Одна из его рук отпустила бедро Марко и обвилась вокруг его торса, дотянувшись до его возбуждённого члена. Он начал стимулировать его в такт своим движениям, грубо, почти безжалостно.       Марко закричал — на этот раз от нахлынувшего наслаждения, смешанного с болью. Его тело напряглось, затем затряслось в волне оргазма. Себастьян чувствовал, как он сжимается вокруг него ещё сильнее, и это подтолкнуло его самого к краю. Он глухо застонал, вонзившись в него в последний раз, глубоко и полностью, и его собственное семя выплеснулось внутрь Марко.       Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, прерывистым дыханием.       Себастьян оставался внутри него ещё несколько секунд, затем медленно выскользнул и откинулся на диван рядом, закрыв глаза. Измождение, физическое и эмоциональное, накрыло его волной. Гнев ушёл, оставив после себя пустоту и липкое чувство стыда, которое он тут же отогнал прочь.       Он чувствовал, как Марко переворачивается на бок и прижимается к нему, пряча лицо в его плече. Его тело всё ещё слегка дрожало.       — Прости… — снова прошептал Марко, но на этот раз его голос звучал иначе — смиреннее, тише.       — Я сказал, заткнись, — пробормотал Себастьян, но без прежней злости. Он не обнял его, но и не оттолкнул. Просто лежал, глядя в потолок, чувствуя, как сердцебиение постепенно замедляется. — Всё кончено. Никакого Фреда. Никаких разговоров.       Они лежали так несколько минут в тишине. Затем Себастьян сел, потер лицо ладонями.       — Мне нужно идти, — сказал он без эмоций.       — Уже? — голос Марко дрогнул.       — Да. Работа. — Он встал и начал одеваться. Его движения были резкими, деловитыми.       Марко сидел на диване, укрывшись скомканной тканью разорванной рубашки, и смотрел на него большими глазами.       — Ты… придёшь ещё?       Себастьян застегнул штаны, накинул халат.       — Наверное. Если будет настроение.       Он не оглядывался, выходя из комнаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Марко в одиночестве среди разбросанной одежды и запаха их секса.       В коридоре Себастьян остановился, прислонившись лбом к прохладной стене. Его тело было удовлетворено, но душа… душа была такой же опустошённой, как и до этого. Он вытер пот со лба и медленно направился к выходу, к своей капсуле хранения, к своему плащу и респиратору. К своей студии. К своим склянкам. К своим кошмарам.       Снаружи Сомниум продолжал дышать своим ядовитым дыханием. А ему нужно было готовиться к новому заказу.