Закон Талиона

«Benedictus Dominus Deus meus, qui docet manus meas ad proelium» ²

(Psalmi 143:1)

          Винсента трудно было назвать «светлым» человеком в каноническом смысле. Из по-настоящему светлого у него были лишь волосы да помыслы, чего не скажешь о методах. Его правда имела вес и форму кулака, которым он без раздумий ломал носы, руки и ноги всякому, кто попирал справедливость. Когда Винсент вступал в бой за истину, его голубые глаза закипали яростным огнем — именно это пламя и привело его под своды церкви.           Там, в тишине храма, он встретил того, кто был отражением его собственной души, но в защите людей выглядел куда более грозным и непоколебимым...           Эта история берет свое начало в переулке Мерсер. В тесных расстояниях между закопченных кирпичных малоэтажек, среди зловонной смеси гниющего мусора и сточных вод, раздавался отчетливый, сухой хруст костей. Кулаки Винсента с хлюпаньем обрушились на лицо кладмена, окончательно превращая его нос в нечто бесформенное.           — Кто дилер? — голос Винсента вибрировал, как дребезжащая на морозе сталь.           — Да не знаю я... — захлебываясь собственной кровью, прохрипел несчастный. Его взгляд мутился, а страх заставлял тело дрожать.           — Черт тебя дери! — Винсент встряхнул его, как тряпичную куклу. — Как ты получаешь эту дурь?           — Просто получаю координаты в «Зеркале», — прохрипел тот, вжимаясь в грязь. — Иду за «мастером», и всё.           — Кто присылает данные?! — Винсент едва сдерживался, чтобы не нанести еще один удар.           — Аккаунты всегда разные... Я не знаю владельцев, клянусь!           Винсент тяжело вздохнул и почти брезгливо выудил из кармана мужчины телефон. На губах юноши промелькнула холодная, невеселая улыбка:           — Раз не знаешь ты — выясню я.           Блондин выпрямился, тряхнул окровавленными кистями и бросил быстрый взгляд на экран смартфона. Эта улика могла стать ключом в его затянувшемся расследовании. Но по пути к дому, шаг за шагом, уверенность таяла. В груди разрастался липкий страх: а что, если он зайдет в тупик? Что, если месть так и останется несбыточной мечтой, а виновные продолжат дышать этим воздухом?       Пройдя в квартиру, Ви тяжело выдохнул и по привычке сказал «Я дома», словно его кто-то слышал. Телефон со стуком лег на стол рядом со снимком в рамке. С фотографии на него смотрели двое — парень и девушка, он сам и сестра. Она ушла... Хало остался абсолютно один. Официальные отчеты полиции Винсент ненавидел так же сильно, как и самих дилеров. Копы твердили о передозировке, но он знал правду: она бы никогда не притронулась к этой дряни. Сестра жила верой, постоянно ходила в церковь и была бесконечно далека от мира грязных вечеринок и дешевого кайфа.           Ее убили. И раз закон закрыл на это глаза, Винсент решил открыть свои — и взяться за дело методами без протоколов и ордеров.           Блондин рухнул на стул и с силой потер переносицу, пытаясь стерпеть пульсирующую боль. За каждую из этих драк ему было невыносимо стыдно перед покойной сестрой. Вероника обязательно отругала бы его, нахмурив брови, но теперь, когда ее не было рядом — и больше никогда не будет, — Винсенту приходилось казнить себя самому.           Собственное раскаяние было единственной причиной, по которой он переступал порог церкви. Его исповеди превратились в заезженную пластинку: раз за разом он просил прощения за кулаки, пущенные в ход в порыве гнева, за ядовитый язык и слепую ярость. Однако отец Габриэль хранил монументальное молчание. Казалось, за резной решеткой исповедальни он видел Винсента насквозь — знал, что в сердце юноши живет не смирение, а жажда выследить и покарать каждого, кто приложил руку к смерти сестры.           Отец Габриэль не торопился дарить утешение. Он не произносил заученных слов об отпущении грехов, словно давая понять: прощение в стенах этого храма не раздают даром. Его нужно было заслужить — и, возможно, не тихими молитвами, а чем-то гораздо более осязаемым, грубым, земным.           Винсент замирал каждый раз, вслушиваясь в тяжелое дыхание за решеткой, но Кросс не назначал и епитимьи. Он не давал парню ни искупления, ни четкого наказания, оставляя его один на один с собственной яростью. Это молчание было тяжелее любого порицания: священник словно выжидал, когда Хало сам признает, что пришел сюда не каяться, а просить благословения на праведный гнев.           Вот и в этот день, когда Винсент собрался с духом, пошёл в церковь и переступил её порог, выплеснул всю скопившуюся горечь, поведал о своей ярости, за решеткой не прозвучало ни слова в ответ. Тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь дыханием — тяжелым, рокочущим, словно отец Габриэль проживал каждый удар вместе с ним, передавая немое прощение на каком-то ином, ментальном уровне.           — Да почему вы молчите?! — не выдержал блондин, впиваясь пальцами в край деревянной перегородки. — Скажите хоть что-то! Осудите меня, прокляните... ну же!           За перегородкой возникло движение, шелест грубой ткани рясы. Голос Кросса раздался внезапно, низкий и холодный, как могильная плита.           — А чего ты ждешь, Винсент? Бог не станет держать твои руки, чтобы ты не счесывал кулаки о чужие лица. Он не дает готовых ответов — Он дает лишь пути; за выбор тех или иных дает кару или блага. Свой ты уже выбрал.           Ви замер, его сердце содрогнулось, словно бы его ударило током.           — Что?..           — Я знаю, кем тебе приходилась сестра Вероника, — отчеканил священник, и в его интонации промелькнуло нечто пугающе острое. — И я вижу, что ты выбрал путь. Ты хочешь карать тех, кто оборвал ее жизнь.           Винсент почувствовал, как по спине пробежал холод. Он медленно поднялся, пытаясь разглядеть силуэт за решеткой.           — Но откуда... откуда вы знаете?           — Я много вижу, брат Винсент, — Габриэль Кросс медленно вышел из тени исповедальни, возвышаясь над парнем, словно само воплощение возмездия.           Габриэль подошёл к парню вплотную, вторгаясь в его личное пространство так властно, что воздух в храме, казалось, сгустился. Винсент замер, ловя тонкий аромат восковых свечей и тяжелого ладана, но под ними... Металл? Нет, не железо. Хало слишком хорошо выучил этот запах за последние недели. Он смывал его с разбитых костяшек, он чувствовал его металлический привкус на собственных губах после каждой драки.           Это был запах свежей крови. Но разве мог святой отец пахнуть бойней?           Винсент вскинул голову, всматриваясь в суровое лицо священника, понимая: с этим человеком всё было «не так». Тяжелая, мозолистая ладонь опустилась юноше на плечо. Удивительно, но это прикосновение не вызвало у Винсента привычного желания отпрянуть или ударить. Напротив, в грубой хватке Кросса чувствовалось странное, почти пугающее утешение. Словно скала прикрыла его от ветра.           — Не ищи в церкви покоя, Винсент, — голос Габриэля вибрировал в самой груди парня. — Ищи здесь силу. Господь даст ее тебе, если твоя рука не дрогнет.           — Думаете, если у меня будет сила, я найду их всех? — Хало сглотнул, чувствуя, как внутри закипает прежняя ярость. — Дилеров... тех, кто всучил сестре эту дрянь? Тех, кто смотрел, как она умирает?           Кросс чуть сильнее сжал пальцы на плече парня, и по телу Винсента прошла странная волна, вытесняющая лихорадочный жар мести.           — Ты их найдешь, — отчеканил беллатор, и каждое его слово падало в тишине храма, как гильза на бетон. — Но вопрос в другом: кем ты станешь, когда посмотришь им в глаза? Очередной жертвой... или их окончательным приговором?           Винсент вскинул подбородок, глядя прямо в темные омуты глаз священника. В этот миг в нем не осталось ничего от того хрупкого мальчика, которого хотела когда-то защищать Вероника.           — Я хочу стать для них божественной карой.           — Раз так, — на губах Габриэля промелькнула тень улыбки, непривычно мягкой, но оттого еще более пугающей, — я помогу тебе, Винсент.           — Как? Молитвами? — Хало горько усмехнулся, бросив взгляд на распятие. Он уже не верил, что слова могут остановить пулю или очистить улицу от дряни.           Кросс медленно покачал головой. Он убрал руку с плеча парня и развернул ладони вверх, подставляя их под тусклый свет лампад. Винсент замер, не в силах отвести глаз. Костяшки Габриэля истерзаны шрамами и свежими ссадинами. У самого Хало были такие же руки после всех стычек с кладменами.           — Молитвы оставь для тех, кто уже мертв, — голос беллатора стал едва слышным шепотом. — А для живых есть кара, и Бог воплотил ее в нас обоих... _________________________________________________ ¹ Manus ad Proelium — Руки к битве. ² «Benedictus Dominus Deus meus, qui docet manus meas ad proelium» — «Благословен Господь, Бог мой, научающий руки мои битве»