Закон Талиона

«Nos vero omnes, revelata facie gloriam Domini.  speculantes, in eandem imaginem transformamur» ²

(2 Corinthios 3:18)

          Сумерки казались Винсенту необычайно легкими после удушливой тяжести исповедальни. Холодный вечерний воздух ласкал его лицо, убаюкивая ярость и усмиряя пылкий нрав. На бледных щеках Хало проступил румянец, и он даже позволил себе слабую улыбку.           Габриэль шел рядом, но казался частью самой ночи. Его лицо оставалось безжизненно бледным, застывшим, словно высеченным из камня — ни одна мышца не дрогнула, не обещала даже подобия теплоты. Грозные ветви деревьев дребезжали над головами, шуршала пожухлая листва, и в этом сухом шелесте голос священника прозвучал почти неразличимо:           — Если тебе понадобится помощь в этом деле, брат Винсент, обращайся ко мне. Я тоже ищу этих людей. Они должны прочувствовать, что божественная воля способна настигнуть их через человеческие руки.           — Хорошо, отец Габриэль. Обязательно, — голос Ви прозвенел в ответ чистым металлом. Юноша помедлил, а затем добавил: — Но всё же... мне трудно понять, почему вы так одержимы возмездием. Разве это работа священника? Или я совсем ничего не смыслю в католичестве?           — Ты просто не знал моего титула, — Кросс не повернул головы, глядя куда-то сквозь сгущающиеся тени. — Мои желания неотделимы от долга перед Господом.           — Так кто же вы? — вопрос сорвался с губ Винсента наивно и взволнованно, но в его тембре всё еще слышался стальной звон.           — Беллатор, — отчеканил Габриэль, и только в этот миг уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.           Брюнету нравился этот титул, дарованный Ватиканом. Он давал ему право использовать кулаки во имя веры, проливать кровь и останавливать тех, кто забыл страх Божий. Иногда Габриэлю бывало горько от того, что сан не позволял ему вершить окончательный суд над каждым грешником, но жажда убийства отступала, стоило ему докопаться до истины, когда виновные отправлялись за решетку по его следу, а полиция не смела встать у него на пути.           Винсент лишь удивленно вскинул брови. Он и правда не знал об этом титуле, хотя Вероника, кажется, что-то упоминала о самом Габриэле. Юноша оглянулся на пустынную улицу и хмыкнул:           — Это весьма интересно... Вы далеко живете? Может, мне стоит вас проводить?           — Это я тебя провожаю, — ровным голосом отозвался Кросс. — Мое пристанище — небольшая келья прямо в храме. И раз уж ты пришел в себя, я оставлю тебя здесь. Знаешь, я сегодня устал.           — Оу. Меня вовсе не обязательно было провожать, но... спасибо. Отдыхайте, отец Габриэль. Я пойду. Всего хорошего.           Блондин мерно зашагал вперёд, постепенно превращаясь в размытую тёмную точку. Габриэль долго стоял на месте, не отрывая взгляда от уходящего юноши, словно часовой на посту, пока силуэт Винсента окончательно не растворился в сумерках. Лишь тогда беллатор повернулся и вошёл под своды церкви.           Он, может, и рад был бы вернуться в тёплую, уютную квартиру, где пахнет домашним ужином, но у него ничего не осталось. Ни друзей, ни жены, ни сына — только эхо их имён в памяти. Прошлое выгорело дотла, оставив после себя лишь холодную, острую горечь и редкие звонки сослуживцам — единственным людям, которые ещё помнили его не «отцом Габриэлем», а человеком из плоти и крови.           Церковь встретила Габриэля густым запахом ладана, старого дерева крестов и лака на иконах. Глухая тишина храма давно стала для него громче любого крика — она не успокаивала, а судила каждое действие.           Квартира Винсента встретила его почти так же, но её «голос» был иным. Здесь пахло сыростью, пошарпанным деревянным полом и застоявшимся сигаретным дымом. Хало казалось, что со смертью сестры стены изменили цвет: некогда светлый дом превратился в тошнотно-зелёное скопление теней из горя и вины. Это больше не было местом, куда хотелось возвращаться. Здесь больше никто не гремел посудой на кухне, не ворчал на него за грязные джинсы и не вырывал сигарету из рук, читая нотации о вредных привычках. Здесь больше никто не смеялся...           Хуже всего было в ванной.           Старая вертикальная стиральная машинка застыла в углу, словно немой свидетель катастрофы. Она всё ещё не давала покоя его совести, превратившись в личное проклятие. Винсент смотрел на её закрытую крышку и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. Если бы он просто её починил... Если бы он не поленился... Веронике не пришлось бы идти в ту чертову прачечную.           Он застыл перед этой проклятой стиральной машиной, буравя её взглядом, словно та была живым врагом. В руке он сжимал ком грязной одежды. Нет, он пришёл не стирать — просто хотел швырнуть вещи в корзину, но даже этот будничный жест давался с трудом. Хало так и не починил эту рухлядь. Каждый раз, подходя к ней, он чувствовал, как обида и горечь подступают к горлу, душат его. В конце концов, со злостью бросив вещи в угол, он почти сбежал из ванной и вернулся к столу, на который положил найденный телефон.           Взломать пароль для него не составило труда — детская забава. Но вот разобраться в «зеркале» оказалось куда сложнее. Шифрование этой даркнетовской дряни было выполнено на совесть, многослойно и чисто. Каждый новый протокол приходилось брать с боем, продираясь сквозь дебри кода, пока пальцы едва поспевали за мыслями. Винсент стиснул зубы: эта цифровая схватка была единственным, что сейчас заставляло его чувствовать себя живым.           Пятнадцать минут лихорадочного блуждания по «зеркалу» прервались внезапно — экран телефона моргнул и погас. Блондин замер, не сразу осознав, что произошло. Только спустя полминуты до него дошло: его вычислили. Дистанционная блокировка. Громкое, полное ярости «Чёрт!» ударилось о пустые стены квартиры и эхом вернулось назад, отозвавшись в голове Винсента острой мигренью. Он сжал бесполезный теперь кусок пластика в кулаке. Впрочем, одно стало ясно наверняка: он копал в правильном направлении, раз по ту сторону экрана так засуетились.           Смятение отступило так же быстро, как и появилось, сменившись холодной решимостью. Ему нужна была помощь того, кто не боится этой грязи. Беллатор. Может, вместе они смогут взломать эту стену? Номера Габриэля у юноши не было, но были ноги, и они быстро несли его по ночным улицам обратно к церкви.           Габриэль еще не ложился. Он сидел в полумраке кельи, словно что-то предчувствуя, — профессиональное чутье никогда его не подводило. Когда мелкий камешек глухо стукнул об оконную раму, священник поднялся мгновенно. Он не вздрогнул, не удивился, просто подошел и взглянул вниз.           На фоне темного церковного двора стоял Винсент. Взмыленный, спутавшиеся светлые волосы прилипли ко лбу, дыхание вырывалось из груди тяжелыми, рваными толчками. Он бежал сюда всю дорогу, не разбирая пути.           — Что-то случилось? — негромко спросил Кросс, открывая створку. Голос его звучал спокойно, почти обыденно для этого часа.           — У меня... проблема, — выдохнул юноша, с трудом сглатывая вязкую слюну. — Телефон. С зацепками. Его заблокировали удаленно. Вы сможете помочь?           Габриэль на секунду прищурился, оценивая состояние парня, а затем коротко кивнул:           — Думаю, да. Жди, сейчас спущусь.           Хало бессильно опустился на ближайшую лавочку у входа, пытаясь унять колотье в легких и восстановить дыхание. Он едва успел сделать два глубоких вдоха, когда прямо перед ним, словно из самого ночного воздуха, соткалась массивная фигура. Винсент вздрогнул, едва не выругавшись от неожиданности, и вскинул голову.           — Вы... чертовски тихий, — выдохнул блондин, протягивая заблокированный телефон дрожащей рукой.           — Старые привычки. Извини, если напугал, — буднично отозвался святой отец. Он взял аппарат, повертел его в пальцах, изучая темный экран, и коротко кивнул на тяжелые двери. — Давай-ка зайдем внутрь. Я дам тебе воды и позвоню паре старых товарищей. Ночь обещает быть долгой.           Винсент молча кивнул и, пошатываясь, последовал за Габриэлем. Церковь встретила их ледяным безмолвием огромного зала. Звуки их шагов — тяжелый топот ботинок Хало и мягкая, почти кошачья поступь Кросса — отзывались под куполом гулким, тревожным эхом. В тусклом свете лампад лики святых на стенах казались строгими судьями, наблюдающими за тем, как двое мужчин уходят вглубь храма, к маленькой двери, ведущей в личную келью беллатора.           Комнатка и вправду оказалась крошечной, почти аскетичной. Всё её убранство составляли узкая кровать, старый платяной шкаф, стул и массивный стол, заваленный какими-то бумагами. Габриэль молча взял кувшин, наполнил стакан водой и жестом усадил Ви на единственный стул.           Затем Кросс достал свой телефон и набрал номер. Его голос в одно мгновение изменился — стал грубым, колючим, словно наждачная бумага. Сама беседа походила на странный набор шифров и обрывистых команд, в которых не было ни капли церковного смирения. Винсент послушно пил воду, чувствуя, как холодная влага проясняет сознание, и завороженно наблюдал за священником. Он не понимал ни слова, но чувствовал исходящую от мужчины скрытую угрозу.           Прошло всего пара минут напряжённого ожидания. Тишину прервал короткий электронный писк — экран заблокированного аппарата вспыхнул ровным светом и послушно открыл меню.           — Что вы сделали? — прошептал Хало, глядя на работающий гаджет как на чудо.           — Попросил аккаунт, нужные доступы и сбросил блокировку, — обыденно отозвался Габриэль, возвращая телефон владельцу.           Винсент поднял на него глаза, полные искреннего замешательства и нарастающего подозрения.           — Кто вы такой на самом деле? — голос юноши слегка дрогнул.           — Я всё ещё беллатор, — ровным тоном отозвался Кросс, даже не взглянув на него. — А моё прошлое сейчас не имеет значения. Важно лишь то, что мы сделаем в настоящем.           Блондин нахмурился, вглядываясь в жесткие черты лица священника, пытаясь разглядеть за маской смирения того монстра, который только что отдавал приказы по телефону на языке шифров. Тем временем Габриэль, словно забыв о присутствии Хало, уверенно углубился в недра «Зеркала».           Он листал чаты и зашифрованные файлы с пугающей методичностью. Его пальцы двигались по экрану быстро и точно; он не морщился от грязных подробностей сделок и не выказывал ни тени брезгливости, разглядывая снимки товара. Святой отец вел себя с этим приложением как полноправный хозяин, привыкший копаться в чужой грязи ради высшей цели.           — Я постараюсь выудить адреса самых активных отправителей, — произнес Кросс, его голос скрежетал, как стая ворон за окном. — Если повезет, мы нападем на след тех, кто убил сестру Веронику. Винсент нервно усмехнулся, потирая затекшую шею.           — Я вас уже до одури боюсь, — честно признался он, — но что-то мне подсказывает, что вы чертовски круты, отец Габриэль.           Это спонтанное признание заставило Габриэля на мгновение смягчиться. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, скупой улыбке, но он не проронил ни слова. Кивком головы он приказал Хало занять узкую кровать в углу, а сам устроился за старым ноутбуком, положив рядом взломанный телефон.           Пока Винсент проваливался в тяжелый, тревожный сон под мерный рокот церковного отопления, беллатор методично прочёсывал каждый сантиметр переписок. Он вчитывался в каждое сокращение, анализировал тайминг сообщений, сопоставлял жаргон, копался в кодах и кому-то что-то отправлял. К тому моменту, как первые серые лучи рассвета коснулись витражных окон храма, у него в блокноте было записано два имени и один адрес в промышленной зоне.           Габриэль захлопнул ноутбук. Звук получился резким, как выстрел в тишине кельи. Он взглянул на спящего блондина, чье лицо в утренних сумерках казалось совсем детским, и тяжело вздохнул. Винсент еще не знал, что эта ночь была последней мирной в его жизни.           На столе, рядом с блокнотом, лежал тяжелый кастет, тускло поблескивая в свете лампы. Габриэль медленно надел его на пальцы, сжал кулак и негромко произнес в пустоту:           — Пора просыпаться, Хало. У Господа сегодня много работы, а у нас — ещё больше. _________________________________________________ ¹ Speculum Peccatorum — зеркало грешников ² «Nos vero omnes, revelata facie gloriam Domini.  speculantes, in eandem imaginem transformamur» — «Мы же все, с открытым лицом взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ»