Закон Талиона

«Terres me per somnia et per visiones horrore concutis» ²

(Job 7:14)

      Утро наступило незаметно — серое, безвкусное, пропитанное запахом озона и запекшейся меди. Оно не принесло облегчения, лишь обнажило реальность, которая ночью казалась горячечным бредом. Тишину в салоне полицейской развалюхи разорвал назойливый, сверлящий мозг звон. Габриэль открыл глаза, и мир тут же отозвался пульсирующей болью в висках, словно в череп вбивали раскаленные гвозди.       На экране смартфона высветилось имя отца Питера. Тот явно уже ознакомился с утренними сводками, которые буквально захлебывались от сенсаций: разгром в полицейском участке, угон служебного транспорта и кровавый хаос на банкете Вастернсона. Город гудел, как потревоженный улей, и Питер, осознав причастность своего пропавшего собрата, явно не собирался желать тому «доброго утра».       Габриэль нажал на кнопку приема. Динамик тут же взорвался дребезжащим, паническим голосом:       — Габриэль? — Тон Питера балансировал между праведным гневом и первобытным страхом. — Что ты снова натворил?! Как ты умудрился вляпаться в это безумие? Где ты?! Кросс тяжело выдохнул, наблюдая, как холодный свет рассвета обрисовывает острые, недружелюбные углы старой ризницы. Голос на том конце провода казался эхом из бесконечно далекой, почти забытой жизни.       — Питер, — тихо произнес он, и в этом спокойствии сквозила такая усталость, что она пугала сильнее крика. — Тебе лучше не знать, где я. Ради твоего же блага. Если возникнут вопросы — отвечай, что я обезумел и скрылся. Это будет почти правдой.       — Почти правдой?! — Питер сорвался на крик, и Винсент, вздрогнув, приоткрыл глаза. Голос второго священника вибрировал в затхлом воздухе кабины, как натянутая струна. — Ты в своем уме? Очнись! А если полиция заявится в храм? Что мне им сказать?!       Габриэль перевел взгляд на Хало. Парень выглядел бледным, как саван, на его губе темнела сухая корка крови, а взгляд был мутным от боли. Священник покрепче сжал корпус телефона, чувствуя, как внутри кристаллизуется ледяная решимость.       — В храме они ничего не сделают, Питер. Стены защитят тебя и паству. А вот меня... — он сделал паузу. — Меня они не просто арестуют. Меня ликвидируют. И они отлично знают, за что. Поэтому не ищи меня. Молись за город, Питер. Ему это сейчас нужнее.       Кросс резким движением сбросил вызов, обрывая поток чужого отчаяния. В салоне воцарилась тяжелая, густая тишина. Винсент с трудом сфокусировал взгляд на напарнике и едва слышно прохрипел:       — Куда теперь, «святой отец»?       — Пока что — в ризницу. Надо заштопать тебя, пока ты окончательно не развалился, — Габриэль приложил руку к плечу парня, фиксируя его. — Если станет хуже — отвезу в больницу. Но дальше я пойду один.       — Хрен тебе, — Винсент слабо, но упрямо качнул головой, цепляясь здоровой рукой за рукав Кросса. — Я уже не могу тебя оставить. Ты же сам сказал — завтра мы придем за ними. А я хочу видеть, как эта шваль будет гореть.       Напарники покинули салон внедорожника. Каждый тяжелый вздох вяз в сыром утреннем воздухе. Габриэль молча злился на упрямство мальчишки — он не желал тащить за собой в это пекло кого-то еще, подставляя под удар чужую жизнь. Винсент же, вопреки боли и здравому смыслу, не мог заставить себя отступить. Бросить священника сейчас означало для него не спасение, а предательство самого себя.       Тяжелая дубовая дверь ризницы поддалась не сразу, заставив Габриэля навалиться на нее всем весом избитого плеча. Петли взвыли протестующе. Внутри их встретил застоявшийся воздух, в котором запах старого ладана и пыли смешивался с едким ароматом сырости. Кросс довел Винсента до массивного стола. Щелкнул выключатель, и под потолком вспыхнула голая лампочка. Ее желтушный свет выхватил из пасмурной полутьмы лица напарников — зрелище не для слабонервных.       — Садись, — хрипло скомандовал Габриэль, сбрасывая остатки парадного пиджака. Он направился к ветхому шкафчику в углу. Тот выплюнул из своих недр пожелтевшие бинты, флакон спирта и запечатанный набор для шитья.       — Раздевайся, — Габриэль вернулся к столу, выставив на него медицинский скарб.       — Сам не смогу, — выдохнул Хало.       Габриэль подошел к Винсенту. Парень сидел, ссутулившись, и его дыхание напоминало свист лопнувших мехов. Когда Кросс начал стаскивать с него испорченную рубашку, Винсент зашипел, закусив губу так, что по подбородку потекла свежая струйка крови. Ткань намертво присохла к левой руке, превратившись в жесткую корку. Габриэль зубами сорвал пробку со спирта и щедро плеснул прямо на раздробленную кисть. Винсент выгнулся дугой, из его горла вырвался придушенный хрип, а здоровые пальцы до белизны впились в край стола.       — Сейчас будет самое грязное, — предупредил Габриэль.       Он взял пинцет и начал по миллиметру отдирать нити шелка от воспаленной плоти. Сухая корка трещала, обнажая рваные края раны, из которых лениво потекла густая, темная кровь. В свете лампы стали видны синюшные гематомы и белесое сияние раздробленной кости. Кросс действовал методично; его огромные руки проявляли пугающую, почти нежную осторожность. Когда рана была очищена, он соорудил шину из двух обломков ящика.       — Терпи, бесенок.       Короткий, мощный рывок — и тишину ризницы разорвал сухой хруст. Винсент дернулся, его голова откинулась назад, обнажая напряженные жилы на шее. На мгновение он перестал дышать, но не отключился. Габриэль быстро зафиксировал руку тугой повязкой, превращая ее в неподвижный белый кокон.       — Теперь ты, — выдохнул Винсент, вытирая пот со лба дрожащей ладонью. — Повернись. Живо.       Габриэль послушно сел спиной к нему. Рубашка на нем висела кровавыми лохмотьями, прилипнув к глубоким бороздам — следам от битого стекла. Хало, превозмогая тошноту, взял иглу.       Спина Габриэля была похожа на поле боя: старые шрамы переплетались с новыми, зияющими разрезами. Винсент начал промывать их. Спирт обжигал, заставляя мышцы священника подрагивать, но тот молчал, лишь сильнее сжимал челюсти.       — Я впервые шью людей... — произнес парень, лихорадочно работая пальцами. Стежки получались кривыми, грубыми — Винсент латал кожу, как старый парус. Когда последний узел был завязан, он, обессиленный, не отстранился. Вместо этого он осторожно прислонился горячим лбом к широкой, израненной спине Габриэля. Мужчина замер, ощущая чужое, рваное дыхание на своей коже. Тонкая ниточка, сплетенная из боли и общего запаха смерти, натянулась между ними.       — Ты чертовски плохой портной, Ви, — негромко произнес Габриэль.       Он медленно повернулся, перехватывая Винсента за плечи. Лицо парня было совсем близко — грязное, в пятнах грима, но с лихорадочно блестящими глазами. Габриэль большим пальцем осторожно стер красную каплю с его подбородка. Священник встал и подошел к массивному дубовому шкафу. Он рылся в его недрах, вышвыривая старые подрясники, пахнущие нафталином.       — Нам нужно сменить одежду. В этом уже тошно находиться. Он выудил сверток с гражданскими вещами: черные джинсы, плотные футболки и тяжелые куртки-штормовки. Габриэль начал раздеваться первым. Он делал это буднично, как солдат.       Сбросив лохмотья рубашки, он стянул брюки вместе с бельем. Его тело казалось высеченным из гранита — мощные бедра и широкая спина, «украшенная» кривыми стежками Винсента. Хало невольно засмотрелся. Взгляд скользнул по напряженным мышцам вниз, задерживаясь на литом развороте плеч.       — Знаешь, «святой отец»... — Винсент хрипло усмехнулся. — Если карьера в церкви накроется, всегда сможешь податься в стриптизеры. У тебя задница такая, что прихожанки начнут жертвовать десятикратную порцию, лишь бы ты прошел мимо алтаря без штанов. А перед твоим «орудием прощения» даже атеистки падут на колени.       Габриэль замер, натягивая свежее белье. На его лице проступила тень усмешки — почти человеческой.       — Уймись, бесенок. Мое «орудие» не для твоих глаз предназначено. Слезай со стола, пока я не решил, что твои ребра нуждаются в дополнительной порке.       Он швырнул Винсенту чистые боксеры и штаны на резинке. Переодевание превратилось в пытку. Габриэль аккуратно придерживал парня, помогая втиснуться в белье. В какой-то момент Винсент оказался слишком близко, прижатый к груди священника. Запах чистой ткани смешался с запахом пота и железа. Хало на секунду прикрыл глаза, позволяя себе просто опереться на эту живую гору мускулов.       — Все, — Габриэль отстранился, застегивая на парне куртку. — Теперь ты похож на человека.       Винсент посмотрел на свой белый кокон, спрятанный под рукавом.       — Мы выглядим как два могильщика.       — Мы ими и являемся, — отрезал Кросс.       Он подошел к столу и выложил оружие. Два тяжелых Кольта холодно блеснули под лампой. Маскировка была сброшена. В ризнице больше не было священника и хакера. Были двое, которым больше нечего терять. Винсент кивнул, усаживаясь на узкую скамью.       — Габриэль? — позвал он.       — Что еще?       — А задница и правда отличная. Не ври, что не знаешь. Священник ничего не ответил. Он с коротким щелчком загнал патрон в патронник и убрал пистолет за пояс.       — Вставай.       — Зачем? Мы же...       — Мы едем на Сент-Джуд, — отрезал Габриэль, взяв парня за плечи и таща его к выходу. — У тебя кость раздроблена, идиот.       — Ты с ума сошел?! Нас в больнице повяжут через пять минут! — Винсент попытался упереться ногами в порог ризницы.       — Это не больница. У меня есть знакомый врач, который задолжал мне больше, чем свою жизнь. Он зашьет тебя по-человечески, вколет антибиотики и не нажмет на тревожную кнопку.       — А если он сдаст нас?       — Значит, это будет последнее, что он сделает в этой жизни.       Габриэль распахнул дверь, впуская в помещение холодный утренний туман. Винсент посмотрел на решительное лицо священника и понял: спорить бесполезно. Этот человек решил спасти его конечность так же твердо, как решил уничтожить город. Хало лишь выругался под нос и шагнул в сырую утреннюю мглу вслед за Кроссом.       Дорога до Сент-Джуд заняла вечность, хотя городские улицы были почти пусты. Полицейская развалюха, лишившаяся одной фары, исходила сизым дымом, а двигатель натужно выл, словно молил о пощаде. Габриэль вел машину уверенно, но Винсент видел, как побелели его костяшки пальцев на руле. Город за окном казался декорацией к дешевому триллеру: мигающие неоновые вывески закусочных, редкие дворники, сгребающие мусор в кучи, и бесконечная серая пелена тумана, липнущая к лобовому стеклу. С каждым кварталом Винсент чувствовал, как сознание начинает уплывать. Боль в руке из острой превратилась в пульсирующую, тяжелую, как расплавленный свинец.       — Если твой док — святой, то нам повезло. А если нет — я пристрелю его первым, — пробормотал Винсент, откидываясь на рваное сиденье.       — Элиас не святой. Он просто человек, который слишком много видел и слишком мало спал, — коротко ответил Кросс.       Они свернули в лабиринт узких переулков, где кирпичные дома стояли так тесно, что казалось, будто они шепчутся друг с другом. Сент-Джуд была улицей забытых богом аптек и сомнительных контор. Здесь не было патрулей, зато в подворотнях тускло светились глаза тех, кто никогда не выходит на свет. Габриэль затормозил у невзрачного трехэтажного здания, на стеклянной двери которого красовался листок с надписью: «Хирург. Частная практика».       Кросс помог Винсенту выбраться из машины. Парень почти не чувствовал ног; холодный воздух обжигал легкие, а туман казался осязаемым, липким. Габриэль повел его к запасному входу. Он постучал — два коротких, три длинных. Секунды тянулись густо, как смола. Наконец за дверью послышался лязг цепочки, и на пороге появился человек, чей облик меньше всего ассоциировался с медициной. Сухопарый, с копной седых волос и глубокими морщинами, прорезавшими лицо, как каньоны, Элиас пах табаком и крепким кофе. Он окинул незваных гостей взглядом поверх очков.       — Кросс. Я надеялся, что ты уже в аду или в Ватикане. Вижу, ни там, ни там тебя не приняли, — голос врача был сухим, как осенняя листва.       — У меня к тебе дело, Элиас. На миллион, который я тебе никогда не отдам.       — Проходи, пока копы не решили проверить, почему эта куча металлолома дымит под моими окнами.       Внутри пахло спиртом и старой бумагой. Интерьер кабинета застрял где-то в семидесятых: тяжелые шкафы с картотеками, латунные инструменты и тусклый свет ламп.       Элиас жестом приказал Винсенту сесть в обшарпанное стоматологическое кресло — единственное, что нашлось в этой импровизированной операционной. Габриэль запер дверь и тяжело опустился на стул в углу, не спуская глаз с улицы через щель в жалюзи.       — Мальчишка — первым, — бросил Габриэль. — Рука. Раздроблена кисть, рваные раны. Сделай так, чтобы он мог ею управляться в самом ближайшем будущем.       Элиас подошел к Винсенту. Его руки, тонкие и сучковатые, двигались с невероятной скоростью. Он разрезал повязку-кокон, которую соорудил Габриэль. Врач на мгновение замер, разглядывая месиво из плоти и костных осколков.       — Кто это делал? Мясник с бойни? — Элиас строго глянул на Кросса.       — Я делал то, что мог, — отозвался тот, не оборачиваясь.       — В следующий раз просто пристрели бедолагу, будет гуманнее, — проворчал врач, набирая в шприц местную анестезию. — Слушай меня, парень. Сейчас я вычищу осколки и наложу нормальные швы. Тебе будет казаться, что твою руку жует промышленный шредер, но ты сиди тихо. У меня нет лишнего наркоза.       Винсент почувствовал, как холодная игла входит в онемевшую плоть. Он смотрел в потолок, где по трещинам ползла одинокая муха, и слушал звон скальпеля о металлический лоток. Элиас работал молча и сосредоточенно. Он доставал крошечные осколки костей, которые Кросс загнал глубже своим вправлением, промывал рану антибиотиками и накладывал аккуратные, почти ювелирные стежки. Боль была тупой, отдаленной, но каждый звук — хруст, щелчок пинцета — отдавался в мозгу Винсента вспышкой белого шума.       — Готово, — наконец выдохнул Элиас через двадцать минут, фиксируя кисть современным полимерным гипсом. — Стрелять сможешь, если не сдохнешь от сепсиса. Или от заражения — я сам не всегда знаю, в чем у меня инструменты…       Винсент взглянул на врача так, словно готов был прикончить его прямо в кресле.       — Да шучу я, неженка. Теперь ты, Габриэль. Показывай свое «художество».       Кросс снял куртку и футболку. Элиас подошел к нему со спины, и Винсент увидел, как лицо врача окаменело.       — Ты старался, малец, — Элиас усмехнулся, рассматривая кривые швы на спине священника. — Но ты шил его так, будто это мешок с картошкой. Половина краев загнута внутрь. Если оставить так, завтра у него начнется абсцесс.       Врач без лишних слов взял ножницы и начал безжалостно распарывать труды Винсента. Габриэль лишь сильнее вцепился в подлокотники стула, его спина напряглась, превращаясь в монолитный кусок мышц. Он не издал ни звука, пока старик заново промывал раны и стягивал их ровными, точными стежками.       — Терпи, каратель хренов, — бормотал Элиас. — Ты же знаешь, я не люблю переделывать за любителями.       Винсент наблюдал за этой сценой, чувствуя странную смесь вины и восхищения. Здесь, в этом стерильном полумраке, среди звуков капающего крана и шелеста бинтов, всё безумие прошлой ночи казалось далеким сном. Но блеск Кольтов на столе рядом с бинтами напоминал: это лишь короткая передышка перед погружением в бездну.       — Всё, — Элиас закончил, наклеивая на спину Кросса широкие пластыри. — Я вколол вам обоим такую дозу коктейля из антибиотиков и стимуляторов, что вы сможете бегать кросс по битому стеклу еще часов пять. Потом наступит откат. И если к тому времени вы не будете в реанимации, то просто потеряете сознание там, где будете стоять. Поняли?       Габриэль поднялся, натягивая одежду. Движения его стали резче, взгляд — яснее. Стимуляторы начали действовать, выжигая усталость и страх. Он достал из кармана пачку помятых, заляпанных кровью купюр и положил на стол.       — Оставь себе, — Элиас отодвинул деньги. — Просто обещай, что если выживешь, то никогда больше не приведешь ко мне своих «крестников». Ты приносишь с собой слишком много проблем, Кросс.       — Прощай, Элиас. Молись за нас, если еще помнишь слова, — Габриэль кивнул и жестом позвал Винсента.       Они вышли из клиники в тот момент, когда небо стало свинцово-белым. Город окончательно проснулся. Вдалеке завыли сирены, напоминая о том, что охота на них только начинается. Винсент пошевелил пальцами в гипсе — боли почти не было, лишь странная, эйфорическая легкость во всем теле. Элиас не соврал: коктейль работал, едва ли не превращая их в роботов.       Город проглатывал их метр за метром. Под действием химии мир обрел пугающую четкость. Винсент чувствовал, как по венам бежит жидкий лед, вытесняя липкий страх. Его пальцы подрагивали — не от слабости, а от избытка электрической, синтетической энергии. Габриэль вел машину так, словно сам был частью механизма: ни одного лишнего движения, взгляд прикован к зеркалам, тяжелая ладонь неподвижно лежит на рычаге передач.       — Нам бы залечь на матрасы, — не оборачиваясь, произнес Кросс. — Пять часов стимуляторов — это кредит под дикие проценты, Ви. Когда нас «выключит», мы должны быть за стальной дверью, а не посреди шоссе.       — И куда мы? В отель? Нас вычислят по первой же камере, — Винсент нервно возился в телефоне, пытаясь отсечь хвосты в цифровом пространстве.       — Есть место. Старый приют в промышленном секторе. Его закрыли десять лет назад после пожара. Там нет камер, нет живых душ, и даже копы обходят его стороной — говорят, земля там проклята.       Винсент криво усмехнулся.       — Проклятая земля. Как раз по нашей части.       Они добрались до приюта быстро. Солнца всё ещё не было видно за серой хмарью смога; оно не могло пробиться к асфальту, и оттого с определением времени было туговато. Спасали только гаджеты. Здание встретило их черными глазницами выбитых окон и скелетами обгоревших детских качелей во дворе. Габриэль загнал машину в глубокий ангар, заваленный старыми ящиками и истлевшей ветошью.       Внутри приюта царила мертвая тишина, пахнущая гарью и холодной пылью. Напарники поднялись на второй этаж, в бывшую учительскую, где чудом уцелел старый диван. Габриэль заблокировал дверь тяжелым шкафом и разложил на столе оружие.       — Спи, — приказал он, кивнув на диван. — Я первый на часах. Через два часа поменяемся.       Винсент хотел возразить, что он бодр как никогда, но стоило ему коснуться засаленной обивки, как химия Элиаса дала первый сбой. Мозг, разогнанный до предела, внезапно провалился в вязкое, беззвучное забытье. Ему снился Вастернсон. Снился хруст собственных костей, превращающийся в церковный звон. Снились глаза Габриэля — два холодных дула, смотрящих прямо в душу.       Винсент резко вскинулся, задыхаясь от собственного крика, который застрял в горле. В комнате было темно. Единственным источником света был бледный серп луны, пробивающийся сквозь щели в досках, которыми были заколочены окна.       — Габриэль? — позвал он шепотом.       Тишина.       Хало сел, чувствуя, как стимуляторы начинают покидать его тело, оставляя после себя жуткую ломоту в суставах и тошноту. Габриэля на стуле у окна не было. Кольты исчезли со стола.       — Кросс, это не смешно, — Винсент поднялся, опираясь здоровой рукой о подлокотник дивана. Сердце заколотилось в ребра, как пойманная птица.       Он подошел к окну и приник глазом к щели. Во дворе приюта, залитом призрачным светом, стоял Габриэль. Его широкая спина была напряжена, плечи опущены. Перед ним, буквально в паре метров, из тумана медленно выступала фигура. Это был не спецназовец и не наемник Вастернсона.       Перед священником стояла маленькая девочка в обгоревшем белом платье, какие носили воспитанницы приюта десятилетия назад. В её руках была кукла, лишенная одной руки — точь-в-точь как Винсент сейчас. Она стояла неподвижно, и туман, казалось, не обтекал её, а исходил прямо от её кожи. Винсент замер, не в силах пошевелиться. Он видел, как Габриэль медленно опустился на одно колено и протянул к ней руку — жест, лишенный всякой защиты или агрессии.       — Я вернулся, — донесся до Винсента приглушенный, ломающийся голос Кросса. — И привел его. Как ты и просила.       Винсент почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. Он медленно перевел взгляд на свою забинтованную руку и увидел, как сквозь белоснежный гипс начинают проступать черные пятна. Кровь ли?       В этот момент в кармане куртки Винсента, которую он не снимал, завибрировал телефон. На экране высветился входящий вызов. Ему звонил Габриэль. Винсент снова посмотрел во двор: Габриэль всё так же стоял перед девочкой, обе его руки были на виду, он не трогал телефон.       Дрожащими пальцами Хало нажал на кнопку приема. Из динамика прорвался хриплый, прерывистый голос Кросса:       — Ви... Где ты?! Я потерял тебя сразу после клиники! Если ты меня понимаешь сейчас... Послушай... Элиас что-то перепутал, у тебя галлюцинации... Ви, ты угнал чью-то машину! Если ты понимаешь, что я говорю, опиши, что ты видишь вокруг?! Винсент замер, прижимая трубку к уху, а «Габриэль» во дворе медленно, неестественно начал поворачивать голову в сторону окна... ______________________________________________________________________________ ¹Suturae Crudeles — Жестокие швы ²«Terres me per somnia et per visiones horrore concutis» — «Ты пугаешь меня снами и видениями наводишь на меня ужас».