Соматизация

— Астрид, тебе же помогают эти таблетки? Только честно, — спросила мадам Помфри, перебирая коробку с многочисленными флаконами, которые в начале учебного года передала ей Макгонагалл, настаивая на регулярном наблюдении и строгом соблюдении рекомендаций. Её взгляд задержался на лице девушки дольше, чем требовалось для формального вопроса. — Конечно, мадам Помфри, — ответила Астрид, сопровождая слова светлой улыбкой. Рука в кармане непроизвольно сжалась, пальцы вцепились в ткань. Врать не хотелось. Не в этой обстановке, не этому человеку. Однако признание означало бы продолжение разговора, уточняющие вопросы, возможно — кардинальный медицинский осмотр, а к этому она сейчас была не готова. Гораздо проще было пока никому не говорить о своём состоянии. Астрид чувствовала себя по-настоящему омерзительно. Таблетки не помогали. Вернее, помогали недостаточно, не в той мере, на которую она рассчитывала, когда соглашалась на лечение и терпеливо следовала рекомендациям врача. Мысль о том, что необходимо снова за дозой идти к мисс Келлер возникала настойчиво, возвращаясь снова и снова. Нужно было что-то менять: увеличивать дозу или, наоборот, снижать её. Но, она не помнила, какая именно дозировка у неё сейчас, что вызвало резкий внутренний всплеск тревоги. Ночь прошла тяжело. Половина её, возможно меньше, была проведена без сна. Остальное время нельзя было назвать отдыхом, это было состояние между бодрствованием и забытьём, в котором любой звук за окном, любое движение, даже едва различимое, заставляло её вздрагивать и резко открывать глаза. Сон не приносил облегчения, а его отсутствие лишь усиливало общее напряжение. Сейчас контроль над собой почти отсутствовал. Мысли не выстраивались в последовательность, перескакивали, обрывались, исчезали, не успев сформироваться. Тело не подчинялось в полной мере, движения становились неточными. Тремор рук усиливался, доводя до раздражения и почти панического неприятия собственного состояния. Что-то явно было не так. То есть... Это «не так» продолжалось уже не первый день. Состояние ухудшалось постепенно, пока не стало невозможно игнорировать его. Она знала это. Понимала. И всё равно молчала. Ни друзьям, ни психотерапевту она не говорила о происходящем. Мысль о том, что они узнают, вызывала напряжение, которое она не могла объяснить логически. Что с ними будет, если они узнают? В голове мелькали возможные объяснения: переутомление, лёгкая тревожность, последствия пережитого, ночные галлюцинации. Но ни одно из них не давало ответа на главный вопрос — что с этим делать. Какая сейчас лекция? Она не знала. Сколько времени? Не могла сказать. День недели? Поттер шатким шагом вышла в коридор третьего этажа. За дверями кабинетов шли занятия. Слышался гул голосов, резкие замечания преподавателей, короткие всплески смеха. Всё это воспринималось приглушённо, без чёткого разделения на слова и смыслы. Перед глазами проносились отрывки прошедшей битвы. Гора тел, разрушенные стены... Астрид медленно моргнула, пытаясь остаться в реальности. На мгновение ей удалось осознать, где она находится и что делает, но при этом... Отсутствует. Дыхание сбилось. Воздух входил в лёгкие с усилием, вырываясь через приоткрытые сухие губы короткими, неровными выдохами. Грудная клетка двигалась слишком активно, пытаясь компенсировать нехватку кислорода. Поттер остановилась прямо посреди коридора, нахмурившись, пытаясь зацепиться за хоть какую-то конкретную мысль. Что у неё сейчас? Ответ в голову не приходил от слова совсем. Она развернулась и направилась к стенду с расписанием и объявлениями, пытаясь вспомнить, какой сегодня день. В висках нарастало давление, переходящее в пульсирующую боль. К ней быстро присоединилась тошнота, заставляющая сжимать губы. Она накрыла их влажной ладонью, чуть запрокинула голову, закрывая глаза. Даже в темноте чувствует, как помещение кружится. Сознание возвращалось рывками. Сначала — звук. Глухие, настойчивые щелчки прямо перед лицом, слишком близко, нарушающие остатки внутренней тишины. Она не сразу поняла, что происходит, и не сразу смогла сфокусировать взгляд. Кто-то стоял рядом. Когда этот человек успел подойти? И почему она не заметила? Малфой. Раздражение вспыхнуло мгновенно, перекрывая растерянность. Какого чёрта именно она оказалась здесь, именно сейчас, именно в этот момент, когда Астрид и без того едва держалась? Присутствие слизеринки выдернуло её из этого состояния резко и неприятно, возвращая в реальность слишком быстро. Тело отреагировало мгновенно, из-за чего равновесие пошатнулось, ноги подвели, и на секунду возникло ощущение, что она сейчас попросту упадёт. Лира успела среагировать раньше, чем это произошло. Её рука сжала локоть Астрид, удерживая её на месте, не позволяя потерять равновесие окончательно. Контакт оказался нежелательным. Противно. Ей были противны её прикосновения. Внутри начало подниматься раздражение и отторжение, направленные не столько на сам факт помощи, сколько на то, от кого именно она исходит. Хотелось вырваться, отстраниться, прекратить это взаимодействие и сбежать. Желательно как можно дальше. Но тело не подчинялось. Сил не хватало даже на элементарное движение, а хватка Лиры была достаточно крепкой, чтобы любые попытки освободиться остались лишь намерением. — …Ясно же, что сама ты не способна пройти и два метра, — донёсся до неё голос Малфой с оттенком раздражения. «А тебе какое вообще дело? Иди, куда шла». —…Да чё ты пристала? Тело предало быстрее, чем она успела что-либо предпринять. Напряжение ушло, уступив место слабости, от чего Астрид буквально обмякла, перестав удерживать себя в вертикальном положении. Лира, не ослабляя хватки, развернула её в сторону больничного крыла, из которого она вышла совсем недавно, и повела обратно, не оставляя возможности ни для возражений, ни для сопротивления. Окончательно она пришла в себя уже лежа на кровати в больничном крыле, уставившись в ровную линию потолка, стараясь не двигаться лишний раз и прислушиваясь к голосу мадам Помфри, который, несмотря на привычную сдержанность, звучал заметно строже, чем обычно. Целительница не повышала тон, не переходила на прямые упрёки, однако в каждом слове чувствовалось раздражение, аккуратно скрытое за профессиональной обязанностью заботиться. — Ты посмела довести себя до такого состояния и не сказать мне ни слова, — повторяла она, всё ещё перекладывая флаконы, проверяя записи, и создавая вокруг себя ощущение порядка, который так явно контрастировал с тем, что происходило с самой Астрид. Та не отвечала. Смысла в этом не было. Любые оправдания звучали бы слабо и неубедительно даже для неё самой, а спорить с мадам Помфри в подобном состоянии она не собиралась. Вместо этого она сосредоточилась на более простой мысли, от прямолинейности которой хотелось выть: хуже этот день уже не станет. По крайней мере, в пределах текущей недели. Она могла бы пережить многое. Потерю контроля, слабость, даже обморок — это само по себе не было чем-то новым или критическим. Если бы это произошло перед друзьями или случайными свидетелями, ситуация осталась бы неприятной, но переносимой. Даже перед преподавателями это выглядело бы объяснимо. Но Малфой. Само воспоминание о произошедшем вызывало внутреннее напряжение, не связанное напрямую с физическим состоянием. Не столько слабость раздражала, сколько тот факт, что её увидели именно в таком виде, именно она. Контакт, поддержка, вынужденная зависимость — всё это не должно было происходить при любых обстоятельствах. Астрид непроизвольно потянулась левой рукой к локтю. Ощущение крепкой хватки Малфой давно исчезло, но на его месте осталось другое — фантомная, тянущая боль, как от ожога. Сознание постепенно выравнивалось, мысли возвращались к более устойчивому ритму. Сегодня была среда. Этого оказалось достаточно, чтобы возникло новое раздражение, более устойчивое. Среда означала очередной визит в противный кабинет психотерапевта. Повторение одного и того же процесса, который за последние недели превратился в однотипную последовательность действий. Снова идти туда. Снова садиться в тот же кабинет. Снова слышать те же вопросы, выстроенные в немного иной форме, но неизменно ведущие к тем же ответам. Снова. Снова. Снова. Сеансы почти не отличались друг от друга. Менялись формулировки, добавлялись отдельные уточнения, иногда фиксировались новые детали её состояния, однако общее ощущение оставалось неизменным. Повторяемость. Предсказуемость. Отсутствие ощутимого результата. Однотипность. Это слово раздражало сильнее, чем следовало бы. Оно проявлялось во всём — в разговорах, в лечении, в повадках окружающих людей. Все люди, с редким исключением, любили говорить, что в тяжёлые периоды человек начинает ценить простые вещи. Рассветы, пение птиц, разнообразие цветов, любые мелкие проявления окружающего мира, которые якобы обретают особое значение на фоне тревоги и нестабильности. Астрид не разделяла этого взгляда. Рассветы повторялись. Раз за разом, с незначительными отличиями, которые не имели никакого значения. Птицы не приносили покоя, их крики лишь усиливали напряжение и нередко заканчивались головной болью. Цветы… интерес к ним казался надуманным. Они все заканчивали одинаково. Любой из них, независимо от внешнего вида, со временем терял форму, цвет, структуру, превращаясь в сухой, ломкий остаток, лишённый первоначальной привлекательности. Однотипность. Неприятное слово. И слишком точное. Мысли снова вернулись к Лире. Само её имя уже звучало как раздражающий отголосок, застрявший где-то на границе сознания, от которого невозможно было избавиться, сколько бы Поттер ни пыталась переключиться на что-то иное. Этот день слизеринка, с которой ей по какой-то нелепой и издевательской случайности приходилось делить пространство, без сомнения запомнит и будет возвращаться к нему снова и снова, смакуя детали, вытаскивая их наружу при каждом удобном случае, превращая всё произошедшее в повод для насмешки. Астрид не сомневалась в этом ни на секунду; подобные вещи Малфой не упускала, она умела удерживать их в памяти слишком долго. И всё же назвать испытываемое к ней чувство прямой, однозначной ненавистью уже не получалось, как бы ни хотелось упростить это до привычного чувства. Не после марта, не после того, как Лира, имея все основания поступить иначе, отказалась её выдавать. Малфой, вопреки логике, вопреки собственной стороне, отказалась выдать Поттер той самой женщине, чьё имя даже мысленно вызывало отвращение, подставив под удар всю семью. Тогда у Астрид не было ни времени, ни внутреннего ресурса, чтобы остановиться и осмыслить произошедшее. Всё пространство сознания было занято крестражами, необходимостью действовать быстро и безошибочно, страхом, который плотно засел в сознании. Теперь же времени оказалось слишком много, но ясности это не принесло. Напротив, чем дольше она пыталась разобраться в мотивах Малфой, тем отчётливее становилось, что перед ней нечто закрытое, к чему у неё не было доступа. Лира Малфой оставалась чем-то принципиально непостижимым — не человеком в привычном смысле. Она была сложной, замкнутой системой, логика которой ускользала при каждой попытке её уловить. Она напоминала книгу без начала и конца, текст, написанный на языке, который вроде бы знаком, но не поддаётся расшифровке. И это раздражало. Действительно раздражало. И, честно признаться, достаточно сильно. Поттер невольно поморщилась, — мысли о ней оставляла неприятный осадок. Слизеринка никогда не вызывала в ней ничего, что можно было бы назвать лёгким или положительным откликом. Сначала была примитивная ненависть. Затем, на короткое мгновение перед бойней на втором этаже, за которую теперь оставалось лишь едва уловимое сожаление, появилась попытка понять, разобраться, заглянуть глубже. Позже к этому примешалась жалость во время судебных разбирательств, но и она не продержалась долго. Всё, что было дальше, распадалось на разрозненные фрагменты, складывающиеся в туманную, неустойчивую картину. Сейчас же она хотела её придушить за то, что та оказалась не в то время и не в том месте.

***

Послеполуденное солнце заливало окрестности Хогвартса ярким янтарным светом, который после затяжного ночного ливня казался неестественно ярким. Дождь, прекратившийся лишь под утро, оставил после себя пропитанный влагой воздух и бесчисленные лужи, в которых теперь отчетливо отражалось безупречно чистое небо. Земля, еще не успевшая впитать в себя излишки влаги, хлюпала под подошвами ботинок, когда Астрид, стараясь сохранять размеренный темп и не отставать от идущих чуть впереди друзей, спускалась по пологому склону по направлению к квиддичному стадиону. Высокая трава цеплялась за края её светло-серой юбки, оставляя на ткани темные, влажные следы, однако Поттер едва ли обращала на это внимание, полностью сосредоточившись на своих хаотичных мыслях. Каждое движение давалось ей с легким, едва заметным усилием, которое посторонний человек списал бы на обычную усталость, но сама она слишком хорошо знала истинную причину этой внезапно навалившейся тяжести. Рон шел чуть правее, то и дело оборачиваясь и размахивая руками в такт собственным словам. Его лицо выражало ту степень искреннего, незамутненного восторга, какая бывала у него только при обсуждении тактических схем или скорого начала сезона. — Понимаешь, если мы пересмотрим схему защиты на флангах, то даже слизеринцы со своими новыми метлами будут вынуждены играть по нашим правилам, — Рон едва ли не подпрыгивал на месте, увлеченно разрисовывая пальцем воздух. — Я смотрел их последнюю тренировку, они слишком полагаются на прямой напор, совершенно забывая про прикрытие колец, и если мы добавим больше маневренности в начале игры, мы выбьем их из колеи еще до того, как появится снитч. Джинни двигалась рядом с ним, ее ярко-рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, вспыхивали под солнечными лучами, а в руках она привычно крутила капитанский сквозной свисток, который Астрид официально передала ей чуть больше двух недель назад. — Рон, твои тактические выкладки — это просто песня, но если мы не наладим слаженность в центре, никакие маневры нас не спасут, особенно с новыми правилами от Макгонагалл, — Джинни ловко подбросила свисток, поймав его в воздухе на лету. — Астрид, скажи ему, что одними разговорами матч не выиграть, иначе он до самого ужина будет перестраивать схемы в своей голове. Ветер, налетавший со стороны Запретного леса, приносил с собой прохладу и резкий запах мокрой древесины, смешанный с ароматом травы, что немного помогало Астрид удерживать фокус и не погружаться в давящий туман, ставший ее постоянным спутником за последние месяцы. Они приближались к высоким деревянным трибунам, чьи массивные тени вытягивались по мокрому лугу, разделяя пространство на яркие солнечные зоны и полосы сырого, холодного полумрака. — Я говорю тебе, Джин, если мы попробуем выстроить оборону по схеме сорок шестого года, у слизеринцев просто не останется шансов прорвать кольцо, — Рон практически перешел на бег, увлеченный собственной мыслью, и остановился у самого входа на поле, дожидаясь девушек. — Я ещё заметил, что их новые загонщики совершенно не умеют работать в паре, они постоянно перекрывают друг другу обзор, и если наши охотники вовремя сделают обманный маневр, кольца будут полностью открыты. Астрид, ну ты же помнишь, как Малфой в позапрошлом сезоне пытался провернуть нечто подобное, и как мы их тогда срезали на развороте? Астрид заставила себя поднять голову и выдавить короткий, утвердительный кивок, хотя в действительности воспоминания о позапрошлом сезоне казались ей сейчас чем-то бесконечно далеким, принадлежащим совершенно другой жизни и другому человеку. В ее сознании события двухлетней давности перемешивались с образами разрушенного замка, криками и запахом гари, так что вычленить из этого хаоса конкретный квиддичный матч требовало слишком больших ментальных усилий. — Рон, угомонись ради Мерлина, сезон еще даже не начался, а ты уже расписал финальную игру так, будто мы держим кубок в руках, — Джинни усмехнулась, но в ее голосе отчётливо прозвучало нетерпение, и она обернулась к Астрид, внимательно всматриваясь в ее бледное лицо. — Хотя в одном он прав, тактика нуждается в полной переработке. И раз уж мы здесь, я все еще хочу услышать внятный ответ, потому что официальная записка для Макгонагалл, которую ты нацарапала на прошлой неделе, не объясняет ровным счетом ничего. Астрид, почему ты все-таки ушла? Команда была построена под тебя, каждый из нас знал свое место, и когда ты просто пришла и положила значок на стол, это... ну, мягко говоря, стало шоком для всех. Они вышли на открытое пространство поля, зеленый газон, идеально подстриженный и влажный, блестел под солнцем, а высокие золотые кольца устремлялись в небо, напоминая о временах, когда полет был для нее единственной формой свободы. Теперь же этот вид вызывал у нее лишь разочарование и отчетливое ощущение собственной неполноценности, которое она так тщательно пыталась скрыть от окружающих. — Я уже говорила тебе, Джинни, — голос Астрид прозвучал ровно, возможно, даже слишком механически, поскольку она заранее отрепетировала эту фразу в своей голове несколько десятков раз. — У меня сейчас слишком много задолженностей по учебе, подготовка к экзаменам требует огромного количества времени, и я просто не могу разорваться между библиотекой и тренировками, которые ты, как я знаю, планируешь проводить четыре раза в неделю. Это чистая логика, ничего более. Ты справишься с ролью капитана гораздо лучше, у тебя есть эта необходимая жесткость, которой мне сейчас явно не хватает. Джинни остановилась прямо посреди поля, заставив и Рона затормозить, и скрестила руки на груди, пристально глядя на подругу. В ее карих глазах читалось явное недоверие, смешанное с беспокойством, которое она пыталась скрыть за напускной строгостью. — Логика? Астрид, ты серьезно сейчас пытаешься продать мне эту чушь про учебники? — Джинни сделала шаг вперед, и ветер растрепал ее челку. — Ты спала с метлой в обнимку с первого курса, ты летала под проливным дождем, при дементорах, с переломанными костями и после министерских допросов. И теперь ты хочешь, чтобы я поверила, будто пара лишних свитков по трансфигурации заставила тебя полностью отказаться от игры? Рон, скажи ей. Рон переступил с ноги на ногу, его энтузиазм заметно угас, и он посмотрел сначала на сестру, а затем на Астрид. В его взгляде читалась та самая растерянность, которая всегда появлялась, когда разговоры касались внутреннего состояния Поттер после окончания войны. — Ну, вообще-то, Астрид, Джин права, это выглядит странно, — тихо произнес Рон, засунув руки в карманы синих джинс. — Мы ведь все понимаем, что тебе тяжело, что всем нам тяжело, но квиддич всегда был для тебя отдушиной. Помнишь, как ты говорила, что в воздухе все проблемы кажутся мелкими и неважными? Мы думали, что тренировки, наоборот, помогут тебе прийти в себя, вытянут из этого состояния, в котором ты находишься с сентября. Если дело в давлении или в том, что тебе тяжело тащить на себе всю команду, ты могла просто остаться ловцом, а Джинни взяла бы на себя организацию. Зачем уходить насовсем? Астрид отвернулась, делая вид, что внимательно изучает крепления одного из загонщицких бладжеров, лежащих в открытом ящике у судейской будки, лишь бы не встречаться глазами с друзьями, чья искренняя забота в последнее время ощущалась сильным давлением. На самом деле причина была настолько горькой и унизительной, что Астрид предпочла бы скорее навсегда остаться в подземельях замка, чем произнести ее вслух перед кем бы то ни было, особенно перед Джинни и Роном, для которых полет оставался естественным продолжением жизни. Правда заключалась в том, что те самые таблетки, которые мадам Помфри выдавала ей под строгим контролем и которые должны были утихомирить все послевоенные эффекты, убрать постоянный тремор и вернуть ее разуму подобие стабильности, имели свою, непомерно высокую цену. Обратной стороной относительного дневного спокойствия стало полное разрушение её вестибулярного аппарата и способности к длительной концентрации, что выяснилось во время её первой и последней самостоятельной попытки подняться в воздух в начале августа. Астрид до сих пор помнила то леденящее чувство ужаса, когда, взлетев всего на пятнадцать футов над землей, она вдруг осознала, что мир вокруг нее начинает стремительно терять четкие контуры, а привычное чувство контроля над древком метлы полностью исчезло. Под воздействием медицинских препаратов ее реакция замедлилась до критического уровня, мышцы рук отказывались подчиняться мгновенным импульсам, а в голове нарастала глухая боль, лишающая возможности адекватно оценивать расстояние и скорость. Спустя всего десять минут пребывания в воздухе ее накрыл такой мощный приступ дурноты и дезориентации, что она едва успела посадить метлу, практически свалившись на траву, где ее еще долго рвало желчью под безразличным летним небом. Находиться на метле дольше десяти минут стало для нее физически невозможным, и осознание этого факта вызвало внутри нее такую глубокую, выжигающую обиду, с которой она не могла примириться до сих пор. Это было одно из самых страшных и болезненных открытий того периода. Лекарства, призванные вернуть ей нормальную жизнь, забрали у нее единственную вещь, которая делала эту жизнь по-настоящему выносимой. Но сказать об этом Рону и Джинни означало признать собственную слабость, расписаться в том, что война сломала ее окончательно, превратив в зависимое от зелий и таблеток существо, неспособное удержаться на метле. — Вы преувеличиваете, — Астрид наконец повернулась к ним, стараясь, чтобы ее лицо оставалось абсолютно спокойным, а губы сложились в легкую, безразличную улыбку, хотя пальцы внутри карманов мантии до боли впились в ладони. — Люди меняются, приоритеты тоже. Возможно, я просто переросла это. После всего, что произошло в мае, гонка за маленьким золотым мячиком больше не кажется мне пределом мечтаний. Мне действительно нужно сосредоточиться на будущем, если я вообще хочу иметь это будущее. Джинни на секунду прищурилась, явно уловив фальшь в ее тоне, но, заметив, как сильно сжала губы Астрид, решила не давить дальше, проявив ту редкую чуткость, за которую Поттер была ей безмерно благодарна. — Ладно, — резко выдохнула рыжая девушка, крутанув свисток на пальце так, что тот издал короткий металлический щелчок. — Твое дело, Поттер. Но если ты решишь, что твои министерские перспективы могут подождать, место ловца в сборной Гриффиндора будет пустовать до последнего момента, потому что искать тебе замену среди второкурсников — это истинное наказание, они даже прямо летать не умеют, не то что снитч выслеживать. Рон заметно расслабился, видя, что назревавший серьезный разговор плавно перетек в привычное русло обсуждения школьных будней, и тут же подхватил тему, принимаясь с увлечением рассказывать о том, как Гермиона вчера провела три часа в библиотеке, пытаясь найти законные основания для освобождения домовиков от чистки дымоходов в Хогвартсе. Снова. Они медленно пошли вдоль кромки поля, подставляя лица теплому сентябрьскому солнцу. Астрид шла рядом, слушая их голоса, и на какое-то мгновение ей показалось, что все вернулось на свои места, что нет никаких таблеток в ее тумбочке, нет ночных кошмаров и той удушающей слабости, которая настигла ее в коридоре третьего этажа. Она смотрела на своих самых близких людей, на их живые, открытые лица, и внутри нее поднималась тихая, теплая волна благодарности и слабая улыбка за то, что они просто были здесь, рядом, заполняя своей обычной, нормальной реальностью ту пустоту, которая так упорно пыталась поглотить ее сознание со дня окончания битвы. Однако эта маска начала сползать сама собой, едва только её взгляд случайно опустился на наручные часы с темным ремешком, которые ей подарил Сириус. Маленькая стрелка неумолимо приближалась к назначенному часу, заставив внутренности неприятно сжаться. Среда. Шестнадцать ноль-ноль. Время, которое она ненавидела сильнее, чем утренние подъемы после бессонных ночей, потому что оно означало необходимость возвращаться в то место, где её пытались разобрать на части под видом оказания квалифицированной помощи. По крайней мере, так она считала. Астрид резко остановилась посреди поля, из-за чего Рон, увлеченно доказывающий что-то своей сестре, едва не споткнулся о собственную ногу и удивленно обернулся. — О Мерлин, — Астрид изобразила на лице выражение внезапного и крайне досадного испуга. — Я совсем забыла. Макгонагалл просила меня зайти к ней в четыре по поводу дополнительных занятий по трансфигурации. Если я опоздаю, она точно решит, что я игнорирую её требования, а у меня и без того дела с этим предметом идут не лучшим образом. Джинни нахмурилась, в её глазах снова мелькнуло то самое проницательное выражение, однако возражать рыжая девушка не стала, лишь понимающе вздохнула. — Иди, конечно, Астрид, — Джинни махнула рукой в сторону замка. — С директрисой лучше не шутить, особенно сейчас, когда она пытается контролировать каждый шаг восьмого курса. Мы с Роном побудем здесь еще немного, я хочу проверить состояние колец. Увидимся! — Да, Астрид, беги, — добавил Рон, чье лицо снова озарилось добродушной улыбкой. — Только не забудь спросить у неё, обязаны ли мы писать это дурацкое эссе к пятнице, или она всё-таки сжалится над нами после начала сезона. — Обязательно спрошу, — соврала Астрид, уже разворачиваясь в сторону замка. Едва оказавшись спиной к друзьям, она позволила своей фальшивой улыбке окончательно исчезнуть, сменившись нахмуренным выражением. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** Когда она наконец подошла к нужной дубовой двери, сердце её билось в ускоренном, рваном ритме, никак не связанном с физической нагрузкой. Это был уже примерно десятый сеанс у мисс Келлер, но ощущение правильности происходящего так и не появилось. Напротив, каждый новый визит воспринимался ею как изощренная пытка, где ей приходилось балансировать между необходимостью говорить и желанием сохранить свои тайны в абсолютной неприкосновенности. Астрид сделала глубокий вдох, пытаясь унять легкую дрожь в пальцах, и коротко постучала. — Войдите, — донесся из-за двери мягкий голос, который не менялся от недели к неделе, вызывая у Поттер лишь дополнительное раздражение своей неизменной стабильностью. Психотерапевт сидела в своем кресле, одетая в строгое платье темного оттенка, её волосы были уложены в аккуратный пучок, а на лице блуждала лёгкая улыбка. — Здравствуй, Астрид, — произнесла мисс Келлер, указывая рукой на кресло напротив. — Присаживайся. Как прошел твой день до нашей встречи? — Нормально, — ответила она, аккуратно складывая руки на коленях, чтобы скрыть тремор рук, который после принятия таблеток только усилился. — Погода хорошая. Была на квиддичном поле с друзьями, они обсуждали тактику на предстоящий сезон. В замке всё спокойно. Рон и Джинни… они замечательные. С ними легко. Мисс Келлер сделала короткую пометку в своем блокноте, даже не глядя на страницу, после чего перевела свой внимательный, сканирующий взгляд на лицо девушки. — Это то, что происходило вокруг тебя, Астрид, — мягко скорректировала она, слегка наклонив голову. — А что происходило внутри? На прошлом сеансе мы остановились на том, что воспоминания становятся настойчивее, если их игнорировать. Удалось ли тебе за эту неделю дать себе возможность просто побыть с ними, не пытаясь немедленно вернуть контроль? Вопрос ударил точно в цель, заставив Астрид внутренне подобраться, хотя внешне она лишь слегка повела плечом, демонстрируя полное равнодушие к затронутой теме. Мысль о том, чтобы рассказать мисс Келлер про то, что произошло в коридоре третьего этажа, про потерю равновесия, про Малфой, чья хватка до сих пор фантомно ощущалась на коже, казалась ей абсолютно недопустимой. Если терапевт узнает, что национальная героиня едва держится на ногах посреди бела дня и теряет связь с реальностью до такой степени, что её приходится водить под руку слизеринке, это повлечет за собой немедленные доклады Макгонагалл и, возможно, принудительное отстранение от занятий. Астрид не могла позволить себе стать объектом жалости или, что еще хуже, официального медицинского расследования. — Я не думаю, что в этом есть необходимость, — сухо произнесла Поттер, уставившись в пространство между плечом мисс Келлер и окном, за которым продолжало сиять солнце. — Воспоминания — это просто информация о прошлом. Они не имеют веса, если не позволять им влиять на настоящее. Я справляюсь с ними с помощью текущих задач. Учеба отнимает много сил, и это помогает держать разум в тонусе. Ей не хотелось грубить мисс Келлер; та, в конце концов, не была виновата в том, что мир Астрид дал трещину, да и Макгонагалл так искренне верила в пользу этих встреч, что проявлять открытую агрессию казалось глупым и неблагодарным. — Справляться и вытеснять — это разные процессы, Астрид, — мисс Келлер чуть вздохнула, и в её голосе прозвучали нотки профессионального терпения, которое обычно используют при работе с самыми упрямыми пациентами. — Ты говоришь, что разум в тонусе, но я вижу, как сильно напряжены твои плечи, и как ты избегаешь прямого взгляда. Твое тело продолжает находиться в состоянии войны, даже если ты сама утверждаешь, что всё закончилось. Как обстоят дела с приемом препаратов? Помогают ли они стабилизировать твоё состояние? Вот он, тот самый момент, к которому она шла весь этот бесконечный день, момент, когда нужно было сказать правду, но лишь ту её часть, которая не разрушит её тщательно выстроенную защиту. — Насчет таблеток.., — Астрид заставила себя посмотреть прямо в глаза психотерапевту. — Что-то не так. Мисс Келлер не стала делать немедленных записей, вместо этого она откинулась на спинку кресла, внимательно изучая выражение лица Астрид, словно пытаясь прочитать между строк то, о чем девушка так упорно молчала. — Что с ними не так, Астрид? Ты ведь принимаешь их строго по часам, как мы договаривались? — Да, строго по часам, — соврала Поттер в той части, что касалась точности времени, ведь из-за провалов в памяти она часто путала утро и вечер, но суть оставалась прежней. — Дело в том, что текущая доза… она не помогает. Напряжение никуда не уходит. Я чувствую, что мне нужно что-то более сильное. Или просто больше штук за один раз. Можете вы написать мадам Помфри, чтобы она выдавала мне другую дозировку? — Препараты, которые ты принимаешь, Астрид, не могут полностью стереть то, что ты носишь внутри. Их задача — лишь слегка сгладить острые углы, чтобы твой разум мог самостоятельно переработать накопленный стресс. Скажи, почему тебе кажется, что они перестали работать? Девушка почувствовала, как к горлу подкатывает привычный ком, а в груди начинает разрастаться глухая обида на собственное бессилие. Ей хотелось крикнуть, что эти чертовые таблетки отобрали у неё небо, что из-за них её мутит, а мир кружится, как безумный волчок, стоит ей провести на метле несчастные десять минут, что её руки трясутся так, словно она прожила сто лет, а собственное тело превратилось в чужую, непослушную клетку. Ей хотелось сказать, что она чувствует себя инвалидом, лишенным самого главного. Но вместо этого она лишь сильнее сжала пальцы, пряча дрожь в складках форменной юбки. О побочных эффектах, о своей физической немощи и о том, как глубоко это её ранило, она собиралась молчать до самого конца. — Я не сильна в механизмах их действия, мисс Келлер, — Астрид постаралась улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой и натянутой. — Вы специалист, вам виднее. Но я просто констатирую факт: мне по-прежнему тяжело сосредоточиться на уроках. Мысли путаются. Внутри постоянно такое чувство, будто я стою на краю обрыва и жду толчка. Если доза будет выше, возможно, это чувство наконец притупится? Мне просто нужно нормально функционировать, ходить на лекции. Большего я не прошу. — Функция — это еще не жизнь, Астрид, — грустно заметила мисс Келлер. — Ты пытаешься заглушить симптомы вместо того, чтобы разобраться с их источником. Повышение дозировки — это серьезный шаг. Химические соединения, воздействующие на нервную систему, имеют накопительный эффект. Если мы увеличим дозу сейчас, твое восприятие реальности может стать еще более размытым. Ты уверена, что готова к этому? — Готова, — не задумываясь, отрубила Поттер. Настоящая реальность, в которой она просыпалась от собственного крика и не могла удержать равновесие в коридоре, пугала её гораздо сильнее любой химической размытости. — Пожалуйста, мисс Келлер. Просто сделайте это. Я справлюсь со всем остальным, честно. Мне просто нужно немного тишины в голове. В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов, расположенных в углу. Солнечный луч, проникающий через окно, медленно переместился по ковру, добравшись до носков ботинок Астрид. Психотерапевт долго смотрела на свою пациентку, после чего медленно взяла карандаш и сделала несколько размашистых записей в блокноте, которые Астрид при всем желании не могла бы разобрать со своего места. — Хорошо, Астрид. Я напишу мадам Помфри свои рекомендации по корректировке курса. Но мы увеличим дозу лишь незначительно и под моим строгим контролем. И если ты почувствуешь, что твое физическое состояние как-то меняется… ты обязана будешь мне сказать. Договорились? — Договорились, — ответила Астрид, чувствуя, как внутри разливается мрачное удовлетворение. Она получила то, за чем пришла, и теперь могла продолжать свою молчаливую войну с собственным телом, надеясь, что следующая среда наступит еще нескоро.

***

Разговор с мисс Келлер, закончившийся мнимой победой в виде обещания пересмотреть дозировку седативных препаратов, оставил после себя не облегчение, а вязкую пустоту, заполнявшую всю черепную коробку. В висках продолжала настойчиво пульсировать тупая боль, а к горлу то и дело подступал приступ тошноты, заставляющий Астрид периодически останавливаться и делать глубокие вдохи. Она чувствовала себя бесконечно истощенной, выпотрошенной этой необходимостью постоянно взвешивать каждое свое слово, лгать врачу, скрывать побочные эффекты и притворяться, что ее жизнь постепенно входит в нормальное русло. Единственным желанием, которое сейчас двигало ее телом, было добраться до собственной кровати, задернуть плотные пологи и провалиться в глубокое, пусть и недолгое забытье, лишенное каких-либо мыслей и обязательств. Малфой сидела в глубоком кресле у самого камина. Её безупречно прямая осанка и скрещенные на груди руки сразу выдавали крайнюю степень внутреннего раздражения. На небольшом журнальном столике перед ней лежали несколько чистых свитков пергамента, заправленное чернилами перо и раскрытый свод новых правил проведения межфакультетских соревнований, утвержденный директрисой. Едва Астрид переступила порог, блондинка медленно повернула голову, и ее серые глаза, сузившиеся от подступающего гнева, уставились на вошедшую отчетливой злостью, что воздух в комнате, казалось, мгновенно похолодел на несколько градусов. Поттер замерла у двери, внутренне поморщившись от осознания того, что спокойного вечера, на который она так рассчитывала, у нее совершенно точно не будет. У нее не оставалось ни ментальных, ни физических сил на то, чтобы выдерживать очередную порцию язвительных замечаний или вступать в затяжное противостояние, но и отступать перед этим высокомерным взглядом гриффиндорская гордость ей не позволяла. — Великолепно, — голос Малфой прорезал тишину гостиной. В нем не было и следа утренней растерянности или сдержанности, только чистый гнев, который она даже не пыталась скрывать. — Наша героиня соизволила почтить своим присутствием жилье. Я уже начала сомневаться, помнишь ли ты вообще расположение этой башни, Поттер, или тебя снова пришлось водить за руку по коридорам, чтобы ты не потерялась в трех соснах. Астрид сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри нее, вопреки общей апатии, начинает закипать ответное раздражение, привычно вытесняющее слабость. Она медленно прошла вглубь комнаты, бросив свою сумку на край дивана, и остановилась напротив кресла слизеринки. — Избавь меня от своих излияний, Малфой. У меня был тяжелый день, и последнее, в чем я сейчас нуждаюсь — это твои претензии. Если у тебя есть что сказать по делу — говори, если нет — я ухожу к себе. Лира резко поднялась со своего места, ее движение было настолько стремительным и полным ярости, что край ее темной юбки взметнулся, едва не задев пергаменты. Она сделала два шага вперед, сокращая дистанцию между ними до минимума, так что Астрид смогла отчетливо разглядеть гневный блеск в ее глазах и то, как сильно побелели ее тонкие губы. — По делу?! — почти прошипела Малфой, и в ее тоне прорезалось то самое фамильное высокомерие, которое Астрид ненавидела в ней с первого курса. — Ты издеваешься надо мной, Поттер? Или твои хваленые гриффиндорские мозги окончательно атрофировались от постоянного самолюбования? Напомнить тебе, какое сегодня число и какой день недели? Мы должны были сегодня до четырех часов дня составить и сдать Макгонагалл подробный график использования квиддичного поля для тренировок Гриффиндора и Слизерина! Это прямая обязанность старост, если ты еще способна воспринимать человеческую речь! Астрид на секунду прикрыла глаза, чувствуя, как внутри все неприятно екнуло. В череде утренних приступов и изнурительного сидения в кабинете мисс Келлер эта обязанность напрочь вылетела у нее из головы. Она действительно совершенно забыла про этот чертов график, который они с Малфой должны были разметить так, чтобы команды не сталкивались на стадионе. — Я ждала тебя здесь два часа, — продолжала наступать Лира, её голос срывался от негодования, а пальцы судорожно дергали черную резинку на запястье. — Два часа я сидела с этими бумагами, пока ты гуляла неизвестно где, игнорируя любые договоренности! Твой ненаглядный Уизли на поле сказал, что ты ушла к директору еще в три, но когда я зашла к Макгонагалл, ее вообще не было в замке — она уехала в Министерство по делам попечительского совета! Так где тебя носило, Поттер?! Где ты болталась весь оставшийся день, пока я должна была придумывать оправдания перед деканами, почему график до сих пор не готов?! — Это не твое дело, Малфой! — Астрид резко вскинула голову, ее зеленые глаза вспыхнули огнем, а бледность лица сменилась пятнами гневного румянца. Прошлый опыт подсказывал ей, что лучшая защита — это нападение, особенно когда тебя прижимают к стенке правдой, которую ты не можешь раскрыть. — Я не обязана отчитываться перед тобой за каждую минуту своего времени! Да, я задержалась, да, у меня возникли непредвиденные обстоятельства, которые оказались важнее твоего дурацкого расписания! — Не мое дело?! — Лира сделала еще шаг, ее лицо оказалось в опасной близости от лица Астрид, так что та могла уловить едва заметный, цветочный аромат духов. — Когда твоя тотальная безответственность напрямую влияет на мой факультет — это становится моим делом! Ты всегда была такой, Поттер. Наглая, заносчивая эгоистка, которая считает, что статус «спасительницы мира» дает ей право плевать на правила, на обязанности и на людей, которые вынуждены находиться с ней в одном помещении! Ты просто бросила значок капитана Джинни, решила, что выше всей этой рутины, и теперь думаешь, что можешь просто исчезать, когда тебе вздумается, оставляя всю грязную работу мне?! Слова Малфой про квиддич и значок капитана попали в самую уязвимую, кровоточащую рану Астрид, заставив ее внутренне содрогнуться от острой, невыносимой обиды. Осознание того, что эта высокомерная чистокровная дура считает ее уход с поля проявлением гордости и эгоизма, в то время как Астрид отдала бы все на свете, чтобы просто иметь возможность удержаться на метле дольше десяти минут без приступов рвоты, вызвало в гриффиндорке настоящую волну ярости. — Заткнись, Малфой! — Астрид практически перешла на крик, ее дыхание стало рваным, а грудная клетка тяжело вздымалась под тонкой тканью блузки. — Ты ничего не знаешь! Ничего не понимаешь в том, почему я это сделала, и у тебя нет ни малейшего права судить мои поступки! Если тебе так дорог этот график — могла составить его сама, у тебя отлично получается распределять чужие жизни и строить из себя идеальную старосту! Не смей обвинять меня в эгоизме после всего, через что мне пришлось пройти, пока ты и твоя семейка отсиживались в своем поместье и пеклись только о собственных шкурах! Лира на мгновение застыла, ее серые глаза расширились от шока и укола глубокой боли, нанесенного упоминанием ее семьи. На секунду на ее лице промелькнуло то самое потерянное, испуганное выражение, которое Астрид видела на судебных заседаниях, но маска холодного высокомерия вернулась на место с пугающей быстротой. — Как ты смеешь... Как ты смеешь вообще открывать свой рот по поводу моей семьи, Поттер? Ты понятия не имеешь, каково это — собирать себя по кускам каждый чертов день, пока все вокруг смотрят на тебя как на грязь под ногами! И если ты думаешь, что твои прошлые заслуги спишут тебе это скотское отношение к окружающим, то ты глубоко ошибаешься. Ты просто трусиха. Ты сбежала из команды, ты прячешься от друзей, ты целыми днями пропадаешь в каких-то заброшенных углах замка, потому что не способна справиться с реальностью! — Убирайся к черту, Малфой! — Астрид сорвалась, она резко развернулась, не желая больше слушать ни одного слова, которое с такой точностью вскрывало ее тщательно оберегаемые тайны. Она схватила свою сумку с дивана и быстрым шагом направилась к двери своей спальни. — Обижайся сколько угодно, Поттер! — долетел ей в спину полный яда возглас Лиры. — Но завтра утром график будет лежать на столе Макгонагалл, и если там окажутся неудобные для твоего факультета часы — вини в этом исключительно свою сегодняшнюю прогулку! Астрид с силой захлопнула дверь своей комнаты и прислонилась спиной к деревянному полотну, сползая по нему на холодный пол.