Соматизация

Малфой стояла у окна, неподвижно наблюдая за тем, как дождь тяжело барабанит по черепице башни, заполняя пространство навязчивым шумом. Влага стекала по стеклу неровными дорожками, взгляд Лиры скользил за ними без настоящего интереса, больше по привычке, чем из желания что-то рассмотреть. Мысли давно утратили связь с окружающей реальностью, уходя глубже. Туда, где смешивались противный, липкий страх, раздражение, ставшее почти естественным состоянием, воспоминания о потерях и постоянная, изматывающая попытка удержать себя в равновесии. Со стороны всё выглядело безупречно: ровная осанка, спокойное лицо, выверенные движения. Однако внутри каждое решение требовало усилия, каждое утро начиналось с необходимости заново собирать себя по частям. Каждый вечер она умирала и каждое утро рождалась заново. Её нельзя было назвать слабой — это слово никогда к ней не подходило, — но тщательно выстроенный фасад непоколебимости давно дал первую трещину, а затем и вторую, постепенно уступая место усталости. В памяти вновь поднимались образы тех дней, которые она предпочла бы оставить похороненными где-нибудь глубоко вне досягаемости мыслей. Даже теперь, спустя время после окончания битвы, сознание возвращало запах дыма, крики, от которых невозможно было скрыться, ощущение противной метки на коже, вызывающее непроизвольное напряжение в плечах. Эти воспоминания приходили без приглашения, не спрашивая разрешения, и уходили лишь тогда, когда сами считали нужным. Пальцы непроизвольно сжались сильнее, ногти впились в ладонь, оставляя следы-полумесяцы на ладонях и возвращая ощущение реальности через лёгкую боль. Лира заметила это лишь спустя несколько секунд и медленно разжала руку, раздражённая собственной неосознанной реакцией. После заключения Люциуса в стены Азкабана и стремительного угасания здоровья матери всё, что раньше определяло её жизнь, утратило вес и значение. Старые ориентиры исчезли, оставив после себя пустоту, в которой высокомерие казалось бессмысленным, холодная маска — утомительной, а привычные язвительные ответы требовали слишком много энергии. Её существование превратилось в непрерывное бегство от тени собственного отца и фамилии, звучание которой вызывало у окружающих либо настороженность, либо плохо скрываемое презрение. «Повезло, что я до сих пор не разрыдалась у кого-нибудь на глазах. Так унизительно». Малфой раздражённо закатила глаза и тихо цокнула языком, коря себя за проявление слабости. Подобные мысли она предпочитала пресекать сразу, не позволяя им укореняться. Жалость к себе казалась ей худшим из возможных пороков. Её взгляд скользнул в сторону прикроватной тумбочки. На мгновение Лира всерьёз задумалась о том, чтобы достать привезённый Блейзом огневиски, заботливо оставленный именно для таких ночей. Каждая ночь превращалась для неё в новый круг личного ада, выстроенного в голове. Всё пережитое нависало с такой тяжестью, что дыхание становилось поверхностным, а грудь сжимало неприятным спазмом. Кошмары возвращались настойчиво, оставляя после себя ледяной пот и ощущение бессилия перед собственным разумом. Забини, действуя в своей неизменно невозмутимой манере, оставался рядом и пытался помочь, хотя его способы помощи вызывали двойственные чувства. Постепенно она начала всё чаще поддаваться влиянию алкоголя, подолгу рассматривая тёмное дно бутылки, словно в нём можно было найти ответы или хотя бы краткое облегчение. Это не походило на зависимость — она слишком хорошо контролировала границы, чтобы позволить себе окончательное падение. Скорее это было кратковременное перемирие с собственной памятью, попыткой выиграть несколько часов тишины внутри собственной головы. В моменты, когда сознание захлёстывала тревога, один глоток приносил короткое забвение, позволяя существовать без боли и необходимости держать лицо. «Кажется, я начинаю лучше понимать Блейза. Этот обжигающий комфорт, что приходит с бокалом в руке, — всего лишь бегство на час-другой. Алкоголь оказался слабым утешением, но в критические моменты он позволяет утопить всё это, ненадолго забыться, соскользнуть в бездну, где не болит, где не режет душу, а тянет вниз... Но, чёрт возьми, это спасает», — значилось на сорок шестой странице дневника в тёмном переплёте, аккуратно спрятанного среди личных вещей. Возвращение в школу должно было стать символом новой жизни, свободной от старых предрассудков и разделений, однако реальность оказалась куда менее яркой и радостной. Среди учеников, не принадлежавших зелёному факультету, едва ли находился кто-то, кто не испытывал бы к Малфой скрытого отвращения. Гораздо уместнее было задаться вопросом, остался ли вообще человек, способный увидеть в ней не фамилию, не прошлое и не ошибки семьи, а живого человека. Открытой ненависти никто не демонстрировал — война научила осторожности. Люди улыбались из вежливости, говорили правильные слова, соблюдали дистанцию, а затем шептались за спиной, мечтая проклясть за углом заброшенного коридора и позволяя себе мечтать о том, на что не хватало смелости при личной встрече. В их взглядах читалось презрение, изредка скрытое за воспитанной сдержанностью. Именно это вызывало наибольшее отвращение. Не гнев или обвинения, а холодная, приглушённая неприязнь, от которой становилось физически тяжело находиться среди людей. Лира медленно выдохнула, не отрывая взгляда от дождя, и на короткое мгновение позволила себе пропустить простую мысль: война закончилась, но покой так и не наступил. Вспомнив о письме, полученном накануне вечером, Лира почти сразу опустилась за стол и торопливо развернула пергамент, принимаясь писать ответ. Чернила ложились неровно. Рука двигалась быстрее, чем успевали сформироваться мысли. Состояние Нарциссы оставляло желать лучшего, что тяжёлым грузом давило на сознание, не позволяя сосредоточиться ни на чём другом. Лира ясно понимала собственное бессилие: расстояние между Хогвартсом и родовым поместьем превращалось в непреодолимую преграду, за которой происходило самое важное, а она оставалась лишь наблюдателем, лишённым возможности что-либо изменить. Разумеется, целители уверяли, что Нарцисса идёт на поправку и находится под постоянным наблюдением в Малфой-мэноре, однако уверенность в благополучном исходе не приносила покоя. Всё могло измениться в любую секунду, и именно эта неопределённость пугала сильнее любых плохих новостей. Мысль о возможной потере матери та отталкивала с упрямым ожесточением, не позволяя ей сформироваться до конца. Поттер... Она же оставалась ещё одной неприятной язвой на нёбе, о существовании которой невозможно было забыть. Благодарность за спасение матери была искренней и глубокой, отрицать этого Малфой не могла даже перед самой собой. Она пережила бы собственный приговор, пережила бы унижение, слухи и презрение, но её мать — нет. И всё же необходимость жить рядом с гриффиндоркой вызывала внутреннее сопротивление и сильное раздражение. «С этой наглой...» Неважно. После семи лет взаимной вражды, детских обид и тщательно выращенной ненависти такое соседство казалось нелепой насмешкой судьбы, к которой она пока не была готова привыкнуть. К слову о ней... — Поттер, Мерлин тебя побери, ты собираешься сегодня выходить из ванной или решила окончательно туда переехать? Напоминаю, ты здесь живёшь не одна! — собственный голос прозвучал резче, чем Малфой планировала, однако раздражение уже давно перевалило за границу приличия. Костяшки пальцев глухо ударили по двери — сначала один раз, затем ещё, настойчивее. «И когда она вообще успела занять ванную?» Впрочем, вопрос был риторическим. — Ты там чем занимаешься так долго?! Когда раздражение окончательно взяло верх, слизеринка без колебаний вытащила палочку и коротким заклинанием отперла дверь. Та резко распахнулась, ударившись о стену, и Лира уверенно вошла в ванную, не утруждая себя предупреждениями. Картина, открывшаяся её взгляду, заставила её замедлиться. Астрид находилась в крайне странной позе, застывшей между попыткой удержаться на ногах и очевидным желанием скрыться от чужих глаз. На долю секунды Лира замолчала, внимательно оглядывая соседку с головы до ног, оценивая увиденное с присущей ей холодной внимательностью. Бровь блондинки медленно приподнялась в выразительном, насмешливом вопросительном жесте, в котором смешались недоумение, раздражение и невысказанное подозрение. — И долго ты собиралась тут сидеть? Я не хочу из-за тебя опоздать на завтрак. На это её соседка лишь пихнула блондинку плечом и пробормотала что-то непонятное себе под нос. Через мгновение дверь в соседнюю комнату с силой захлопнулась. Блондинка недовольно скривилась, отступив на шаг. Разумеется. Вежливость и Астрид существовали в разных реальностях. — Странная ты, — произнесла слизеринка уже тише, и только после этого шагнула внутрь. Теперь взгляд слизеринки невольно зацепился за непривычную белую наклейку с незнакомым названием, лежащую на кафеле. Малфой была уверена — прежде она такого не видела. Что-то маггловское, не иначе. «С Поттер происходит что-то странное», — холодно заключила она, задержав взгляд на двери чуть дольше необходимого. — «И это определённо не моя проблема. Так?» Но всё же заснула этикетку в карман. По правде говоря, Малфой наврала гриффиндорке о том, что опоздает на завтрак. Опоздать можно только если собираешься туда приходить, а идти туда она не собиралась вовсе. С утра мысль о большом скоплении людей вызывала раздражение, ещё сильнее усугубленное хроническим недосыпом: дай бог три часа сна за ночь, и этого уже хватало, чтобы мозг отказывался работать, что постепенно отражалось на всём — на терпении, на реакции, на способности мыслить ясно, а тело начинало сопротивлялось любым попыткам существовать в рамках обычного расписания. Перед лекциями ей стоило бы забежать в больничное крыло за зельем сна без сновидений, а этот пункт был куда важнее любых обязанностей. Не дойдя до крыла, слизеринка услышала приглушённые голоса, доносящиеся изнутри. Она инстинктивно остановилась, отступив в сторону коридорной ниши. Из-за полутёмного коридора она увидела Астрид, выходящую из больничного крыла. Та быстро оглянулась, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь, и спрятала небольшую бутылочку — точно такую же, какую Лира видела у неё утром, — во внутренний карман мантии. Малфой задержала взгляд лишь на мгновение, после чего заставила себя отвернуться. Поттер и без того постоянно появлялась в больничном крыле — кто знает, чем она там занималась. Может, ударилась рукой, может, ещё что-то. Сейчас это было неважно. Внутри лазарета пахло травами и стерильностью, которая резала нос, щипала дыхание и заставляла чувствовать себя чуждо. Получив нужный флакон, она внимательно выслушала привычные наставления о том, что злоупотреблять зельем сна без сновидений категорически запрещено. Другого средства, как ей напомнили, пока не существовало. «И вряд ли придумают», — подумала она, представляя себе бесконечный ряд студентов, мучающихся от невозможности заснуть, прокручивающих в голове кошмары, в которых тьма и страх заменяли реальность. Привыкание к зелью не заставляло себя ждать. Зависимость могла появиться незаметно, но последствия ощущались остро: кошмары возвращались снова и снова, тело оставалось напряжённым, а разум истощённым до предела, пока организм не освобождался от токсинов, или как там это правильно назвать. — В долгой перспективе организм перестаёт нормально спать без зелья, — и начинают монотонно перечислять для того, чтобы дать хорошо понять, с чем человек будет иметь дело. — Сон становится поверхностным, не приносит восстановления. Появляется постоянная усталость, раздражительность, трудности с концентрацией и памятью. Эмоции притупляются, человек хуже реагирует на происходящее вокруг. Без зелья возникает тревожность, напряжение, учащённое сердцебиение, невозможность уснуть. Возвращаются яркие, тяжёлые сны. Постепенно формируется зависимость, при которой организм уже не способен расслабляться самостоятельно. Ближе всего к зависимости от сильных седативных препаратов. А дальше шли десятки заумных маггловских названий, значение которых, конечно же, никто не объяснял. За окном прекратился ливень. Крупные капли, барабанившие по черепице и окнам, уступили место солнечным лучам, которые теперь проникали в коридоры, осветляя прохладные каменные стены и маня на улицу тёплой сентябрьской погодой. Лёгкий ветер, ещё неся остатки летнего тепла, играл с светлыми, чуть волнистыми прядями волос, рассыпая их по плечам. Лира морщилась при каждом порыве ветра, прижимая волосы к плечу. Солнце всегда доставляло ей дискомфорт: приходилось зажмуривать глаза, вглядываясь в пространство, которое она предпочла бы держать затемнённым. Мысль о том, чтобы сесть на траву или просто пройтись по улице, вызывала раздражение. Малфой предпочитала тихие уголки, комнаты, полутень. Даже лекции, на которые она должна была идти, казались менее неприятными, чем перспектива дневной прогулки, и мысль о закрытой двери её комнаты была куда привлекательнее любого солнечного света. Она шла по коридору, погружённая в собственные мысли о том, как невыносима эта погода, и совершенно не заметила, что случайно задела плечом стоящую рядом девушку. Та в свою очередь стояла, погружённая в свои мысли, и не обратила внимания на столкновение. Поттер. Малфой внутренне вздохнула, готовясь к привычной дозе раздражения, которая обычно сопровождала встречи с ней. Но что-то было не так. Это ощущение промелькнуло мгновенно, но оно не отпускало, цепляясь за сознание. Астрид стояла неподвижно, намного бледнее, чем утром, её глаза были мутными, а взгляд, скользящий по расписанию, рассеянным. Всё тело дрожало, руки тряслись, движения были непривычно скованными. Первая мысль Лиры была простой — развернуться и уйти, оставив гриффиндорку на попечение других, но эгоизм уступил место осторожности. Состояние, которое она видела перед собой, не шутка. Она знала его по собственному опыту. Блондинка остановилась прямо перед брюнеткой, но та продолжала стоять, погружённая в что-то своё. Щелчки пальцев не вызвали реакции. Первый. Второй. Третий. Четвёртый. На пятый — наконец внимание вернулось, глаза с усилием сфокусировались на лице Лиры. – Малфой? – Я всё больше удивляюсь твоим способностям. Уже научилась спать стоя? – …Не смешно, — тихо выдавила Астрид, хриплым голосом, из последних сил удерживая себя на ногах. Лира нахмурилась. Не от заботы или от сочувствия, нет, только этого ей не хватало, скорее от противного раздражения. «Великая героиня», как её называли в статьях, позволила себе завалить себя до состояния, при котором необходима внешняя поддержка. – Ну, раз не смешно, — сказала Лира, шагнув ближе, перехватывая её за локоть, пытаясь удержать тут на ногах. — Послушай, идиотка, тебе стоит сходить в больничное крыло. – Я могу сама… — протянула Астрид, пытаясь вывернуться. – Ты можешь сама умереть, вот что. — Лира сжала локоть сильнее. — Ясно же, что сама ты не способна пройти и два метра. – …Да чё ты пристала, — почти шёпотом сказала Астрид, но всё же сдалась. Плечи опустились, тело почти развалилось под поддержкой Лиры, которая держала её под локоть и направляла по коридору. – Отлично, — Лира прошла к двери, продолжая держать руку Астрид в своей, и закатила глаза. — Потом жаловаться на обмороки не придётся. Ненавижу слушать жалобы. Раздражение не ушло, но смешалось с холодной тревогой и ощущением, что ситуация выходит из-под контроля. Астрид еле фыркнула, но шла рядом, каждая дрожащая мышца ощущалась под рукой Лиры, и мысль о том, что такая зависимость от помощи может повторяться бесконечно, тихо грызла терпение Малфой. «Пусть ею занимаются придурки-гриффиндорцы, это не моё дело».

***

Друзья. Раньше она едва ли позволила бы себе употребить это слово всерьёз. Союзники — возможно. Приятели, люди из одного круга, те, с кем удобно делить стол в гостиной и редкие разговоры без лишней откровенности, — безусловно. Но не друзья. Тогда между ними существовало негласное расстояние, выстроенное воспитанием, амбициями и осторожностью, инстинктивной для каждого слизеринца. Теперь всё изменилось, хотя никто из них открыто этого не признал. Доверие возникло не из разговоров, а из пережитого вместе ужаса, из молчаливого понимания, что каждый из них видел другого в худшие моменты и всё же остался рядом, каждый потерял слишком много, чтобы продолжать играть прежние роли. Стоило ли это той цены? Вопрос оставался открытым и раздражал своей бессмысленностью. Иногда ответ казался очевидным — нет, ничто не стоит сломанных судеб и слишком раннего взросления, никакие отношения не оправдывают цену, которую пришлось заплатить. Иногда возникала иная мысль: возможно, именно через это они и стали теми, кем теперь являлись. Истина ускользала, оставляя после себя лишь усталость. Мысли снова и снова возвращались к бесполезному «а что, если?..», перебирая бесконечные варианты реальности. Они множились, складывались в бесконечные цепочки альтернативных событий. В одних из них кто-то не переживал войну, в других они оставались обычными подростками, спорящими о пустяках и строящими планы на будущее без оглядки на смерть. Впрочем, сейчас это действительно не имело значения. Все были живы. Для нынешних времён этого оказалось достаточно. — Ну, Лира, рассказывай, что у тебя там произошло? Мы тебя с того самого дня не видели, сами-то встречались пару раз между собой, — произнёс Забини, подаваясь вперёд с искренним интересом, который он даже не пытался скрыть. В его голосе не было упрёка, однако где-то под рёбрами всё равно неприятно кольнуло. Стыд возник мгновенно и почти сразу ослаб, оставив после себя лёгкое раздражение на собственную реакцию. Она не исчезла, не предала их, не обязана была отчитываться. И всё же ощущение недосказанности оставалось. Даже после всего пережитого она не могла заставить себя говорить откровенно. Не о тревоге, которая сопровождала её каждый день. Не о доме. Не о страхе, который она тщательно прятала за привычной холодностью. Она ничего им не должна. Но существовало одно упрямое «но», пока не имеющее формы и объяснения. Разбираться с ним сейчас не хотелось. Позже. Когда появятся силы. — Да как-то времени не особо много было, семейные дела и прочее, вы сами понимаете, — спокойно ответила она, подцепив чёрную резинку для волос и машинально наматывая её на запястье, скрывая этим жестом внутреннее напряжение. Лира никогда не любила говорить о себе — ни друзьям, ни целителям, ни тем более посторонним. Исключением оставалась только мать, но тревожить её теперь казалось неправильным. — С нашей великой героиней теперь живу. Даже смешно становится. — И как оно? Никто не проявлял откровенного интереса к этому, но каждый внимательно следил за происходящим, собирая детали, из которых позже складывалась собственная картина мира. Малфой едва заметно повела плечом, позволяя себе короткую паузу, обдумывая, насколько честным должен быть ответ. — Она невыносима. В ванной сидит дольше, чем я, спать не даёт… Фраза оборвалась раньше, чем она успела её сформировать. Малфой и сама не была уверена, собиралась ли жаловаться всерьёз или просто поддерживала привычный тон разговора. Однако договорить ей всё равно не дали. — Парней водит к себе? Я тут такое услышал вчера… Нотт произнёс это с подчеркнутой небрежностью, откидываясь на спинку кресла. — Нотт! Пэнси мгновенно ударила его по руке, не сильно, но достаточно выразительно, чтобы обозначить границу дозволенного. Тео театрально скорчил обиженную гримасу, закатил глаза и тяжело вздохнул, демонстративно изображая несправедливо обвинённого. — Боже, Тео, как ты мог подумать такое о нашей героине? — добавила она с преувеличенным возмущением, в голосе которого отчётливо звучала насмешка. Лира лишь коротко усмехнулась, но ничего не ответила. Рассказывать правду она не собиралась. Причину такого порыва она и сама до конца не понимала. Возможно, сработала совесть, неожиданно проявившаяся там, где раньше её присутствие казалось сомнительным. Возможно, чувство благодарности. Поттер раздражала её ежедневно, но разглашать чужую уязвимость казалось недопустимым даже для неё. Разговор плавно сменил направление. — А с Нарциссой как? Ты в письме писала, что ей… Паркинсон не успела закончить. Блейз резко шикнул на неё, повернув голову с таким выражением, что слова стали излишними. Его взгляд был откровенно возмущённым и обвиняющим, в нём ясно читалось: ты серьёзно сейчас это спросила? Лира опустила взгляд, ощущая, как внутри что-то неприятно сжимается. — С матерью всё… Она собиралась продолжить фразу, уже удерживая в сознании следующую мысль, но речь оборвалась резко и неестественно, оставив после себя ощутимую паузу. Горло пересохло, дыхание стало поверхностным, а воздух показался тяжёлым и недостаточным. Пространство вокруг утратило прежнюю чёткость: очертания предметов оставались узнаваемыми, но внимание переставало за них удерживаться, скользя мимо без привычного отклика. Звуки начали отдаляться. Разговоры за столом, негромкий смех, движение стульев — всё постепенно превращалось в приглушённый фон. Слова доходили до сознания с заметной задержкой и почти сразу распадались, не складываясь в цельные фразы. Малфой краем сознания понимала, что разговор продолжается, однако связь между происходящим и её восприятием ослабевала с каждой секундой. В груди медленно нарастало тревожное ощущение нереальности. Будто она во сне. Оно не вспыхивало внезапно, а распространялось постепенно, заполняя внутреннее пространство отрешённостью. Мысль сформировалась быстро: это снова. Она потянулась за бутылкой воды, стоявшей рядом, стараясь придать движению естественность и скрыть затянувшееся молчание. Пальцы сомкнулись вокруг стекла, однако ощущение прикосновения оказалось притуплённым. Она попыталась открутить крышку, но простое действие неожиданно потребовало усилий. Руки ослабли, движения потеряли точность. Пальцы соскальзывали, хват становился неуверенным, координация нарушалась. Крышка не поддавалась, и необходимость повторять попытку вызывала растущее чувство паники, которое она не могла полностью осознать. Собственное тело ощущалась чужим и непослушным. Кто-то из друзей начал смотреть на неё внимательнее, настороженно, но Лира этого уже не замечала. На несколько секунд ей показалось, что она наблюдает происходящее со стороны, как если бы происходящее разворачивалось без её непосредственного участия, а она лишь фиксировала последовательность действий, не чувствуя себя их источником. Возвращение оказалось резким. Звуки внезапно обрели глубину, пространство снова стало цельным, дыхание выровнялось, от чего ей пришлось на мгновение зажмуриться, позволяя ощущениям окончательно собраться воедино. Пальцы наконец провернули крышку, она сделала глоток воды и сохранила спокойное выражение лица, аккуратно возвращаясь в разговор так, словно ничего не произошло. Пытаясь увести разговор подальше от неудобной темы, Малфой сразу вспомнила о самом надёжном оправдании — обязанностях старосты, которые всегда позволяли закончить диалог без лишних вопросов и объяснений. — Мне пора идти, но я рада была с вами повидаться. Обязанности старосты не ждут, — быстро произнесла Лира ровным, собранным тоном, не оставляя пространства для продолжения разговора. Она поднялась почти сразу же и, коротко кивнув, покинула гостиную, оставив за собой несколько недоумённых взглядов, которые сопровождали её до самой двери. Со стороны это выглядело как привычная спешка человека, перегруженного делами, однако причина была куда проще и одновременно сложнее. На деле ей не требовались никакие обязанности. Ей нужен был воздух. Свежий, прохладный, вечерний воздух. И пространство, в котором не приходилось следить за каждым словом и выражением лица, свободное от разговоров и внимательных взглядов. Коридоры замка встретили её привычной тишиной, напряжение постепенно ослабевало, но не исчезало полностью, оставаясь где-то под рёбрами тяжёлым остаточным ощущением. Лира шла быстрее обычного, не желая останавливаться или сталкиваться с кем-либо по дороге. Ей хотелось лишь одного — добраться до своей комнаты, открыть окно и сесть на подоконник. Вечерами она часто проводила время именно так, наблюдая за ночным небом и лениво пересчитывая звёзды, зная, что счёт всё равно собьётся. Это занятие не имело смысла, зато приносило редкое чувство спокойствия. Её всегда тянуло к небу. Возможно, из-за имени. Возможно, по другой причине, которую она никогда не пыталась объяснить. Ей хватало самого момента — прохладного ветра, тишины и короткого ощущения внутреннего равновесия.