No_body Was Found

Чужие страдания. Или чужеродные. Непросто подобрать верное слово. Ты сидишь напротив в радиусе вытянутой руки — самое безопасное расстояние — на котором твои личные границы не нарушаются. И твоя роль предельно проста: иногда кивать, иногда смотреть в стол, но не слишком долго, чтобы собеседник не подумал, что тебе всё равно, при этом ты должен внимательно слушать и не перебивать. Всё же это твоя работа и даже в скорбящем монологе можно обнаружить зацепку. Иногда боль требует только свидетеля — молчаливого слушателя — который будет именно в этом отрезке времени сидеть рядом и разделять горькие эмоции. Самым неприятным в работе детектива являлось приносить людям вести о потере близкого человека. По началу было совсем тяжело. Неловко топчешься на пороге, подбираешь нужные слова, репетируешь фразы, открываешь чистый лист в блокноте, записываешь вопросы, чтобы не забыть задать все, а потом… Потом ты смотришь в глаза напротив, представляешься и всё что ты можешь произнести это безэмоциональное: «я соболезную вашей утрате». Чёртово я соболезную вашей утрате скребётся по мозгу, как непишущий мел по доске и скрипящий звук застревает где-то в барабанной перепонке. Весь твой план рушится ещё на первом этапе, когда входная дверь открывается. На тебя смотрят испуганные глаза, в которых мелькает осознание ситуации. Оно и верно. Полиция не приходит просто так средь бела дня к тебе домой, находящимся в одном из спокойных спальных районов. Человеческая психика так и устроена — мы сразу начинаем думать о плохом. Просто потому что это защитный механизм. Мы думаем: «если я мысленно проживу худший сценарий, значит буду готов к нему в реальности». И здесь начинается парадокс. Ожидание худшего не делает нас сильнее, не готовит к удару. Это просто тревожное ожидание того, что может даже не случиться. —Кристофер Бан, детектив полиции Нью-Йорка. Мне нужно поговорить с госпожой Хан по поводу её сына. Будничный тон чеканит давно заученную фразу, когда перед лицом возникает молодая девушка лет тридцати-пяти с немым вопросом в глазах. Бан знает — это не госпожа Хан. У них только один ребёнок и это пропавший Хан Джисон, значит девушка, стоящая перед ним либо горничная, либо помощница. — Добрый день, следуйте за мной. Детектив следует за девушкой, попутно бегло осматривая дом. Дело, которое ему пришлось взять утром, предвещало бессонные ночи и ругань с женой, каждый раз при возвращении домой позже девяти вечера. Но и передать это дело другому детективу он не мог, потому что подпись преступника говорила громче любых слов. Красная роза. Подпись Ли Минхо. И это бы всё не имело значения, если бы не одно ужасающее «но». Подпись была сделана кровью, на плотном бумажном конверте, внутрь которого был вложен отрезанный мизинец. Экспертиза подтвердила — это был палец Хан Джисона. — Гарольд, я тебе уже говорила, — донёсся из-за угла уставший женский голос, — для обсуждения таких вопросов есть совет директоров. Мой сын пропал, а муж в больнице. Пусть эта кучка остолопов уже начнёт что-нибудь делать, иначе все останутся без работы и ты в том числе. Телефон громко ударился о стеклянный стол. Женщина прикрыла лицо руками, пытаясь успокоиться. — Госпожа Хан? — неловко оповестила девушка об их присутствии. — К вам пришёл детектив из полиции Нью-Йорка по поводу Джисона. Женщина неторопливо отняла руки от лица и подняла на вошедших свой взгляд. Вымученная улыбка коснулась губ. — Пожалуйста, скажите, что нашли его живым и невредимым. — Не хочу вас обнадёживать. Мы предполагаем, что он жив, но его местонахождение всё ещё неизвестно. — Значит вы пришли задавать вопросы, — она горько усмехнулась и показала рукой на кресло, рядом с собой. — Прошу, присаживайтесь. Анжела, принеси нам кофе, пожалуйста. Кристофер кивнул и сел на кресло. — Госпожа Хан, у нас есть повод подозревать, что вашего сына похитил особо опасный преступник под именем Ли Минхо. Не дождавшись ответа, он продолжил. — Сегодня утром мне в департамент прислали конверт, в котором находился палец вашего сына, — он положил папку с фотографиями перед женщиной, но не стал открывать. — Экспертиза подтвердила, что он принадлежит вашему сыну. И отсечён он был при жизни, не более суток назад, поэтому мы предполагаем, что Джисон жив. Бан подметил то, как женщина пыталась сохранять самообладание, но нижняя губа то и дело подрагивала, выдавая её состояние. Она коснулась папки кончиками пальцев и спросила. — Могу я? — Конечно, — Крис кивнул. — Но, хочу предупредить, зрелище не из приятных. Она перевернула обложку и увидела стандартное фото, которое делает судмедэксперт при осмотре. Фотография бледного слегка посеревшего мизинца на кипельно-белой марле, пропитавшейся уже подсыхающей кровью. Рядом — чёрно-белая криминалистическая шкала с миллиметрами. Деления — параллельно срезу. Дрожащий вздох женщины тонет в бумажном шелесте, когда она переворачивает фотографию. Следующий снимок. Боковой вид. Чтобы было видно форму. Следующий снимок. Срез. Крупный план: кожа, ткани, кость. Филигранная хирургическая точность. Ни капли сомнений, ни миллиметра дрожи. Следующий снимок. Марля. Слой ткани сложен в несколько раз и пропитан кровью. Неравномерно. Центральные участки тёмно-бурые, по краям — высохшие, коричневатые. Следующий снимок. Конверт. С расплывшимися кровавыми пятнами, проступающими изнутри. — Роза…? — сдавленно спросила она. — Это подпись Ли Минхо. Она закрыла папку и отвела взгляд. — Госпожа Хан, Ли Минхо уже похищал людей и требовал за них выкуп. Вы довольно обеспеченная семья и… — Тогда почему с нами всё ещё не связались?! — гневно воскликнула она. — Ли Минхо или ещё кто… Мой бедный Джисон. Этот мерзавец отрезал ему палец! А что если это только малая часть? Что если он продолжает над ним издеваться? По щекам потекли слёзы. Она сломалась. — Джисони-и… — Госпожа Хан, мы не знаем почему Ли Минхо удерживает вашего сына и почему до сих пор не связался насчёт выкупа. Но мы ищем его. Каждый полицейский Нью-Йорка выучил наизусть лицо вашего сына и его приметы. Мы найдём его. Крис говорил уверенно, но ненавидел себя за эти стандартные заученные фразы. — Он жив. Всхлип. — Он ещё жив, я чувствую. Ещё всхлип. — Госпожа Хан, — детектив положил визитку на стол. — Здесь мой личный номер. Если Ли Минхо или кто-либо свяжется с вами насчёт вашего сына — немедленно позвоните мне. В любое время суток. — Детектив Бан, верните моего сына. Самым неприятным в работе детектива являлось приносить людям вести о потере близкого человека. Но хуже этого было приносить людям вести о неопределённости. Смерть жестока, но она означает конец. Конец ожиданию. Конец надежде. А неопределённость заставляет верить. Верить в то, что всё ещё может быть как раньше. Хорошо. Когда одним прекрасным днём их близкий вернётся целым и невредимым, спасённым из рук злодея. Когда можно будет больше не вздрагивать от каждого шороха и не прислушиваться к шагам за дверью. Не брать дрожащими руками звонящий телефон. Когда молитвы будут услышаны. Смерть оставляет за собой пустоту с которой можно жить. Можно выстроить новую реальность на пепелище старой, в которой уже нет того, кого они любили. И это — невыносимая правда жизни. А неопределённость… Неопределённость это та самая комната, заставленная вещами, планами на будущее, фотографиями с друзьями из фотобудки с самыми счастливыми улыбками, снятой и брошенной наспех на кровать куртки, и стопка новых книг на столе. Кривые заметки в открытом блокноте и упавшая на пол ручка. Это комната, где пыль протирается трижды в неделю, но никогда не переставляется мебель. И это — жизнь поставленная на паузу. — Тебя как будто пожевали и выплюнули. Детектив проигнорировал слова человека, сидящего на пассажирском сидении его машины, лишь устало бросил папку с фотографиями назад. Сунув в рот сигарету, он не спеша чиркнул зажигалкой и выдохнув горький дым, заговорил. — Она неплохо держится, несмотря на обстоятельства. — Ей не позавидуешь. Муж в реанимации с тромбом в коронарной артерии, а сын похищен японской мафией. Пассажир лениво постукивал пальцами по стеклу, подстраиваясь под мерный стук дождя по кузову. — Не понимаю, ты язвишь или сочувствуешь? — детектив выдохнул дым в приоткрытое окно. — Я констатирую факты. Пассажир замолчал. Его пальцы всё ещё стучали по стеклу, а взгляд лениво скользил по улице. — Сынмин, ты увязался со мной, но так и не вышел из машины. Зачем? Детектив снова заговорил первым. — Хотел послушать, как отреагирует мать, — спокойно ответил он. — И успел передумать? — Бан вопросительно поднял одну бровь. — Я сказал послушать, а не посмотреть, — подчеркнул Сынмин и отнял руку от стекла, достав из правого уха наушник и покрутил его перед детективом. Его губы тронула ухмылка. — Положил тебе в карман второй. Крис устало выдохнул и завёл двигатель. — Мог просто пойти со мной.

***

— Что же ты здесь забыл, Хан Джисон? Мысли сорвались с губ. Детектив выдыхает сизый дым куда-то вверх и осматривается вокруг. Хан Джисон жил совсем не в этом районе и даже не близко. Так зачем же ему было приезжать сюда? Мог ли он быть знаком с Ли Минхо? Или даже… работать на него? — О чём думаешь, детектив? — Сынмин появился рядом и щёлкнул пальцами возле его лица. — О Джисоне, — коротко ответил он. — Что он мог здесь делать? — Мало ли что, — Сынмин пожал плечами. — Молодой парень, студент архитектурного. А это Уильямсберг. — К чему ты клонишь? — Оглянись, — Сынмин кивнул куда-то в сторону. — Хан Джисон вписывается сюда как влитой. Крис усмехнулся. Сынмин не любит Уильямсберг. Для него этот район как витрина, где всё не то, чем кажется. Где всё и все притворяются. Стеклянные фасады отражают закатное марево над Ист-Ривер, заливая улицы розовым золотом. Бывшие фабрики из красного кирпича, превращённые в лофты с панорамными окнами — аккуратно вычищенные кости промышленного прошлого. Металлические пожарные лестницы цепляются за фасады, словно рёбра скелета. Кирпич оставили. Ржавчину отполировали. Грязь смыли в канализацию. Эстетика разложения во всей красе. Крафтовые бары, галереи с абстрактными инсталляциями, кофейни, где кофе стоит как чья-то неудачная жизнь. Здесь легко раствориться. Сесть в баре так, чтобы никто не запомнил лица, даже если ты смеёшься, как безумец, перекрикивая музыку. Затем выйти через заднюю дверь, ведущую во двор с мусорными баками и граффити, нанесённых поверх старых слоёв, как рубцовая ткань. Можно пересечь пару кварталов и оказаться на набережной, где ветер стирает звуки и ледяными порывами жжёт кожу лица. Уильямсберг район контрастов. Грубых, шероховатых, но эстетичных. В переулках пахнет мокрым бетоном и чем-то металлическим от близости воды. Стоит вернуться на улицу и в нос бьёт запах крепкого кофе и ванильной выпечки. Наземные линии метро грохочут над головой, вибрацией проходят по грудной клетке. — И всё же, — Крис затушил окурок о рядом стоящую металлическую мусорку, — единственная камера засняла похожего на описание Джисона парня, садящегося в чёрную машину в этом переулке. — Но мы не уверены, что это был именно Хан Джисон. — Именно. Детектив тоже не любил Уильямсберг за его притворство. Люди, живущие здесь думают, что их район не для убийств, не для крови. Их максимум — это пьяная потасовка в баре и разбитая бутылка пива о которую нечаянно можно порезать руку, когда убираешь осколки. Жители Уильямсберга не видели настоящего цвета артериального выброса на сером тротуаре. Крис видел. — Думаешь, Ли Минхо играет с тобой? — спокойно спросил Сынмин, следуя за напарником вглубь переулка. Крис не отвечает. Но мысленно соглашается. Другого ответа он не знает. Если предположить, что Ли Минхо нет абсолютно никакого дела до детектива, то почему конверт на его столе был подписан его именем? Кристофер медленно идёт вдоль стены, проводит взглядом по асфальту. Криминалисты прочесали здесь всё вдоль и поперёк, но никто из них не знал Ли Минхо так, как знал Кристофер Бан. Их история была запутанней проводных наушников в карманах толстовки, которые Крис каждый раз распутывал, когда выходил на утреннюю пробежку. Только вот наушники всегда распутывались, а дело Ли Минхо — нет. Детектив замирает. Следы шин. Старые. Новые. Перекрывающие друг друга. Значит здесь останавливаются регулярно. Он окидывает взглядом переулок. Вот тут, где переулок чуть расширяется будучи уже не заставленным мусорными контейнерами. Машина могла стоять носом к выезду, чтобы не разворачиваться и уехать сразу. — Ты ждал? — тихо спрашивает он в пустоту. — Или тебя ждали? Если Джисон пришёл сам, то стоял бы ближе к свету. Люди инстинктивно тянутся туда, где светлее. Свет означает безопасность. Детектив поднимает голову. Окна над ним тёмные. Некоторые приоткрыты, некоторые заколочены. В отчёте не было свидетелей. Никакого шума. Никто не выглядывал. Никто не запомнил номер машины. Был ли в той машине Ли Минхо? А если и был. Джисон подошёл сам — значит не боялся. Или было что-то сильнее страха? «Ты знал к кому идёшь?» — шепчет детектив. Крис осматривает стену рядом с предполагаемым местом остановки. Следов борьбы нет. Он шумно выдыхает. К чему всё это? Единственная запись с камеры, где непонятно Хан Джисон это или просто парень на него похожий. Отрезанный палец в конверте, который принадлежит Хан Джисону, адресованный лично ему, Крису. Почему не семье? Почему не в прессу? Крис чувствует, как по гортани поднимается неприятная вязкая мысль, что его втягивают в игру. Если Джисон сел добровольно, значит доверял. Если палец прислали Крису, значит кто-то хочет, чтобы он это знал. Детектив смотрит на выезд из переулка, представляя, как загораются красные фары и как они исчезают за поворотом. Очередная сигарета зажигается, зажатая меж зубов. А если ты сел не к Ли Минхо, а ради него? Сынмин не вмешивается. Он до этого дня вообще практически не лез в дела Криса, но время от времени ездил с ним на места преступлений или на опрос свидетелей. Его делом было вскрывать жертв, проводить анализы и перечислять факты. Но работа с Крисом открывала для него мир жертвы не только, когда она лежит перед тобой на столе, но и когда жертва была живым человеком. «Он уже вовлечён, — думает Сынмин. — Даже не ответил на мой вопрос». Он следит за движениями своего напарника, как он задерживается на одних и тех же точках и как долго смотрит в пустоту. Сынмин подмечает, как его челюсть напрягается каждый раз, когда Крис задумывается. Сынмин привык смотреть на места, так же, как на тела: сначала общая картина, потом детали. Крис же ищет историю, объяснение, причины. Он ищет эмоциональную связь. Крис человечный. В то время как Сынмин — рациональный. Ким не знает, как бы он отреагировал, если бы конверт прислали ему. Потому что это уже не просто улика, а личное сообщение, которое отправили тебе, как человеку. А это самое опасное. Когда дело перестаёт быть делом, а становится чем-то личным, тогда логика начинает давать трещину, уступая место паранойе, тревожности и поиске смысла там, где его быть не может. Сынмин тихо вздыхает и подходит ближе, прослеживая взглядом движения напарника. Кто-то хочет, чтобы Крис чувствовал. Значит кому-то нужно, чтобы он ошибся. И вот этого Ким точно не допустит.