No_body Was Found

Пальцы впиваются в щеку, оттягивают бледную кожу, щипают. Мужчина недовольно сглатывает накопившуюся во рту слюну. Затем замахивается. Удар не ощущается вспышкой боли, он только слышится и осознаётся тем, что должно называться «болью». Глухой удар, как хлопок мокрым полотенцем, чтобы стряхнуть с него лишнюю влагу. Ощущений абсолютно никаких. Минхо проводит языком по внутренней стороне щеки — не чувствует. Проводит снова, но уже медленнее, слишком сильно давит зубами, судя по металлическому привкусу во рту. Ощущений абсолютно никаких. В строении его эпителиальных тканей глухо, пусто и темно. Там щёлкнули выключателем и отключили всё разом. Пальцы касаются тонкой кожи под глазом и он видит в отражении движение своей кисти и то, как подушечка пальца скользит по нижнему веку. Только вот кожа не подтверждает действие. Отвратительное чувство, словно половина лица принадлежит другому. Только вот кому? Это самый интересный вопрос. Лучше ли он — тот, другой — Ли Минхо? Или может быть… человечнее? Человечность, лишённая чувствительности. Парадоксально, но истинно. Нет боли — нет страха. Нет страха — нет колебаний. Нет колебаний — нет ошибок, за которые потом приходится расплачиваться. И даже если не жизнью, то другим и, возможно, наиболее ценным, чем собственная жизнь. Иногда парестезия напоминает и себе внезапно, электрическим разрядом простреливая от виска к губе, как будто под кожей провели высоковольтку. Например, когда он плещет в лицо ледяной водой. Прямо как сейчас. Когда лицо дёргается почти незаметно, как короткое замыкание, оставляя после себя лишь зудящее раздражение. Холод усиливает всё во стократ. Левая сторона лица будто стеклянная и кажется, если ударить чуть сильнее, то чувствительность вернётся. Что стекло разобьётся. Но этого не происходит. Как бы Минхо не старался. Иногда он чувствует мурашки, бегущие от шрама по скуле и это даёт ложную надежду, что чувствительность вернулась. Как оказалось — организм имитирует жизнь там, где её уже нет. Забавно. Самое точное определение его состояния? Он привык. Человек вообще ко всему привыкает. В том числе и к парестезии. Функционально это очень даже удобно — меньше отвлекающих факторов. Лицо не реагирует, а значит не выдаёт никаких эмоций ни на раздражение, ни на усталость. Оно стало неподвижной маской и даже та сторона, которая казалось бы живее всех живых теперь молчит. Мимика выдаст парестезию, искривит улыбку и разобьёт идеальную маску, обнажив уязвимость. Уязвимости нет места в жизни Ли Минхо. Поэтому он играет свою роль к которой так привык. Роль, в которой его подчинённые сомневаются в своих словах ещё до того, как Минхо удостоит их ответом. Они пытаются считать реакцию, но не находят её и это пугает. Неизвестно пугает больше, чем агрессия или недовольство. В каком-то смысле парестезия дала ему контроль и способ выживания в этом мире. Он не жалуется. Больше не жалуется. Минхо выходит из ванной, вытирая лицо полотенцем и видит на столешнице мигающий телефон с пропущенным вызовом и сообщением, оставленным на голосовую почту. Он стягивает с себя галстук, расслабляя узел и откидывает полотенце на столешницу, опираясь на неё рукой. — Господин Ли, ваше поручение выполнено, — сбивчивый тон голоса раздался из динамика телефона. — Детектив получил конверт. Жду дальнейших указаний. Минхо щёлкнул по кнопке блокировки и экран потух, отражая его безэмоциональное лицо. — Это уже вошло в твою привычку — мужской голос донёсся до Минхо откуда-то справа. — Скоро, отрезанный палец будет визитной карточкой твоей мафии. — Что ты здесь забыл, Хёнджин? — Ли смерил взглядом, сидящего на кресле друга. — Захотел выпить с лучшим другом. Хёнджин поднимает бокал с виски вверх в знак доказательства, а затем делает глоток. — Мог не заявляться ради этого ко мне домой, — Минхо фыркнул, но подошёл ближе и сел на диван. — Ты недоволен, — подметил Хёнджин. — Но я не могу понять чем? Детектив получил твой подарок и теперь слетит с катушек, бросившись на твои поиски. Оленёнок Бэмби теперь полностью и безоговорочно в твоей власти. Где минусы, Минхо? — В твоей болтовне, — Ли прикрыл глаза, откинув голову на спинку дивана. Хван покачал головой, ухмыльнулся и потянулся к бутылке. — Зачем ты это делаешь? — разливая янтарную жидкость по бокалам спросил он. — Мы замели следы, пропали со всех радаров, но ты решил заявить о себе. Ты напоминаешь мне школьника, который не может забыть свою первую любовь. Минхо открыл глаза и взял бокал в руки, провёл пальцем по краю, наблюдая за движением жидкости. — Мне интересно. — Что именно? — Хёнджин подался вперёд. — Как далеко он готов зайти. — Он детектив, Минхо. Его работа это раскрывать преступления и садить таких, как мы за решётку. — Большинство на его месте остановилось бы раньше, — сказал он. — Ограничилось должностной инструкцией, а он — нет. Неподкупный, честный, несущий справедливость. Чуть ли не спящий на копии дела под подушкой. Дотошный, настойчивый, принципиальный. — Это называется «хороший детектив», — сухо заметил Хёнджин, отпив виски. Минхо чуть наклонил голову. — Это называется «личный интерес». Он, на первый взгляд, незаметная трещина на здании нью-йоркской полиции, но чем внимательнее смотришь, тем понятнее и очевиднее становится, что она пойдёт дальше, а самое интересное то, где она остановится. И остановится ли вообще. Повисло молчание. Хван обдумывал сказанное Минхо. — Хочешь сказать, что он уже не сможет остановиться? — наконец спросил Хёнджин. — Не захочет, — поправил Минхо. — Из-за ответственности? — Из-за меня. — Я помню, что между вами многолетняя давняя история, но и я с тобой не первый день, и сейчас ты выглядишь сумасшедшим или одержимым. Или два в одном. И всё это выглядит так, будто ты хочешь, чтобы он нашёл тебя. Минхо взглянул на друга. Тот смотрел на него с нескрываемым любопытством и усмешкой на губах. Хёнджин всегда был таким. Жизнь была к нему далеко не благосклонна, даже слишком жестока. Взгляд зацепился за золотое кольцо, висящее на длинной цепочке. Хван всегда крутил его меж пальцев, когда нервничал или раздумывал. Минхо поднял голову выше и на него уже вопросительно смотрели два глаза: один чёрный внимательный и второй с белёсой пеленой, перекрывавшей зрачок, бликующей при каждом попадании света. Катаракта левого глаза. Жизнь и правда была к нему жестока, но он всегда находил поводы — нет, не улыбаться — ухмыляться, язвить и выпивать весь виски в доме Ли. — Опять завис, — Хёнджин щёлкнул пальцами перед лицом Минхо. Минхо коротко моргнул, обнуляя фокус. Сделав медленный глоток он заговорил. — Я хочу увидеть, где именно он остановится. — Ты понимаешь, что спровоцируешь его до той степени, что в какой-то момент он перестанет быть детективом? Или рискнёт этим званием. — Как раз жду этот момент. — А Бэмби это какая часть твоей извращённой игры? — прищурившись спроси Хёнджин. — Нет, это уже последствия выбора Хан Джисона. — Выбора, которого он не осознавал или который ему навязали? — Хван усмехнулся. — Деньги и угрозы мало кому оставляют пространство для мыслей. — Это неважно, — Ли отмахнулся. — Ты его ломаешь. Уже сломал. Пауза. Слышно только как потрескивает лёд в бокалах. — Грубое слово, — Минхо подал голос. — Чёрт, Минхо, ты отрезал парню палец, — Хёнджин не выдержал. — Не я. Он сам, — он отрицательно мотнул головой. — Ты им манипулировал. — А ты ему угрожал, а затем дал денег, — парировал Минхо в ответ. — Тоже мне, мать Тереза нашлась. — Я после этого его не искал. А ты нашёл и заставил сесть в свой сраный Мерседес. — Это подтверждает, что он сделал выбор, — Минхо пожал плечами и потянулся к бутылке, разлив остатки по бокалам. Хёнджин покачал головой. — Он понял, что у него нет выхода. Он студент, в какой-то степени ещё ребёнок. Архитектура, чертежи макеты — он не из этого мира. — Почему ты так за него переживаешь? Проводишь параллели? Минхо кивнул на левую руку Хвана, открыто лежащую на подлокотнике кресла. У того отсутствовала фаланга безымянного пальца. Жалость никогда не была сильной стороной его друга. Она вообще не была в списке его лучших качеств. У таких, как они эти чувства и все их производные атрофированы к чёртовой матери. При таких обстоятельствах, как это, Минхо мог представить, что отголосок сострадания всё же пробился сквозь это кладбище похороненных чувств. Хёнджин проследил взглядом туда, куда ещё секунду назад кивнул Минхо и задержался на своей руке. Отсутствующая фаланга не бросалась сразу, она уже стала чем-то привычным, нормальным. — Это не параллель и ты это знаешь, — Хёнджин опустил голову. — Ты, как и он, мог уйти. Но вы оба остались. Могли бороться или смириться. Это ли не выбор? — В этом мире выбора нет никогда, — Хёнджин поставил бокал на журнальный столик и поднялся с кресла. — Спокойной ночи, Минхо. Принадлежность к какой-либо группе меняет людей — так говорил его дед, затем его отец. И те же слова проносятся у Минхо в голове, воспроизводимые внутренним голосом. И под «какой-либо группой» имеется в виду мафия. А под словом «меняет» — ломает. Ломает каждую чёртову кость в твоём чёртовом организме, пока ты не научишься подчиняться их чёртовым правилам и жить в этом чёртовом мире. Чёртовом или никчёмном или безнадёжном. Он пока не определился, какое слово сюда подходит больше. Он вообще хотел бы не думать о своей жизни, а сидеть сейчас с друзьями где-нибудь в идзакае, где владельцем была старая обаасан, которая знала всех посетителей по имени, слушать полупьяный бред своих двух единственных друзей и тихо смеяться. Заказывать вот уже третью порцию такояки, щедро посыпанных стружкой тунца и запивать сакэ. У Минхо в памяти тесная идзакая с занавеской норэн у входа, бумажные фонарики на столиках и таблички с меню, написанные от руки. У Минхо в памяти смех и звон стаканов. У Минхо в памяти собственная улыбка. А ещё у Минхо в памяти сгоревшая дотла деревянная постройка и вонь обгоревшей плоти. Отчаянные крики о помощи, причитающие о проклятии старушки и загубленные судьбы. У Минхо в памяти сломанная челюсть и остриё перстня, оставившее шрам над верхней губой. У Ли Минхо нет причин для улыбки. Осака всегда была любимым домом. Даже пусть любовь выжгли у него из сердца и вырезали из мозга. Осака продолжала оставаться домом. Из которого не хотелось бежать. Даже после сломанной челюсти. Даже после приставленного к виску пистолета. И особенно после того, как лучший друг взял всю вину на себя и в один момент лишился любимой жены, счастливого будущего и фаланги безымянного пальца левой руки. Минхо до сих пор не понимал, почему Хван его не ненавидит и за столько лет не предал, не воткнул нож в спину в собственном доме, не отравил. Он мог продать всё, что знал о Минхо, и этого бы хватило, чтобы уничтожить его. Так почему Хван оставил его в живых? Осака тем временем продолжала быть любимым домом в который так хотелось вернуться. Она никогда не менялась. А вот Минхо — да. И, возможно, именно поэтому ему там было проще дышать, чем где-либо ещё. Чем в оглушающем, грязном Нью-Йорке. Он не любил его. Ни единого района, ни перекрёстка, ни целиком. Даже в новой реальности, которая прекратила считаться с логикой и стала просто существовать по собственным искажённым законам. И Минхо не находил в этом никакого смысла — ни эстетического, ни практического. Но больше всего раздражало другое. Минхо до сих пор не находил логики в том, что Хёнджин остался. Не просто выжил рядом с ним, а остался. Он мог исчезнуть, но не сделал этого. Это раздражало и вызывало всё больше и больше вопросов. Но залезть к Хвану в голову он так и не смог.