Искушение (не)ботаникой

Экипаж останавливается у ворот Ромни-Холла — покосившихся, как и всё вокруг. Дом присел за последние годы, просев одним углом в болотистую землю, и ворота, видимо, решили не отставать. Плющ обвивает их плотно, почти интимно толстыми стеблями. Он уже поддевает облупившуюся краску кончиками, впивается в щели, цепляется за петли. Элоиза не сразу выходит. Она сидит, глядя на эти ворота, будто они могут дать ответ. В кармане — письмо. Тот самый лист, который она трижды складывала и разворачивала, прежде чем сжечь. Не сожгла. Потому что знала: если сожжёт — больше не получит другого. А это, возможно, последнее, что он когда-либо напишет. Оно начиналось как обычно: пара строк о новом экземпляре Nepenthes distillatoria, найденном в коллекции у одного садовода в Йоркшире. Затем — пауза. Видимая даже на бумаге. И следующая строка, написанная тем же резким, угловатым почерком, но с другим давлением. «Вы однажды писали, что честность перед собой — первый долг разумного человека. Я цитирую вас не для спора. Цитирую потому, что мы дважды переписывались за последние три месяца — один раз о Локке, второй о допустимых границах научного скептицизма. Ни разу — о том, что я думаю о вас. Это уже не скептицизм. Это самообман». Ещё одна строка. Короткая. После неё — пустота. Ни подписи, ни завершения. Как если бы он написал это и отложил перо, не глядя, что получилось. «Если вы не считаете это безрассудством — приезжайте. Я не стану говорить о ботанике. И не буду притворяться, что пригласил вас ради обсуждения идей». Она перечитала письмо трижды. В первый раз — с недоверием. Во второй — с насторожённым интересом. В третий — с холодной ясностью: он не шутит. Не провоцирует. Он говорит о себе. О ней. О том, что между ними больше, чем переписка. Такие слова не пишутся всерьёз. Или пишутся — только чтобы потом всё отрицать. Но он не станет отрицать. Он слишком горд для лжи. И слишком честен для игры. А она? Она не могла проигнорировать его. Не потому что влюбилась. Она не уверена, что вообще способна на это — на любовь, как в романах, где сердце бьётся в такт музыке, а взгляды сплетаются, как плетень. Её чувства, если они вообще были, начинались с раздражения, с вопроса: почему он так написал? Что скрывает за этой сухостью? С желания разобрать человека на части, как часы, лишь бы понять механизм движения. Нет, она ехала не за чувствами. Она ехала потому, что сама всегда ставила честность выше приличий. Если он решился — значит, и она обязана ответить действием. Даже если это действие — глупость. Даже если за ним нет будущего. Решение пришло не с порывом, а с усталым согласием: да, это безрассудно. Да, её осудят. Но разве это новое? Она выходит из кареты без помощи кучера. Знает: если задержится внутри, повернёт назад. Стучит трижды. Чётко. Дверь открывает служанка — молодая, но с лицом старухи, глаза потускневшие, передник испачкан чем-то коричневым. От неё пахнет сыростью и древесной гнилью, будто она провела последние часы внизу, где пол просел, а стены покрыты слизью. Взгляд скользит по Элоизе: по шляпке с лентой, по безупречному платью, по перчаткам, которые ещё не успели запылиться. — Чего надо? — бросает она. — Мисс Бриджертон, — говорит Элоиза нарочито чётко. — К сэру Филиппу Крейну. Служанка фыркает коротко, почти сочувственно. — Там, — машет рукой в сторону сада. — В оранжерее. Но он не любит, когда мешают. Особенно… — она осекается, оценивая Элоизу снова, — особенно леди. И дверь захлопывается. Без объяснений. Без извинений. Как будто её визит был ошибкой, которую достаточно проигнорировать. «Ну конечно, — думает она, не двигаясь с места. — Здесь, в этом доме, женщинам не место. Женщины — помеха. Исключение — если они превращаются в объекты исследования: высушенные, подписанные, аккуратно уложенные между страницами, где их больше нельзя услышать». Она идёт вдоль дома: фасад в трещинах, краска облупилась до кирпича, окна затянуты внутри тяжёлыми гардинами. Оранжерея прячется за углом — огромная, искривлённая, стёкла замутнены от времени и грязи. Дверь скрипит. Внутри — духота, тяжесть влажной земли, запах разложения и чего-то почти живого. Воздух здесь не дышит — он давит. Филипп Крейн, как Элоиза предполагает, стоит на коленях среди горшков, спиной к ней. Рукава закатаны до локтей, кожа на предплечьях покрыта свежими царапинами — следы работы с колючими побегами. Волосы растрёпаны, будто он не раз гладил их рукой, не замечая. Он возится с горшком, в котором растёт нечто уродливое: мясистые листья, тёмные прожилки, как кровеносные сосуды под кожей. Элоиза знает такие растения: они не цветут, не пахнут и не просят внимания. Зато они не умирают. Даже когда их забывают поливать. — Я просил не беспокоить, — говорит он, не оборачиваясь. Элоиза кашляет. Не потому что нужно. Потому что можно. Он замирает. Медленно поворачивает голову через плечо. Лицо — небритое, с тенями под глазами, будто он неделю не спал или, хуже того, спал слишком много, и сны были тяжелее бодрствования. Сначала — непонимание. Потом — узнавание. Потом — шок, настоящий, физический: он вскакивает, задевает горшок, тот едва не падает. — Вы… — он смотрит на неё так, будто она — призрак. Или последствие плохого сна. — Мисс Бриджертон? Его ладони в чёрной земле. Он вытирает их о брюки, что только усиливает эффект. Теперь он похож на человека, который копал могилу. — Чёрт возьми, — выдыхает он. — Вы не должны были… я не ожидал… Где ваша компаньонка? Где багаж? Кто вас впустил? Элоиза фыркает резко, с насмешкой, но не злой. Усталой. — Я здесь одна, — говорит она. — По собственной инициативе. Глупой, да. Абсурдной, без сомнения. Но, поверьте, я уже прочитала себе все возможные нотации и в карете, и у ворот, и даже пока шла по саду. Не нужно мне вторую порцию. Ваша служанка меня не пустила. И была крайне невежлива. Она осматривает его медленно: от пыльных ботинок до растрёпанной макушки. — Я вас почти таким и представляла: замученный вдовец, одинокий учёный, забывший о бритье и светских обязанностях. Только не учла, что вы будете перепачканы землёй. Моё упущение. Вы же ботаник. Грязь, должно быть, священна для вас. Она делает шаг вперёд. Подошвы туфель прилипают к влажному полу. Воздух становится плотнее. — Вы сделали мне предложение, — продолжает она. — В письме. Мне. Я не могла ответить письмом. Это было бы глупо. Холодно. Как заказ на чайный сервиз. Абсурдно даже. Логично — встретиться. Понять: подходим ли мы друг другу. Или нет. Она произносит это спокойно, но внутри всё дрожит от странной смеси: надежды, глупости и того, что она называет любопытством с последствиями. «Вот он, мой возможный муж. В грязи. С растением, похожим на сердце, вырванное из груди». Она не хочет идеального мужчину. Не хочет благородного героя с прямой осанкой и чистыми сапогами. Такие — фальшивые. Они играют роли. А он — настоящий. Настолько, что больно смотреть. Его неудобство, его замешательство, его немытые руки — всё это правда. И в этой правде — больше чести, чем во всех поклонах и комплиментах, которые она видела и слышала за всю свою жизнь. Ирония — горькая, почти вкусная — расползается по языку. Она сдерживает улыбку. Не потому что неуместно. А потому что боится: вдруг он увидит и решит, что она не серьёзна. А ведь она серьёзна. Очень. Филипп моргает. Один раз. Второй. Его рот приоткрывается и застывает. Из груди вырывается только сдавленный хрип, почти стон. Его взгляд цепляется за её шляпку: изящную, с лентой цвета пыльной розы, безупречно сидящую на волосах. Совершенно чистую. Абсолютно неуместную. Как бальное платье на кладбище. Он отводит глаза, будто ослеп от контраста. — Вы… одна? Звучит так, будто он уже знает ответ. Он проводит грязной ладонью по лицу, оставляет чёрный след на скуле. Оглядывается на дверь, словно надеясь, что там вот-вот появится компаньонка в строгом чепце, слуга с чемоданами или хотя бы здравый смысл в человеческом обличье. Но нет. — Чёрт, — повторяет он. — Чёрт возьми. Делает шаг к ней и останавливается, взгляд падает на свои руки. Перепачканные, с землёй под ногтями, с царапинами от шипов. В глазах — смесь досады, замешательства и чего-то ещё — тревоги, почти физической. Элоиза хмурится. — Вы не слушали? — Слушал, — отвечает он хрипло. — Вы сказали про глупость. Про ботанику. Про то, что мы должны… — запинается, будто само слово «должны» режет горло. — Понять, подходим ли друг другу. Снова проводит рукой по лицу: теперь уже по лбу. Размазывает грязь, как воин перед битвой. — Чёрт. Он резко шагает к стеллажу, хватает тряпку — серую, грязную — и начинает тереть руки с яростью. Тряпка только усугубляет дело. — В доме не убрано, — бросает он, не глядя на неё. — Дети орут. Еды нормальной нет. И вы… вы приехали смотреть, подхожу ли я? — Ну да. Не дом, не дети, а вы, — говорит она. Достаёт платок — белый, кружевной по краям, с вышитой буквой «E». Протягивает. — У вас грязь на щеке. И на лбу. Он смотрит на него. — Я испачкаю, — говорит хрипло. Но берёт. Прижимает к щеке. Трёт резко, неумело. Кружево тут же темнеет. Он смотрит на пятна, как на доказательство своей непригодности. — Спасибо. В оранжерее — тишина. Только капает вода. Он стоит слишком близко или это пространство сжалось от напряжения? Элоиза чувствует запах земли, мужчины, который давно не брился, и чего-то ещё — горечи, одиночества, возможно, боли. Под его щекой ходит желвак. Глаза — тёмные, усталые, но острые. — Вы не такая, — говорит он вдруг почти шёпотом, будто самому себе. — Совсем не такая, как я думал. Его слова повисают в воздухе, тяжелее влажной духоты оранжереи. Для любой другой женщины это могло бы быть комплиментом. Для неё — диагноз. Он ожидал функцию, а не человека. Внутри вспыхивает холодное, колючее раздражение: не на него, а на собственную наивность. Она ведь знала, что он ищет хозяйку, мать для детей. Но услышать это подтверждение из его уст, да ещё с ноткой разочарования, что она «не такая», — это удар по самолюбию, который больнее любой светской сплетни. Она морщит нос. — И какая я? Какой же была моя манера письма? Старушечьей? Или слишком детской? Поэтому я и не люблю писать: слова всегда оказываются либо слишком дерзкими, либо слишком плоскими. А потом люди делают выводы. О моём возрасте. О моём уме. О моём характере. Как будто три страницы текста — это портрет души. Он смотрит на неё. Платок сжат в грязном кулаке. — Старушечьей? — переспрашивает он ошеломлённо. — Детской? Я… нет. Вы писали… — он замолкает, взгляд уходит в сторону. — Вы писали умно. Остро. С иронией. Я думал, вы… тихая. Благоразумная. Та, кто будет рада углу у камина. Книге. Покою. Произносит это просто. Без издёвки. Без жестокости. Только констатация. И только потом понимает, как это звучит. На скулах проступает румянец. — Чёрт. Простите. Я не то хотел сказать. Он извиняется, но суть уже сказана. «Благоразумная». Слово, которым в обществе награждают женщин, отказавшихся от амбиций ради комфорта. Он видел в её письмах не интеллект, а покорность. Не иронию, а вежливость. Это открытие отрезвляет. Если он искал покорности, то ошибся адресом. И теперь, когда маска «приличной переписки» сорвана, ей нечего терять. — Отчаянная, значит, — говорит она, и в голосе — странное удивление, почти веселье. — Вы решили, что я приму предложение из отчаяния? Это очень… расчётливо. Не думала, что вы способны на такое. Хотя, возможно, вы просто предвзяты к женщинам, — заключает она с важным видом, чуть наклоняя голову. — Острая, но тихая. Умная, но благоразумная. Я не настолько противоречива. И да, я старая дева. Но я Бриджертон. У меня уже всё есть. Не угол — комната. Целая библиотека. И право говорить «нет». Так что если вы хотели взять меня как утешение для своего одиночества, вы ошиблись. Я не та, кто будет сидеть в углу, пока мужчина страдает в центре комнаты. Но вы… Вы не хотите партнёршу. Вы хотите тень. Тихую, благодарную, удобную. Вы хотите держать меня в углу. А я приехала не затем, чтобы стать частью вашего фона. Он застывает. Лицо — перепачканное, уставшее — становится каменным. В глазах мелькает что-то неуловимое: не досада, не злость, а скорее странное, совершенно неуместное восхищение, будто он впервые видит не идеальную леди из светской хроники, а живое существо, способное бросить вызов не только ему, но и самой своей судьбе. Платок всё ещё сжат в его руке — белый, испачканный. — В углу? — голос у него низкий, с хрипотцой. — Я не… это не… — он замолкает, проводит грязной ладонью по волосам, растрёпывая их ещё больше. Пряди падают на лоб. — Я хочу, чтобы у детей была мать. Чтобы дом не разваливался. Чтобы кто-то… Он не договаривает. Смотрит на неё и вдруг усмехается. Коротко. Горько. Почти с уважением. — А вы, мисс Бриджертон, не для угла. Это я теперь вижу. Она смотрит на него. Молчит. Впервые за всю свою жизнь, полную блестящих ответов, она не знает, что сказать. Потому что он не оправдывается. Он признаёт. И его признание звучит как поражение, но в её груди разливается странное, опасное тепло. Он всё же видит её. Не функцию, а угрозу своему порядку. И она чувствует прилив власти. Если он считает её неудобной, значит, она может диктовать условия. Тишина оранжереи давит, требуя действий. Слово «угол» вызывает физическое отторжение. Она должна разрушить этот образ немедленно, даже если для этого придётся произнести вслух то, что приличные леди не говорят. — Значит… — начинает она, голос чуть дрожит, — вы действительно собирались держать меня в углу? Глаза сужаются. — Хотели метлу? Чтобы гоняла детей, следила за порядком… и согревала вас по ночам? Краснеет. По-настоящему. Как девчонка, которая случайно произнесла вслух то, что должна была оставить в мыслях. Но не отступает. Он задыхается. Буквально. Из горла вырывается сдавленный звук. Делает шаг назад и налетает спиной на стеллаж. Один из горшков качается, другой шатается. Он ловит его грязной рукой, зажимая между боком и локтем. — Я не… — голос у него садится, срывается на хрип. — Вы не должны… Чёрт возьми, мисс Бриджертон, кто вообще так разговаривает? Ставит горшок на место. Проводит рукой по лицу: теперь уже по подбородку, размазывая грязь. Краснеет отвратительно: щёки и лоб вспыхивают, уши наливаются кровью, даже полоска кожи над расстёгнутым воротом рубашки покрывается румянцем. — Метлу, — повторяет глухо, не глядя на неё. — Я не за этим… письмо было не… — запинается, сжимает челюсть. — Я думал, вы согласитесь спокойно. Приедете с компаньонкой. Будете сидеть в гостиной, говорить о погоде. О садоводстве. А не так. Наконец поднимает на неё глаза — тёмные, растерянные. И в них нет ни злости, ни раздражения. Есть что-то другое: потрясение. Признание. Что она — не та, кого можно посадить в угол. — И по ночам… — начинает он, голос ломается. — Это не обсуждается в оранжерее. И не с женщиной, которая только что приехала. Одна. Без сопровождения. Его попытка вернуться в рамки приличий выглядит жалко. Он прячется за социальными нормами, которые сам же нарушил, написав ей это письмо. Лицемерие? Нет, скорее паника. Он теряет контроль над собой, и это видно по тому, как дрожат его руки, по пятнам румянца, которые предательски выдают его возбуждение или стыд. Эта его беспомощность раздражает её больше, чем грубость служанки. Он хочет, чтобы она была «леди», пока сам ведёт себя как загнанный зверь. Несправедливо. И опасно. Её пальцы сжимаются в кулаки не театрально, а потому что внутри тоже всё сжимается. — Ну чтобы приехать с сопровождением, наша переписка не должна была бы быть тайной! А она тайная, потому что если бы она не была тайной, её бы не было вообще! Он замирает. Смотрит на неё. — Тайная, — повторяет тихо. — Да. Тайная. Потому что я не хотел… — он замолкает, проводит языком по верхней губе. — Я не хотел, чтобы надо мной смеялись. Чтобы говорили: вдовец спятил, пишет незнакомке, зовёт в дом, где всё разваливается. Берёт со стеллажа секатор — старый, ржавый, но острый. Сжимает так, что костяшки белеют. — А вы… вы приехали. Одна. Без писем. И теперь говорите, что я хотел держать вас в углу. А по ночам… Резко поворачивается к ней. В глазах — отчаяние. Боль. — А что вы хотели увидеть, мисс Бриджертон? Когда ехали сюда. Тайком. Что вы надеялись найти? Она смотрит на него недоуменно. — Вас, — говорит она просто. — В письмах вы умнее. Слова висят в воздухе. Он молчит. Потом: — Умнее, — повторяет медленно. Секатор слегка дрожит в его руке. — Я в письмах — умнее. Отворачивается. Возвращает инструмент на стеллаж. Движение слишком осторожное, слишком контролируемое. — В письмах, — говорит он глухо, — я могу подумать. Переписать. Вычеркнуть то, что не нужно. Я могу… быть тем, кем хочу. Поворачивается к ней. На лице только незащищённая прямота. — А здесь вы приехали и застали меня в оранжерее с землёй на руках, в доме, где всё разваливается, и говорите, что я хотел держать вас в углу. И требуете, чтобы я был умным. Шаг вперёд. Голос тише. — А вы, мисс Бриджертон? Вы в письмах были… другой. Тоже умной. Но более осторожной. Более… сдержанной. А здесь вы врываетесь, говорите про ночи и краснеете, как девчонка. Кто из нас теперь не тот, кем казался? Она краснеет снова. Но уже не от смущения, а от обиды. — В письмах я не злилась на вас, — говорит она твёрдо. — Вы не давали причин. И в этом признании — вся суть: они оба играли в безопасность. Он — через продуманные строки, она — через сдержанность. А теперь они здесь. В сырости. В грязи. В настоящем. Где слова не переписать. Где грязь остаётся на платке. Где сердце бьётся слишком громко. Он замирает. Краска заливает шею, поднимается по скулам. Грязные пальцы сжимаются в кулаки, разжимаются. Он явно не знает, куда их деть. — Не давал, — говорит он хрипло. — Но даю сейчас. Причину. Для злости. Шаг назад. Он натыкается на край стола. Глиняный горшок качается, но не падает. Останавливается. Смотрит на свои руки, испачканные землёй, потом на неё — на её покрасневшие щёки, на платье из плотного муслина цвета пыльной розы. — Вы хотели увидеть, подхожу ли я, — говорит он тихо, почти не размыкая губ. — Я тоже. Но вы приехали… и я… Не договаривает. Отводит взгляд. Желваки на челюсти ходят ходуном. Он не просто напряжён. Он разрушается. Медленно. На её глазах. — Я вам не нравлюсь, мисс Бриджертон. Это я уже понял. Элоиза замирает. От ужаса. Что он это решил. Что именно это стало выводом. — Это не правда, — говорит она твёрдо. — Я… Вы мне нравитесь. То есть давно нравитесь. В письмах. А сейчас я вас нахожу… раздражающим, но… вы мне нравитесь. И вы… — она медленно проводит по нему взглядом: от растрёпанных волос, до пятен земли на штанах, до рук, которые только что ловили горшок. — Вы намного лучше выглядите, чем в моём воображении. Вы вообще не похожи на ботаника. Ни капли. Ни на учёного, ни на баронета. Вы ввели меня в заблуждение своими… характеристиками, а на деле вы… просто… — она показывает на него, как на экспонат, который невозможно классифицировать. — Так нельзя. Нельзя быть таким… Он смотрит на неё. Губы приоткрыты. На лбу, между грязными разводами, залегла глубокая складка. — Нравлюсь, — повторяет он тупо. — В письмах. И сейчас. Хотя я раздражающий. И выгляжу… — запинается, проводит грязной рукой по волосам, отчего они встают дыбом, как у сумасшедшего учёного. — Лучше, чем вы думали. Делает шаг к ней. Останавливается. Снова смотрит на свои руки: грязь под ногтями, пятна на ткани, следы работы. В глазах — не стыд. Отчаяние. Того, кто знает: он недостаточен, но не хочет быть таковым. — А какой я? — голос срывается, становится тише, почти детским. — Вы не договорили. Просто… какой? Он стоит перед ней — огромный, неловкий, перепачканный, как будто выкопанный из-под земли. И ждёт. Она видит, как он сжимается, ожидая критики, и понимает: если сейчас промолчать, он убедит себя в своей ничтожности. Этого допустить нельзя. — Красивый! — выпаливает она. — Я уверена, зеркало вам это говорит каждый день! Но сказав это, она осознаёт тяжесть произнесённого. В их мире мужчин не называют красивыми вслух, а женщины тем более не делают этого первыми. Это нарушение всех правил приличия. И в этом нарушении — странное, опьяняющее чувство свободы. Она только что назвала его красивым. Не учтивым. Не достойным. Красивым. И теперь пути назад нет. Он замирает. Краска на лице теперь густая, пробивается даже сквозь грязь. Он открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Ни звука. Его руки, до сих пор сжатые в кулаки, разжимаются сами собой, повисают вдоль тела — беспомощные. Он выглядит как человек, который впервые слышит комплимент и не знает, куда его девать. — Зеркало… — начинает он хрипло. — Я не… смотрюсь в зеркала. Не смотрел. Давно. Он делает шаг к ней и на этот раз не останавливается. Между ними остаётся расстояние, которого достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела, запах влажной земли, пота, мужчины. Он смотрит на неё сверху вниз, и в его тёмных глазах горит что-то, что он, возможно, держал взаперти много месяцев. Может, лет. — Мисс Бриджертон, — говорит он почти шёпотом. — Вы приехали одна. Без сопровождения. Сказали, что я вам нравлюсь. И что я красивый. Вы… вы вообще понимаете, что делаете? Элоиза фыркает. — Ну похоже, я участница скандала. И вы тоже. И давно. Или вы думали, что тайная переписка вдовца и незамужней леди приведёт к чему-то… благородному и холодному? — она показывает между ними — в этом пространстве, где слишком мало воздуха, слишком много тепла для двух людей, которые ещё не касались друг друга. — Я просто… ускоряю события. Он издаёт короткий, хриплый смешок — первый за всё это время. — Ускоряете, — повторяет он, и в голосе прорезается что-то более глубокое — неверие перед лицом реальности, которая отказывается быть удобной. — Господи, мисс Бриджертон. Вы… Поднимает руку — ту самую, грязную, перепачканную землёй до самых запястий — и на мгновение кажется, он коснётся её лица. Проведёт пальцем по щеке. Но он замирает в дюйме от кожи, смотрит на свою ладонь, на чёрные разводы, на грязь под ногтями, и что-то в его глазах гаснет. Он опускает руку, сжимает её в кулак у бедра, будто прячет доказательство своей непригодности. — Я думал, — говорит он медленно, — что получу письмо с вежливым согласием. Что через месяц приедет чопорная леди в сером платье. Что мы поженимся в тишине, и она будет сидеть в гостиной, вышивать и не задавать вопросов. А вы… Он смотрит на неё: на её раскрасневшееся лицо, на тёмные волосы, выбившиеся из-под шляпки, на эту упрямую складку у губ. — А вы приехали, устроили скандал, назвали меня красивым и теперь говорите, что ускоряете события — он сглатывает. — И что мне с вами делать, мисс Бриджертон? — Я не умею вышивать, — отвечает она ровно. — Вы не указывали в брачном предложении, что это обязательное требование. И вообще, вы что, не читали мои письма? В них я задавала вопросы. Много вопросов. Вы думали, что наш брак превратит меня в кого-то другого? — Читал, — голос хриплый, сдавленный. — Каждое. Перечитывал. По ночам, когда дети орут, а дом трещит по швам, я сидел у окна и перечитывал ваши строки. Про университеты. Про право голоса. Про Шелли. Я читал их, как письма из другого мира — не далёкого, а запретного. Потому что вы пишете так, будто видите мир, в котором я не существую: где женщина может спорить о законах за чашкой кофе, где имя семьи — не клетка, а всего лишь фон. Где знание — не украшение, а инструмент. Кто ещё напишет так? Вы живёте в Лондоне. У вас имя. И всё равно хотите знать. Он делает шаг назад, упирается спиной в стеллаж. Горшки за его спиной мелко дребезжат. — И я думал, что это просто ум. Что вы умная. Что ваши вопросы — это блеск, но не плоть. Что вы согласитесь на покой и тишину, потому что вам, как и мне, надоело быть одной. А вы приехали… и вы это вы. Вы не хотите быть в углу. Вы не умеете вышивать. Вы не боитесь говорить о ночах. Он замолкает. Проводит ладонью по лицу, размазывая грязь, и смотрит на неё, и в этом взгляде — что-то тёплое, жадное, испуганное одновременно. — И я… я понятия не имею, что делать с женщиной, которая сама выбирает себе мужа. Его слова бьют точно в цель, обезоруживая лучше любых оправданий. Он не просто читал — он изучал её мысли. «Запретный мир». Для человека, запертого в Ромни-Холле, её письма были не просто текстом, а окном в другой мир. Осознание этого меняет всё. Он не искал жену, хозяйку, мать. Он искал связь с разумом, который не был поглощён рутиной выживания. Его одиночество оказалось не физическим, а интеллектуальным. Гнев на его предвзятость отступает, уступая место сложному чувству ответственности. Элоиза открыла ему этот мир своими словами. Теперь она здесь, во плоти. — Дело не в уме, а в воле, — говорит она. — Скажите: вы хотите, чтобы я уехала? Чтобы я вернулась домой и объявила, будто заблудилась среди холмов, пока гуляла в лунном свете? Или чтобы осталась? Она делает паузу. Смотрит прямо. — И написала письмо. Без поэзии. Без оправданий. Только факт. Он смотрит на неё. Долго. В оранжерее — тишина, нарушаемая только каплей воды где-то за стеллажами. — Остались, — говорит он наконец. — Я хочу, чтобы вы остались. Чёрт возьми, я не должен этого хотеть: вы приехали одна, без сопровождения, без предупреждения, и если кто-то узнает, нас обоих разорвут на части. Меня — за легкомыслие. Вас — за безрассудство. Он проводит грязной ладонью по волосам — жест беспомощный, почти детский. — Но вы здесь, — усмехается криво, безрадостно. — И если я сейчас скажу вам уехать, я буду думать об этом всю жизнь. О том, как вы стояли в моей оранжерее, пахли чем-то цветочным и смотрели на меня так, будто я не просто вдовец с двумя детьми и грязью под ногтями. А человек. Делает шаг вперёд. — Останьтесь, Элоиза. Хотя бы на сегодня. А завтра… завтра напишем письмо вашей семье. Вместе. Без поэзии. Без оправданий. Только факт. Элоиза понимает: он готов разделить с ней последствия. Это риск. И он идёт на него ради неё. В ней просыпается тёплое, пугающее желание ему поверить. Он не идеален. Он грязен, растерян и социально непригоден. Но он честен. А честность, как она решила утром, выше приличий. Однако часть её ума, та самая, что не терпит неопределённости, требует финального подтверждения. Не действий. Слов. — Так я вам понравилась или нет? — спрашивает она скептически. — Или вы просто в отчаянии? От детей, беспорядка, одиноких ночей и полного отсутствия комплиментов вашей красоте? Он застывает. На его лице — под слоем земли, небритости и усталости — происходит нечто сложное. — Понравились, — говорит он глухо. — Чёрт возьми, мисс Бриджертон. Вы приехали, и я не могу… я не могу отвести от вас взгляд. Вы злитесь на меня, говорите, что я раздражающий, стоите в моей грязной оранжерее в своём безупречном платье, будто сошли с портрета, который никто не имел права повесить здесь… и я… Он замолкает. Сглатывает. Желваки ходят ходуном. — Мне не нужны комплименты моей красоте, — голос срывается на хрип. — Мне нужна вы. Такая, какая есть. С вопросами. С этой вашей манерой морщить нос, будто вы только что понюхали что-то испорченное. С тем, как вы смотрите на меня, будто я загадка, которую вы намерены разгадать. И да, я в отчаянии. Но не от детей. Не от беспорядка. От того, что вы можете уехать. И я останусь здесь… с мыслью, что мог бы попросить вас остаться. По-настоящему. Не из вежливости. Не из страха одиночества. А потому что вы — вы. Он делает ещё шаг. Почти касается её. Воздух между ними становится плотным. Его голос падает до шёпота, почти дыхания. — Вы мне понравились, Элоиза. Ещё по письмам. А теперь я боюсь, что вы мне понравились слишком сильно. И я не знаю, что с этим делать. У меня нет инструкции. Нет формулы. Нет гербария, где можно было бы вас засушить и спрятать. Эти метафоры заставляет её сердце ёкнуть. Он понимает суть её страха — быть сведённой к функции, к объекту наблюдения. Если у него нет инструкции, значит, они будут писать её вместе. И эта мысль пугает меньше, чем перспектива вернуться в Лондон и стать «благоразумной мисс Бриджертон», которая так и не узнала, что скрывается за покосившимися воротами Ромни-Холла. Элоиза улыбается. На секунду. Маленькая, неловкая гримаса. Она чувствует, как щеки вспыхивают, как тепло бьёт к ушам. Хотела бы остановить это. Не может. — Ну… хорошо, — говорит она. Он выдыхает шумно, с хрипотцой, словно только сейчас начал дышать. И тогда — под грязью, под напряжением, под всем, чем он был — проступает нечто странное, неуклюжее: улыбка. — Хорошо, — повторяет он. — Хорошо. Тогда… вы пройдёте в дом? Там, конечно, порядок… сомнительный. Но я велю приготовить комнату. И чай. Или вы голодны с дороги? Он смотрит на свои руки — грязные, с потрескавшимися у краёв ногтей, покрытые землёй. Потом на неё. Делает неловкий шаг в сторону. Взгляд — растерянный. — Я… мне нужно умыться, — добавляет он тихо, касаясь пальцами щеки, где грязь уже начала подсыхать коркой. — И переодеться. Вы не должны… видеть меня таким. Элоиза рассматривает его нагло, медленно, с головы до ног и обратно. Оценивающе. Без стыда. — Да, наверное, не должна, — говорит она мягко, почти себе под нос. — Такое нельзя показывать невинным девушкам. Чтобы они… не поддавались искушениям. Природы. То есть… ботаники. Он слышит. Конечно, слышит. Его шея, и без того красная, становится багровой. Он замирает, будто прирос к полу. Глаза широко раскрыты. В них — не просто смущение. Там шок. Страх. И то самое физическое влечение, о котором писали романы, которые она читала в юности, но считала выдумкой. — Мисс Бриджертон, — голос его сипит. — Вы… нельзя так. Со мной. Нельзя. Шаг назад. Ещё один. Лопатки упираются в стеллаж. Горшки снова дребезжат. Он смотрит на неё, как на хищника, загнавшего его в угол. Только хищник — в шляпке цвета пыльной розы, с платком и улыбкой. — Искушения, — повторяет он. — Господи, вы… вы знаете, что творите? Или вы просто… такая? Проводит дрожащей рукой по лицу, размазывая грязь ещё сильнее. Забывает про чай. Про комнату. Про умывальник. Его реакция — не лицемерное возмущение джентльмена, а искренний испуг. Он отступает не потому, что она ему неприятна. Наоборот. Он отступает, потому что потерял контроль. И в этом отступлении — больше красноречия, чем в любых признаниях. Она видит, как он борется с собой, и это зрелище пьянит сильнее, чем любой комплимент. Она нарушила правило. И мир не рухнул. Элоиза краснеет ярче, глубже. — Извините, — бормочет она. — Просто… вырвалось. Но внутри — не сожаление. Там победа. Маленькая. Личная. Он закрывает глаза. Стоит так секунду, тяжело дыша, прижавшись спиной к стеллажу. Открывает глаза, в них нет паники. На её месте — что-то более твёрдое. Решение. Хотя растерянность остаётся. — Не извиняйтесь, — говорит он. Голос всё ещё хриплый, но ровнее. — Просто… дайте мне минуту. Я не… я не ожидал, что вы будете такой. Ни по письмам. Ни по самым смелым моим фантазиям. Которых, — он усмехается коротко, нервно, — не было. Потому что я запрещал себе фантазировать о женщине, которую не видел. Он отталкивается от стеллажа, делает осторожный шаг к выходу. Его рука тянется в сторону — приглашает. — Пойдёмте в дом. Пожалуйста. Я велю подать чай и… и попытаюсь вести себя как джентльмен. Даже если вы не ведёте себя как леди. Он бросает на неё взгляд через плечо. В уголках губ дрожит что-то неуверенное. Почти робкое. Почти улыбка. — Идёте? — Я веду себя как леди, — ворчит она, но идёт. — Если мне нельзя так с вами, то и вам нельзя быть… таким. Он идёт впереди — широкий, неловкий, человек, привыкший к одиночеству. При её словах спотыкается о порог оранжереи буквально: задевает ногой деревянную раму, хватается за косяк, чтобы не упасть. На мгновение кажется, будто он сейчас скажет что-то резкое. Но вместо этого: — Таким? — переспрашивает он, не оборачиваясь. Голос странный — сдавленный, будто он пытается не рассмеяться или не застонать. Элоиза не может разобрать. — Каким «таким»? Я просто иду в свой дом, чтобы подать чай женщине, которая назвала меня красивым, сказала, что я ей нравлюсь, а потом заявила про искушения… ботаники. Он резко оборачивается. Лицо выражает смесь отчаяния, смущения и чего-то почти весёлого. — Вы хотите, чтобы я не был собой, мисс Бриджертон? — спрашивает он тихо, наклоняясь чуть ближе, чем позволяет приличие. — Потому что я не умею. Я забыл, как. А вы приехали и… и напомнили. Он признаёт, что она вернула ему часть себя, которую он считал утраченной. Перед этой уязвимостью её ирония отступает. Расстояние между ними становится физически ощутимым. Её тело реагирует быстрее разума: шаг вперёд. Элоиза чувствует его только когда подошва цепляется за влажный пол. Расстояние исчезло, а она даже ещё не решила преодолевать его или нет. Он замирает. Воздух между ними становится плотным. Пахнет землёй от его одежды и жасмином от её. Его рука, всё ещё на косяке, сжимается. Старое дерево тихонько скрипит под пальцами. — Элоиза, — говорит он впервые по имени. Без «мисс». Только имя — мягкое. Почти ласковое. — Вы должны… вы должны сказать мне, чего вы хотите. Потому что я… я потерялся. Между тем, что правильно, и тем, что… что мне кажется правильным, когда вы смотрите на меня так. Он не двигается. Стоит, вжавшись плечом в дверной проём, и смотрит на неё сверху вниз выжидающе, напряжённо. — И что вам кажется? — почему-то шепчет она. Он сглатывает медленно, тяжело. Она видит, как движется его кадык. — Мне кажется, — говорит он так же тихо, почти беззвучно, — что если я сейчас не отойду, то сделаю что-то, о чём мы оба потом будем думать. И я не знаю, пожалеем мы или нет. Его рука отрывается от косяка. Замирает в воздухе между ними, не касаясь. Пальцы чуть дрожат. — Вы спросили, хочу ли я вас в углу. Нет, Элоиза. Я хочу вас… здесь. В моём доме. В моей жизни. Хочу, чтобы вы задавали вопросы. Морщили нос. Говорили, что я красивый. И чтобы я мог… — он замолкает, сглатывает снова, — чтобы я мог смотреть на вас. Каждый день. Рука медленно опускается на собственную грудь. — Вот что мне кажется. А вам? Она кладёт руку на его руку. На грудь. Пальцы ложатся поверх его. Под ладонью бьётся сердце. Быстро, тяжело, неровно. Оно стучит в ритме с её собственным. Тепло его тела обжигает пальцы. Это не абстрактное «влечение» из романов. Это реальность. Плотная, горячая, живая. В этот момент все интеллектуальные построения, все сомнения и страхи перестают иметь значение. Остаётся только этот стук. И понимание: она больше не наблюдатель. Она участник. — Думаю, вы… превзошли все мои ожидания, — шепчет она. И внутри — странная ясность: она не хочет покоя. Не хочет угла. Не хочет быть женщиной, которой её письма сделали. Она хочет этого: грязных рук, мужчины, который боится своей жажды. Она хочет его. Не идеального. А настоящего. Он замирает. Совсем. Перестаёт дышать. Она чувствует это по тому, как его грудная клетка застывает под её ладонью. Мышцы под мятой тканью напрягаются. Его глаза — широко распахнутые, тёмные — смотрят на её руку, потом на лицо. И в них — ужас. Неподдельный. Практически детский. — Превзошёл, — повторяет он сипло. — Господи. Я даже не… я не пытался. Я просто стоял в грязи и ругался. А вы… Он накрывает её руку своей. Не сжимает. Просто держит. — Элоиза. Вы правда здесь. Вы правда приехали. И вы… вы хотите остаться. Он не спрашивает. Он говорит. Но голос его дрожит на последнем слове, срывается в хрип. — Наверное, потому что вы не пытались, — признаётся она. — Вы были… правдивым. Настоящим. Самым настоящим в моей жизни. Вы… вы явь. А я жила во сне. И проснулась. Его рука на её руке дрожит. Грудь судорожно поднимается. — Явь, — повторяет он глухо. — Я — явь? Вдовец с грязью под ногтями, с домом, который разваливается, с детьми, которые орут, и с рубашкой, которую я не менял три дня? Это вы называете явью? Он перечисляет свои «пороки» как признание в собственной непригодности. Для света это признаки падения. Для неё — доказательства жизни. Идеальные мужчины из салона её матери были отполированы до блеска, как мебель, и так же холодны. Филипп же шершавый, настоящий, пахнущий землёй и трудом. Его «неидеальность» — это подтверждение того, что он не играет роль. Он не пытается впечатлить. Он просто есть. Он наклоняет голову. Лоб почти касается её. Между ними — всего дюйм. Она чувствует тепло его кожи, запах земли, пота. — А я думал, что явь — это вы, — шепчет он. — Когда читал ваши письма. Думал: вот она, настоящая. Та, кто задаёт вопросы, которые никто не осмелится задать. Кто не боится быть умной. Кто не прячется. А теперь вы стоите здесь, и я… Он замолкает. Закрывает глаза. Ресницы дрожат на щеках. — Я не хочу, чтобы вы просыпались, Элоиза. Останьтесь во сне. Со мной. Он предлагает ей иллюзию, потому что боится реальности. Боится, что она увидит дом, детей, его и передумает. Его страх понятен, но ошибочен. Элоиза не ищет идеального сна. Она ищет правду. И правда сейчас стоит перед ней, дрожащая, неуверенная, пахнущая землёй. — Это не сон, Филипп, — ворчит она. — И я сейчас вас поцелую. Хорошо? Он открывает глаза. Медленно. Зрачки расширены — почти чёрные. И в них нет ничего, кроме неё. — Хорошо, — выдыхает он. Одно слово. Без хрипа. Без сомнения. Чистое согласие. Его рука отпускает её пальцы и скользит вверх: по запястью, по локтю, по плечу. Останавливается у шеи. Ладонь горячая. Шершавая. И живая — такая живая, что дрожит. — Хорошо, — повторяет он тише. Не двигается первым. Ждёт. Смотрит на её губы. В его взгляде — голод. Голод, приправленный страхом. Элоиза приподнимается на цыпочки, хватается за его плечи — широкие, твёрдые — и целует. Неловко. Ткнувшись носом ему в щеку. Он замирает. На мгновение. Потом его рука ложится ей на затылок. Осторожно. Пальцы путаются в выбившихся прядях. Он наклоняется сам, чтобы найти её губы. Чтобы поправить. Чтобы завершить. Поцелуй получается сбивчивым. Неловким. Его губы — твёрдые, суховатые. Он слишком торопится. Целует так, будто забыл, как это делается. Или будто делает это впервые в жизни. Когда она отстраняется — всего на дюйм, чтобы вдохнуть — его лоб упирается в её. Дыхание тяжёлое. Глаза затуманены. Не страстью. Чем-то глубже. — Это было ужасно, — шепчет он хрипло. — Я… мы можем попробовать ещё? — Ужасно? — возмущается она, но в голосе — смех, сдерживаемый улыбкой. Она тянет его к себе. Целует не гладко, а с напором, почти с ошибкой. Язык задевает губы, слишком резко, слишком глубоко. Он издаёт низкий, горловой звук — что-то между стоном и смешком, — и его руки смыкаются на её талии, притягивая ближе, так что она чувствует жар его тела даже сквозь слои ткани. Он отвечает на поцелуй сначала неуверенно, а потом с отчаянной, жадной благодарностью, вжимая её в себя так, что у неё перехватывает дыхание. Грязный, небритый, пахнущий землёй и влажным деревом — он целует её, и это не ужасно. Это первое настоящее, что было с ней за всю жизнь. Когда он отрывается от её губ — тяжело дыша, с припухшим ртом и тёмными, ошалелыми глазами — его лоб снова упирается в её. — Вы, — шепчет он хрипло. — Элоиза. Господи. — Если вы снова скажете, что это ужасно, я… я… Я вам покажу! Он смеётся коротко, хрипло, неожиданно. Звук сотрясает его плечи, передаётся ей через руки, всё ещё сжимающие её талию. В его глазах вспыхивает что-то новое: удивлённое, почти мальчишеское восхищение. — Не скажу, — выдыхает он, касаясь губами её лба, щеки, уголка губ быстро, невесомо. — Это не было ужасно. Это было… я даже не знаю слова. Я забыл все слова. Кроме вашего имени. Ирония ситуации не ускользает от неё. Вся их связь строилась на текстах, на тщательном подборе эпитетов, на интеллектуальной дуэли через бумагу. А сейчас, когда слова наконец-то стали ненужными, он признаёт поражение языка перед чувством. Он отстраняется всего на шаг. Рассматривает её. — Вы вся в земле, — говорит он вдруг, и в голосе прорезается что-то почти нежное. — Моей земле. Позволите… я провожу вас в дом? Обещаю вести себя прилично. Ну, попытаюсь. Элоиза кивает, пытается восстановить дыхание. Сердце колотится где-то в горле. — Да, проводите меня, — говорит она светским тоном. Как будто только что не целовалась с баронетом в его оранжерее. Он смотрит на неё, и в его взгляде мелькает облегчение. Будто он боялся, что она соберётся и уйдёт, оставив его одного. — Сэр Филипп Крейн, — произносит он официально, с лёгким поклоном, и протягивает ей руку — всё ещё грязную, но уже не дрожащую. — К вашим услугам, мисс Бриджертон. Позволите предложить вам чай и, возможно, более подобающую обстановку для… беседы? Его рука в грязи, его растрёпанный вид, его неуверенная улыбка — всё это контрастирует с его внезапной чопорностью. И этот контраст забавляет её. Она принимает его игру, потому что видит в ней попытку восстановить равновесие. Он даёт ей выбор: остаться в роли «скандальной мисс Бриджертон» или стать гостьей, которую ведут под руку. Она выбирает второе. Хочет разделить с ним этот новый, хрупкий мир, который они только что создали. — Разумеется, — говорит она важно и берёт его руку. — Я… люблю чай. Он сжимает её пальцы. Ведёт к дому, и его шаги становятся увереннее, хотя он то и дело косится на неё. — Я запомню, — говорит он негромко. — Что вы любите чай. И что не умеете вышивать. И что целуетесь… — он замолкает, и в голосе проскальзывает хрипловатая теплота, — что целуетесь так, будто собираетесь что-то доказать. Элоиза краснеет. Не от стыда, а от внезапного, глупого счастья. — Но я доказала же? — выпаливает она, искоса глядя на него. Он останавливается прямо посреди дорожки, ведущей к дому, под серым небом, среди пожухлых кустов, и поворачивается к ней. Его лицо всё ещё грязное, волосы растрёпаны, но в глазах — такая серьёзность, что у неё перехватывает дыхание. — Доказали, — говорит он тихо. — Вы доказали, мисс Бриджертон, что я ничего не понимаю в женщинах. Что мои письма — глупость. Что мои ожидания — чушь. Что я… — он сглатывает, и его пальцы в её руке чуть дрожат, — что я самый счастливый дурак в Англии. Потому что вы приехали. Одна. Тайком. И выбрали меня. Наклоняется и касается губами её лба. Быстро. Почти украдкой. Выпрямляется и снова становится тем неловким, замученным вдовцом, который только что копался в земле. Но теперь — с её рукою в своей. — Пойдёмте, — говорит он хрипло. — Чай. А то я, кажется, начинаю говорить глупости. — Но мне нравятся ваши глупости, — отвечает она и сама тянет его вперёд — к дому. Он идёт за ней послушно, почти ошеломлённо. Как человек, привыкший всё решать сам и вдруг обнаруживший, что ему нравится, когда кто-то ведёт. Его пальцы переплетаются с её. Сжимает её руку крепко. — Тогда, — говорит он, и в его голосе прорезается что-то новое, почти весёлое, — я буду говорить их чаще. Каждый день. Пока вы не попросите меня замолчать. И даже после. Он открывает дверь дома — тяжёлую, скрипучую. Пропускает её вперёд. Внутри пахнет затхлостью, старым деревом и чем-то неуловимым — жизнью, которая была до неё. Элоиза не останавливается. Не оглядывается. Она здесь. Он идёт за ней. Закрывает дверь. За её спиной щёлкает замок мягко, почти незаметно. — Добро пожаловать в Ромни-Холл, Элоиза, — слышит она его тихий голос. — Надеюсь, вы не передумаете. В его голосе нет требования. Есть только уязвимость человека, который впервые за долгое время позволил себе надеяться. Она смотрит на тёмный коридор, на пыль, танцующую в луче света из прихожей. Здесь нет комфорта Лондона. Нет безупречного порядка. Есть только он. И её собственный выбор. Она не передумает. Потому что впервые в жизни она не играет роль. Она просто есть. И этого достаточно.