Рукописи не горят

Записано в чертогах, предположительно после третьего бокала.

***

«Слушай, я тебе расскажу одну историю. Только не перебивай, потому что я её помню очень хорошо и очень точно, и если ты начнёшь перебивать — я собьюсь и придётся начинать сначала, а это долго. Устраивайся поудобнее. Нет, не там. Вот там — хорошее место. Подушку подвинь. Вот так. Значит. Это была ночь с красной луной. Я сразу обратил внимание на луну, потому что у меня острое зрение и вообще я замечаю детали, которые другие пропускают. Например, я сразу заметил, что вино в тот вечер было особенно хорошим, свечи горели как-то задумчиво — именно задумчиво, я настаиваю на этом слове — и Мессир стоял у окна с таким видом, как будто смотрел не на то, что снаружи, а на что-то, что находилось где-то между снаружи и внутри его собственной головы. Он часто так делает. Я к этому привык. Я лежал на подушке. Подушка была превосходная, хочу заметить. Черный бархат, набита чем-то мягким — не спрашивай чем, это чертоги Мессира, здесь лучше не задавать лишних вопросов о набивке подушек. Я лежал, держал бокал и в целом чувствовал себя именно так, как должен чувствовать себя паж чертовской привлекательности в ночь с красной луной: с достоинством, с комфортом и с лёгкой готовностью к приключениям, если таковые возникнут. Мессир спросил: терял ли я когда-нибудь что-то, что считал своим навсегда. Я ответил честно. Я терял примус. Тут необходимо небольшое отступление про примус, потому что без него история будет неполной. Примус был мой. Я его нашёл. Или он нашёл меня — это философский вопрос, и в зависимости от настроения я отвечаю по-разному. Факт в том, что мы существовали в отношениях взаимного уважения и практической пользы: я его ценил, он меня грел. Когда он пропал в Москве — а Москва, должен сказать, город прекрасный, но вещи там теряются с какой-то особенной лёгкостью — я переживал. Не то чтобы плакал. Коты вообще-то умеют плакать, но я предпочитаю выражать эмоции через разрушение предметов интерьера, это более аристократично. Примус нашёлся. Почти сразу, как я и сказал Мессиру. Мессир на это ничего не ответил, что уже само по себе было красноречиво, и начал рассказывать про свиток.

***

Значит, был свиток. Мессир описывал его долго и красиво — он умеет, когда хочет. Про материю, у которой нет имени. Про то, что когда свиток разворачивали, свет отступал. Я слушал внимательно, хотя и помешивал вино лапой, потому что умею делать два дела одновременно. Свиток, если я правильно понял, был своего рода коллекцией: всё вечное, что Мессир собирал с начала времён. Любовь, горе, красота, пророчества — всё туда. Представь себе ларец, только из слов, и в нём — всё самое важное за всю историю существования всего. Вот примерно такое. Хранил он его в месте, которое я так и не смог себе толком представить. Мессир сказал «место без координат», и я понял, что это где-то вроде той каморки за лестницей в нехорошей квартире — вроде бы есть, вроде бы нет, и соваться туда лучше с осторожностью. И свиток исчез. Я, честно говоря, в этот момент почувствовал что-то вроде профессиональной солидарности. Потому что пропажа важной вещи — это всегда неприятно, неважно, примус это или свиток из материи без названия. Чувство одинаковое: вот только что было, и вдруг нет. Смотришь на место, где стояло — пусто. Неуютно. Мессир искал его везде. Вот тут история становится совсем серьёзной, и я даже перестал мешать вино, потому что некоторые вещи требуют обеих лап на подушке и полного внимания. Он искал в пепле Александрийской библиотеки. Я слышал про эту историю — триста тысяч свитков за одну ночь, и запах стоял три дня. Мессир перебирал пепел страница за страницей. Сам. Своими руками. Это важная деталь, понимаешь? Тот, кто видел падение всех цивилизаций без особого волнения — перебирал пепел страница за страницей. Значит, свиток был важным. Важнее, чем он обычно даёт понять. Потом искал в кострах инквизиции, в каминах дворцов, в топках военных лет. Не нашёл. И решил, что свиток уничтожен. Мессир произнёс это слово — «уничтожен» — так, как говорят слово, которое долго не произносили вслух. Осторожно. Как будто оно может порезать язык. Я смотрел на него и думал: надо же. Он тоже умеет удивляться. Я-то думал, что удивление — это наша с тобой привилегия, смертных и почти смертных. А оказывается нет. Оказывается, даже тот, кто существует вне времени, может несколько веков прожить с ощущением потери — и это ощущение ничем не отличается от обычного человеческого. Неожиданно, скажу тебе. А потом свиток вернулся. Не свитком. Вот в чём штука. Мессир объяснял это долго, и я слушал, и в какой-то момент почувствовал, как что-то у меня внутри — не знаю, что именно, у котов сложная внутренняя анатомия в философском смысле — встало на место. Как когда зеваешь по-настоящему, со всеми четырьмя лапами, и чувствуешь, как каждый позвонок доволен своим положением в пространстве. Он вернулся в виде книг, которые написали люди. Люди, которые никогда не видели свитка. Которые садились ночью — потому что такие вещи всегда пишут ночью, это я тебе как ночное существо говорю — и записывали то, что чувствовали. Горе, любовь, красоту, которую нельзя описать, но они всё равно пытались. И выходило то самое. То, что было на свитке. Слово в слово не слово в слово, но по сути — одно и то же. Потому что написанное однажды — уже существует. Вот этого я не знал. Признаюсь честно. Думал, что слова живут в книгах, а книги можно сжечь, и тогда слова умирают. Элементарная логика. А оказывается — нет. Оказывается, слова живут в людях, которые их читали, и в людях, которые их чувствовали и ещё не записали, и вообще в воздухе в той комнате, где кто-то когда-то плакал над страницей. Это не магия, поправил меня Мессир. Это просто закон, который работает всегда, нравится нам это или нет. Рукописи не горят. Я подумал об этом серьёзно. Потом подумал про примус. Слушай, примус же тоже вернулся. Вот я его потерял — и он вернулся. Я тогда решил, что это просто удача и хорошее чутьё. А теперь думаю: может, дело не в удаче? Может, всё важное возвращается — по тому же закону, по которому возвращаются слова? Примус был мой. Я его искал. Он вернулся. Совпадение? Не думаю. Мессир, когда я ему это сказал, посмотрел на меня тем взглядом, который означает «иди спать, Бегемот». Я расценил это как знак того, что мысль верная и он просто не хочет, чтобы я зазнался.

***

Финал истории вот в чём. Свиток нашёлся там, где Мессир его и оставил. Он никуда не пропадал. Просто Мессир искал в пепле и в пламени, а надо было смотреть в тишине. Это, между прочим, хороший урок — и для поиска вещей, и вообще по жизни. Когда теряешь что-то важное, первый порыв — бежать, искать, переворачивать всё вверх дном. А иногда нужно остановиться и посмотреть туда, куда смотрел в самом начале. На свитке была написана одна фраза. Та самая. Которую Мессир сказал в Москве тому несчастному человеку с горстью пепла в руках. Она там была всегда. Он просто не читал внимательно. Я думаю об этом иногда — особенно в ночи с красной луной, когда свечи горят задумчиво и вино хорошее. Думаю: сколько всего написано в нас самих, что мы не удосуживаемся прочитать? Сколько фраз, которые мы произнесём когда-нибудь вслух и которые окажутся важными, — уже живут где-то внутри и ждут подходящего момента? Философский вопрос. Мессир бы сказал, что ответ я уже знаю. Я бы сказал, что это зависит от качества вина. Оба правы. Это нормально.» Бегемот поправил усы, зевнул с полным достоинством и закончил рассказ именно так, как заканчивают все по-настоящему хорошие истории — без морали, потому что мораль каждый выводит сам, и без лишних слов, потому что рукописи не горят, а значит, важное всегда можно перечитать.