Марик

Юля вышла на крыльцо подмосковной хрущёвки и на секунду зажмурилась — глаза не привыкли к серому дневному свету после полумрака подъезда. Осмотр квартиры закончился, понятых отпустили, Костя остался наверху, заканчивать формальности. — Я опрошу соседей, — бросила она через плечо и пошла вдоль дома, разглядывая скамейки. Двор был старым, панельным, с редкими кривыми тополями. В дальнем конце, у песочницы, стояла женщина в заношенном пуховике. Она не смотрела по сторонам, не перешёптывалась с другими бабушками — она склонилась над коляской и поправляла одеяло, хотя ветра почти не было. Юля подошла ближе. — Извините, вы не видели сегодня днём посторонних? — спросила она, приподнимая корочку. — Капитан Соколова, ФЭС. Женщина подняла голову. Лет под семьдесят, лицо в морщинах, глаза красные — то ли от бессонницы, то ли от слёз. Взгляд усталый, почти равнодушный. — Никого я не видела, милая, — голос сухой, скрипучий. — Я с правнуком сижу. Мне ни до чего дела нет. Она хотела отвернуться, но Юля успела заглянуть в коляску. Мальчик. Месяцев трёх-четырёх, в синем вязаном конверте, но конверт был явно великоват, и из рукавов торчали только пальчики — почти синие. Ребёнок не спал. Он смотрел куда-то вбок и мелко-мелко дышал, и в каждом вдохе слышалось лёгкое хрипение. Юля сама не поняла, что её кольнуло. Может, эта заткнутая за пояс бутылочка с мутной жидкостью. Может, запах. Может, глаза бабушки — живые, но уже мёртвые внутри. — Хрипит он, — тихо сказала Юля. — Как вас зовут? — поинтересовалась она у женщины. — Ирина Ивановна, — женщина вдруг вся как-то сжалась. И выдохнула — не жалобу, не крик, а так, будто камень с души: — А вы б на его месте как дышали, если б вас три недели грудью кормили, а потом — картошкой с макаронами? Мать бросила. Сказала, что не тянет. А деньги на сигареты тянет? Простите… — она спохватилась. — Вы не курите, вижу. Юля молчала. Она умела молчать так, что люди говорили дальше. — Васька, старший, кормит, — бабушка поправила одеяло, хотя поправлять было нечего. — Картошку сварит, макароны. Он же пацан, десять лет, откуда ему знать, что младенцу можно, а что нельзя? А у меня только пенсия, на одни лекарства сколько уходит… — голос сорвался. — Он и болеет постоянно. Марик, — она кивнула на коляску. — Марк его зовут, по-дурацки. А какой он Марк? Он Марик. Юля присела на корточки перед коляской. Мальчик повернул голову на звук. Взгляд ещё не фокусировался, но Юле показалось — он смотрит на неё. Совсем маленький, чужой, никому не нужный. Она не думала. Приняла решение сразу: — Давайте я помогу. Ирина Ивановна усмехнулась горько: — Чем вы поможете, дочка? — У меня есть подруга. У неё маленький ребёнок, она кормит. Молоко. Грудное молоко. Я отвезу вас к ней. Бабушка посмотрела на неё так, будто Юля предложила луну с неба. — Серьёзно? — Вполне. — Юля уже доставала телефон. — Я сейчас позвоню, предупрежу. Собирайтесь. Она отошла на пару шагов, набрала Дашу. — Даш, слушай сюда. Я сейчас со двора заберу ребёнка и его прабабушку. Мальчику три-четыре месяца, кормят чем попало, хрипит, весит как котёнок. Я везу их к тебе. Ты можешь его покормить? В трубке молчали три секунды. — Вези, без проблем. Я пока Лису уложу и всё подготовлю. — Спасибо, Даш. Юля убрала телефон и повернулась к Ирине Ивановне. Та уже засуетилась, заворачивая Марика в старенькое одеяло поверх конверта. — Дочка, да куда ж мы поедем? Мы ж вам чужие. — Ирина Ивановна, — Юля взяла коляску, показывая, что спорить бесполезно. — Вы сейчас сидите и молчите. Моя подруга кормит грудью. У неё молоко есть. Понятно? Бабушка заплакала. Но спорить не стала. В машине Юля набрала ещё один номер — Кости. — Кость, я уезжаю. — С чего вдруг? — голос у него был спокойный, но она знала — он уже всё понял по её тону. — Мне нужно. Потом объясню. Пауза. Потом коротко: — Машину я вызову себе. И отбой. Костя не задавал лишних вопросов, когда чувствовал, что человеку правда нужно. Ирина Ивановна сидела на заднем сиденье с Мариком на руках, смотрела в окно и тихо перебирала в уме: «Господи, царица небесная…» Марик спал — укачало. Через час десять — пробки на выезде из области — Юля парковалась у дома Лисицыных. Даша открыла дверь, забирая коляску, и с одного взгляда на Марика всё поняла. — Ой, худенький, — сказала она тихо, беря мальчика на руки. — Ничего, теперь поправим. Ирина Ивановна стояла на пороге, не решаясь войти, комкая в руках платок. — Проходите, проходите, — Даша повела их в гостиную, где в переноске сопела Василиса. — Юль, поможешь? Юля кивнула. Она уже знала, что будет делать. Мыть бутылочки. Греть воду. Держать Марика, пока Даша сцеживается. Мелочи, из которых складывается чужое спасение. Через полчаса она сидела в кресле, прижимая к себе тёплый свёрток, и Марик пил молоко — жадно, с присвистом, вцепившись в бутылочку обеими ручками. — Завтра приедете? — спросила Даша, глядя на бабушку. Ирина Ивановна посмотрела на Юлю. Та кивнула. — Приедем, — сказала бабушка и заплакала снова. А на кухне зазвонил телефон. Костя, который уже освободился и ехал домой, набирал Дашу. — Даш, — сказал он без предисловий. — Твоя подруга с ума сошла, привезла к тебе чужого ребёнка, чтобы твоим молоком его кормить. Ты это одобряешь? Даша усмехнулась. — Одобряю. Уже кормит. — Ясно, — сказал Костя и повесил трубку.