Chapter 3: Back to where it should feel like home.
8 апреля 2026 г., 10:33
Сынмин проснулся рано. Впрочем, как и всегда. Медленный восход солнца над берегом, теплый бриз раннего утра. Он скучал по этому ощущению. Оно казалось до боли знакомым. Как будто он уже бывал здесь раньше. Словно... это было чувство тепла.
В его привычку всегда входило просыпаться раньше остальной стаи.
Вставать самым первым, чтобы задать тон на весь оставшийся день. И неважно, была ли погода за окном хмурой, темной и пасмурной, или же ясной, радостной и многообещающей — именно Сынмин определял настроение на весь грядущий день. Ему это нравилось. Эти выражения лиц, которые он всегда видел, когда они просыпались под его тихое напевание какой-нибудь нежной мелодии, пока Бета раздавал им утреннюю порцию кофе, бесплатных объятий и своего запаха.
Да. Его личное время. Он посвящал его им всем.
Поэтому, когда он проснулся, чувствуя, как Сокмин утыкается носом ему в грудь, а Мингю, непонятно как умудрившийся уснуть у него за спиной, своими сильными руками заключил их с Сокмином в крепкие объятия...
...это ощущалось как-то странно — неправильно.
Это ведь должно было казаться... правильным. Так ведь?
Это был выбор Сынмина. Он сам их выбрал. Он выбрал Сокмина и Мингю.
Потому что они тоже выбрали его.
Но они не принадлежали ему. Прошлой ночью он слышал их перешептывания.
И в глубине души Сынмин был с ними согласен. Они никогда не смогли бы дать ему того, чего он хотел на самом деле.
Потому что всё происходящее сейчас было лишь временной мерой. Просто... чем-то, что помогло бы ему снова встать на ноги. Способом заглушить эту боль разбитого сердца и избавиться от навязчивых мыслей. Сынмин и так был в слишком большом долгу перед ними, поэтому то, что они ничего не просили взамен, казалось совершенно неправильным.
Быть неблагодарным — совсем на него не похоже. Сынмин — бескорыстный человек. Он считал, что всегда должен отдавать лучшее в этой жизни. Поскольку он родился с серебряной ложкой во рту, у него не было потребности хвастаться этим. Он хотел баловать других, быть для них той самой надежной опорой и спасательным кругом всякий раз, когда они в этом нуждались.
А когда баловали его самого, как в этой ситуации, это было...
Он попытался медленно встать, не желая сталкиваться с реальностью раньше времени. Но Сокмин всегда был очень чутким: малейшее движение заставило его медленно открыть глаза.
— Минни? — утренний хриплый голос Сокмина звучал на удивление успокаивающе.
— Прости. Я не хотел... — тихо отозвался Сынмин.
— В чем дело, щенок? — Сокмин прищурился, потирая глаза.
— Ничего. Я просто... — Сынмин посмотрел на него. — Я всегда так рано просыпался.
Сынмин почувствовал, как на него нахлынули воспоминания. Его утренний график состоял в том, чтобы заварить достаточно кофе на всех, чтобы каждый мог вдоволь насладиться им. Проверить, удалось ли 3раче поспать этой ночью, и убедиться, что каждый из них уютно спит в своей постели.
И, конечно же, проверить Инни, потому что в последнее время юный Альфа страдал бессонницей. Сынмин очень переживал и заботился о нём, ведь этому ребенку еще столько всего предстояло свершить в этом мире, столького добиться. Из Инни получится по-настоящему выдающийся Альфа, и Сынмин искренне надеялся, что тот все же найдет свое место для спокойного сна.
Проверить, было ли гнездо омег в порядке — аккуратным, нетронутым и всё на том же самом месте. Это гнездо было для них чем-то священным, местом, куда Джисон и Феликс всегда могли вернуться, чтобы обрести покой и умиротворение.
А иногда по утрам Сынмин обнаруживал кого-нибудь спящим на диване. Будь то после ночных съемок, когда они только-только вернулись, или просто из-за того, что их тела полностью сдавались под натиском изнеможения. Чаще всего «нарушителем» оказывался Хёнджин.
Будучи таким трудолюбивым Альфой, Хёнджин брал на себя слишком много рекламных контрактов, и Сынмину всегда было приятно видеть его на билбордах повсюду, куда бы они ни поехали. Но он просто хотел, чтобы этот Альфа находил время для отдыха и мог побыть в тишине наедине с собой. Сынмин обычно мягко напоминал ему, что нужно пойти в кровать и отдохнуть в своем собственном безопасном пространстве.
Ну и, конечно же, Минхо.
Человек, который обычно просыпался вторым.
И вовсе не потому, что он был ранней пташкой — это было далеко от истины.
А потому, что, как казалось Сынмину, рядом с ним Минхо мог позволить себе слабость. Как и Чан, он всегда был начеку, оставаясь внешне строгим и непоколебимым. Со стаей он, конечно, вел себя иначе. Но именно из-за таких крошечных, едва уловимых деталей у Сынмина порой голова шла кругом.
Например, когда Минхо находил безмолвную поддержку в том, что Сынмин всегда вызывался приготовить им завтрак.
Или когда Минхо терял эту свою властную ауру, а все его тело расслаблялось, стоило Сынмину позволить себя обнять. Сынмин позволял это далеко не каждому, но лично для него Минхо всегда был на первом месте.
И даже это ощущение, что его выбирают только по утрам, он готов был воспринимать как должное. Потому что в глубине души Сынмин свой выбор уже сделал. А вот Минхо никогда не смог бы выбрать его.
Минхо выбирал его только тогда, когда никто не видел.
Сынмин никогда не смог бы заявить на него права. Всё дело в их поле.
Потому что он никогда не смог бы построить с Минхо совместную жизнь.
С Джисоном — мог бы.
Но не с ним. Никогда.
***
Сынмин мягко подмечает всё это. И тот факт, что вся эта рутина внезапно исчезла в один день, был... удручающим. — Ты снова слишком много думаешь, — улыбка Сокмина, казалось, всегда безошибочно озаряла комнату. — Это было что-то важное? — продолжил он. Сынмин тихонько кивнул. — Можно и так сказать. — И, полагаю, ты скучаешь по этому чувству, — добавил он, наблюдая за тем, как Сынмин слегка склонил голову. В таком было нелегко признаться. Просто потому, что когда-то он находился в месте, где чувствовал себя своим, а просыпаться здесь на следующее утро было... непривычно. Просто потому, что он нашел утешение в объятиях Сокмина и Мингю, тогда как в прошлом его стая находила утешение в нём, словно Сынмин был их движущей силой, помогающей пережить день. Мингю простонал, уловив влажный, колеблющийся ранним утром запах Сокмина. И когда он сел рядом с ними, так же жмурясь и потирая глаза, Сынмин совсем забыл о том, насколько крупным был этот Альфа. — Слишком рано для этого, — зевнул Мингю, потягивая свои крупные мышцы. — Прости, — извинился Сынмин. — Не извиняйся. Ты, по сути, щенок, за которым нужен постоянный присмотр, — Мингю взъерошил ему волосы, видя, насколько маленькой на самом деле была его голова по сравнению с его ладонью. — Как я уже говорил, наш совсем взрослый щенок, — успокаивающе произнес Сокмин. Сынмин посмотрел на каждого из них: на обоих лицах цвели понимающие улыбки. Они бы и правда стали отличными родителями, раз уж так заботливо относятся к кому-то чужому. И Сынмин был рад. Рад, что они не были членами его стаи. Потому что любовь не смогла бы пересечь эти границы. Потому что Сынмин уже воспринимал их как свою вторую семью. И Сынмин всем сердцем принимал это семейное чувство. — Сварить вам кофе? — предложил Сынмин. Сокмин подумал, что эта рутина въелась ему в сердце. Сынмин варит кофе по привычке, чтобы остальные просыпались от чего-то теплого и хорошего, и так как у него не было собственного запаха, чтобы заявить о своем пробуждении, кофе стал его маленьким сигналом. Сокмин растаял от этой мысли. — Конечно, — с надеждой ответил он. — Тогда я принесу что-нибудь на завтрак, — предложил Мингю, вставая с кровати, которая скрипнула, избавляясь от тяжести троих людей. Сынмин уже собирался подняться, когда Сокмин мягко перехватил его запястье. — Ничего, если я оставлю на тебе свой запах, Сынмин-а? — Сокмин искал разрешения на его лице. Тот коротко кивнул, всё еще робея от этой ситуации. — Давай. Сокмин склонился к поблекшей пахучей железе Сынмина, с легкой грустью отмечая, какой бледной она выглядит. Он провел большим пальцем по выцветшему укусу стаи, и Сынмин замер от его прикосновения. Сокмину было сложно поверить, насколько легко у бет стирались метки, заставляя их мириться с мыслью, что поглощающие их чувства были столь нестабильны и мимолетны. Феромоны Сокмина окутали их обоих, успокаивая атмосферу в комнате и снимая любое непредвиденное напряжение. Это было похоже на то, как Сынмин задавал тон на весь день для своей стаи, только теперь на его месте был Сокмин. И Сынмин с готовностью принимал это. Потому что в кои-то веки позволил себе эту слабость. — Хочешь поговорить только вдвоем? Или подождем Мингю? — Сокмин отстранился, положив руки ему на плечи. — Мы можем поговорить сейчас, — выдохнул Сынмин. — Тогда... хочешь рассказать мне, что произошло на следующее утро? — Сокмин приготовился слушать. — На следующее утро... — Сынмин помнил всё так ясно, что поморщился, когда в памяти всплыла реакция всех членов его стаи. Как будто они проявляли к нему собственничество и чрезмерную опеку, встретив Мингю на нейтральной территории, где Сынмин, по идее, должен был чувствовать себя в безопасности и комфорте. — Когда я сказал им, что обратился к Мингю за советом, — коротко констатировал он. — Мгм... и они восприняли это в штыки? — промычал Сокмин. — Альфы — да, — подметил Сынмин. — Джисон и Феликс, Омеги... с бóльшим энтузиазмом отнеслись к идее существования другой стаи. «По крайней мере, их это не напугало», — мысленно отметил он. — И Чанбин, — произносить его имя казалось неправильным, ведь он просто оставил его с разбитыми надеждами, точно так же, как и всех остальных. Сынмину следовало пригласить его с собой. Следовало дать Чанбину понять, что он всё ещё принимает его — в мире, где конечным уделом беты было полное одиночество. — Чанбин просто... остался в стороне, — тихо закончил Сынмин. «Прямо как и я», — он провел эту параллель, вспомнив все те случаи, когда ему самому не давали высказать свое мнение. — И что было дальше? — Сокмин оперся подбородком о руки. — Я в ярости ушел. И стал ждать, — выразительно произнес Сынмин. — Я ждал хоть кого-нибудь, кого угодно. Никто... не остановил меня, — с горечью сказал он. — Я ждал и ждал. И ко мне прибежал Чанбин, — он помнил, как Чанбин осторожно смотрел на него и приближался на цыпочках, будто Сынмина могло сдуть малейшим порывом ветра. — А ты ждал кого-то другого? — искренне спросил Сокмин. Конечно, ждал. Черт возьми, он ждал их всех. Кто вообще может позволить своему бете уйти в таком порыве чувств, так и не удосужившись даже проверить его, спросить, всё ли в порядке, и показать, что они услышали всё то, что он им только что высказал. Он ожидал увидеть обеспокоенные и полные боли выражения на их лицах. Сожаление, пульсирующее в каждой вене, в их крови — тогда бы Сынмин выслушал мольбы о прощении от каждого участника и их обещания стараться больше. Ожидал, что они физически покажут ему всё, чего ему не хватало, и назовут еще множество причин, почему он всегда был неотъемлемой частью стаи. Но ничего. Только Чанбин. Единственный другой Бета, который разделял всё, что он говорил. Который чувствовал это в своей крови — все эти выворачивающие наизнанку и поглощающие разум мысли. Сынмин и Чанбин были совершенно одни в стае, где, если проблема не имела запаха, с ней никто не считал нужным возиться. Чанбин пришел к нему ради собственного успокоения, ведь остальные вряд ли стали бы с ним откровенничать. Потому что все они думали... что Чанбин сможет его вернуть. Что только Чанбин был на это способен, потому что остальные погрязли в своих собственных проблемах. Не зная, что в итоге это выйдет им боком. — Я ждал так многого и так малого, — начинает Сынмин. — Что, когда я увидел Чанбина, до меня наконец дошло. Никому из них не было до этого дела. Это стало переломным моментом, — лицо Сынмина каменеет. Его быстрое смирение опечалило Сокмина. — Но Чанбин ведь попытался? Сынмин смотрит ему в глаза. — Попытался. — Но, в конечном счете... Думаю, я втянул его во что-то необратимое, — Сынмин отводит взгляд, снедаемый чувством вины. Оставить Чанбина точно так же, как он без зазрений совести оставил стаю. Именно от этой мысли разум Сынмина будет разрываться от боли. Чанбин. Бета. Столкнувшийся с суровой реальностью. Оставшийся совсем один. Конечность существования любого Беты в стае. Тот факт, что, если Бета уйдет, ничего даже не изменится. И что даже когда Сынмин потерял свой стайную метку это не показалось ему чем-то значимым. Это была просто... метка. Метка, значение которого сводилось лишь к тому, чтобы показать остальным, что он принадлежит к стае. И тут он задумывается... осталась ли метка у Чанбина? Если бы метка всё еще была при нем... по крайней мере, никто бы не посмел связываться с Бетой? И, подхваченный потоком мыслей, он задался вопросом. Должен ли... он вернуться за Чанбином? Единственным, кто на самом деле пришел за ним. Это казалось неправильным. То, что Сынмин просто взял и бросил Чанбина одного. И он задумался, могли бы Сокмин и Мингю так же легко принять его как своего? — И ты отпустил его, — Сокмин не собирался бить этими словами ему прямо в лицо, ведь Сынмин и так осознавал, что натворил. — Нет, — Сынмин скорее убеждал в этом самого себя. — Он... Я предложил ему пойти со мной, — Сынмин тихо отворачивается. — То, что... Я сказал ему, что если я уйду, то ему придется... нести весь мой груз обратно в стаю, — слова Сынмина никогда еще не вызывали такого сильного чувства тошноты. Тревожный ужас, наконец, настигает его. Он оставил всё Чанбину, словно сбросил свои проблемы на чужие плечи. А он сейчас где-то там. Совсем один. Груз всех пессимистичных мыслей самого Сынмина — и Чанбину теперь придется нести всё это в одиночку. Сынмин резко садится прямо, осознавая, что ситуация оказалась куда более страшной, чем он мог себе представить. — Блять. Блять, — Сынмин в панике хватается за голову. — Я-я... я не хотел этого. Я-я просто хотел найти утешение, — он паникует, дыхание перехватывает, когда Сокмин встает, чтобы прижать его голову к своей шее. Сынмина охватывает паранойя, его руки и всё тело дрожат от этого жестокого осознания. — И-и я оставил его. К-как будто мы с ним не были последними, кто остался. Я-я бросил Чанбина. Я бросил его. Я-я... — Он совсем один. Прямо как... я, — голос Сынмина срывается. Сокмин понимающе кивает, позволяя Сынмину наконец-то осознать последствия своих действий. Если бы не его собственные разрушительные мысли, из-за которых он всегда каким-то образом зацикливался на себе и втягивал в этот круг невинных людей, ничего этого бы вообще не случилось. Если бы он просто держал всё в себе, ему бы не пришлось бросать Чанбина. Покидать свою собственную стаю из-за иллюзий, которые он сам себе выдумал. Этой иллюзии, что он — лишь эмоциональная губка, которую все выжимают досуха, пока она не станет бесполезной. И что в конечном итоге его заменит другая губка. И Сынмин сожалеет об этом с каждым судорожным вдохом, который пытается сдержать. — Я рад, что ты по крайней мере пришел в себя, — Сокмин похлопывает его по спине, пытаясь развеять любые нигилистические мысли. — И что ты осознал это, пока не стало слишком поздно, — слова Сокмина отрезвляют его. — И теперь ты знаешь. Знаешь, что твои собственные проблемы могут вызвать эффект домино, — Сокмин покачивает Сынмина в своих объятиях, успокаивая его. — Сынмин, мы знакомы меньше недели, но я думаю, что в тебе есть всё необходимое, чтобы всё здесь уладить, — Сокмин использует только самые позитивные слова поддержки, замечая, как Сынмин перестает дрожать от страха. — У тебя в голове уже явно сложилась вся картина — все сценарии. Надуманные выводы. Твои члены стаи. Чанбин. И то, что ты на самом деле всё еще к ним чувствуешь. Теперь от тебя зависит, сможешь ли ты преодолеть эти барьеры, — Сокмин отстраняет его, видя то самое полное тоски и отчаяния лицо, которое Сынмин так часто демонстрировал с момента их судьбоносной встречи. Сынмин шмыгает носом, уголки его губ дергаются. — Н-но как? — Не думаю, что ты осознаешь, насколько сильно бьет по больному, когда член стаи заявляет, что больше не чувствует себя нужным, значимым или своим, — осторожно объясняет ему Сокмин. — Ты — ключ к решению всего этого. Для Чанбина. Для твоей стаи. Потому что ты продолжал убегать, так и не выслушав всё то, чего они хотели от тебя добиться, — по слогам растолковывает Сокмин. — И всё получится только в том случае, если ты по-настоящему примешь всё это, — Сокмин буквально вбивает эти слова ему в голову. — П-приму что? — глаза Сынмина кажутся растерянными от слов Сокмина, когда тот, наконец, вытаскивает наружу правду. — Ты всё еще думаешь о них, — Сокмин озвучивает очевидное. — Они всё еще тебе небезразличны, потому что это всё, к чему ты привык. За все эти годы твоей жизни, даже если ты чувствовал, что обязан лишь вечно обеспечивать и отдавать, ты действительно должен это осознать, — Сокмин одаривает его сочувствующей улыбкой. — Ты всё еще чувствуешь себя нужным стае. Ты всё еще хочешь быть с ними. И ты действительно был там своим. У тебя был дом, Сынмин, — четко произносит он. И Сынмин почувствовал всё это в одно мгновение. Он больше не может жить в отрицании. Он действительно по ним скучает. По всем тем глупым моментам, что они пережили вместе, по всем трогательным минутам, трудностям и самым суровым испытаниям. Сынмин искренне скучает по всему этому. Скучает по своей стае. Скучает по их дурацким улыбкам, по их прилипчивости, по постоянным окликам и по тому, что у каждого из них есть для него свое прозвище. Сынмин лихорадочно перебирает в уме варианты решения. У него есть всё под рукой, чтобы исправить эту глупую ситуацию с его собственными проблемами, которые могут трагически разрушить связь внутри стаи. Сынмин боится, что когда станет слишком поздно, они все ополчатся друг против друга. Он не хочет этого. Годы укрепления связей, дружбы, то суровое и жестокое начало, через которое всем им пришлось пройти. Он не хочет, чтобы всё это пошло прахом. Роль Сынмина всегда заключалась в поддержании мира. И то, что он ушел по собственной воле из-за того, что сам не смог сохранить мир внутри себя, было весьма иронично. Он не может позволить, чтобы их мнения сталкивались лбами, разбиваясь о радикальные предположения, и чтобы динамика власти привела к чему-то непоправимому. Сынмину нужно действовать быстро, и ему понадобится помощь. И у него наконец-то есть эта помощь. Сокмин и Мингю. Сынмин вытирает слезы, пока Сокмин ждет, когда его внутренний конфликт разрешится. — Думаю, я знаю, что хочу сделать. В качестве... первого шага к признанию своей ошибки, — решительно произносит Сынмин. Сочувствующая улыбка Сокмина становится искренней. Щенок наконец-то научился подавать голос за себя. И теперь это лишь вопрос времени, когда остальные наконец услышат его зов. — Запомни. Это не твоя ошибка. Это просто то, с чем давно нужно было разобраться, — Сокмин обнимает его еще раз, и Сынмин наконец-то может почувствовать, насколько успокаивающим на самом деле был естественный запах Сокмина. Он не был резким или слишком дурманящим — это был запах свежего белья и чистой одежды. И было даже забавно, что Сынмин вдруг подумал о новой гиперфиксации Чана на стирке как о чем-то приятном. Что даже сейчас, когда его так нежно опекает Сокмин, он не может перестать сравнивать всё со своей стаей. — Можно мне вас кое о чем попросить? В качестве самой последней мольбы, — Голос Сынмина немного изменился. — О чем угодно, мой щенок, — ласково отзывается Сокмин. — Вы с Мингю поможете мне? Помириться с моей стаей, — глаза Сынмина никогда еще не выглядели такими отчаянными и огромными, как сейчас. — Конечно. Мы готовы довести это дело до конца, — успокаивающе заверяет его Сокмин. — Чтобы наконец-то вернуть щенка на его законное место.***
Мингю возвращается через несколько минут с пакетами, полными восхитительных продуктов для завтрака. Сынмин пытается помочь донести часть из них, но Альфа настаивает на том, чтобы тот сидел, пока он всё приготовит. Сынмин наблюдает за ним: тот быстро перебирает содержимое пакетов, словно уже точно знает, что именно будет готовить. И даже в этот момент он сравнивает его с Минхо. В его голове всегда был готовый рецепт, стоило ему только полностью погрузиться в процесс. Они с Мингю совершенно противоположны по характеру, но их внутренние амбиции и ловкость поразительно схожи. Было ли это чертой доминантных Альф? Способность обеспечивать, заботиться о стае и всегда защищать её. Сынмин просто безучастно наблюдает, как Сокмин стоит рядом с Мингю на импровизированной кухне, которой был оборудован номер. Они выглядели так, словно принадлежали друг другу, и от этого чувства — когда находишь правильного человека в правильное время — у Сынмина всякий раз сводило живот. Сокмин говорит Мингю что-то, от чего тот тихо посмеивается, пока Альфа собирается помыть овощи и кастрюлю для риса. Омега же, в свою очередь, берет на себя обязанность следить за тем, чтобы в процессе готовки всё сразу убиралось и оставалось чистым. И Сынмин просто наблюдает за всем этим. И теперь он улыбается. Он уверенно улыбается их легким перепалкам. Тому, как их феромоны, даже если он не мог их уловить, сплетались друг с другом, смешиваясь во что-то божественное, теплое — в чувство дома. Дома. Да. Сынмин принимает это. Это не было его домом. Он не должен был здесь находиться, и он признает это. Это не его место. Это было не для него. Это было только для Сокмина и Мингю. И этот факт вселяет в него надежду. Потому что это место, безусловно, стало бы прекрасным домом для кого-то другого. Что, когда у Сокмина наконец появится шанс забеременеть, а Мингю будет готов открыть следующую главу их жизни, Сынмин почувствует легкую зависть, но в то же время и искреннюю радость за щенка, который появится в их жизни. Потому что этого щенка вырастят двое сильных, целеустремленных и поддерживающих родителей. В доме, который не может принадлежать ему. И он с этим согласен. Потому что его собственный дом всё ещё там, и, хочется верить, он с надеждой ждет его возвращения. — Мин? Ты улыбаешься? — Мингю оглядывается, пробуя суп, который он варил, и Сокмин оборачивается в тот же момент, только его голова резко вскидывается, словно у кусающейся черепахи, на этот комментарий. Сынмин спохватывается, но слишком поздно. Сокмин пересекает расстояние до кухонного островка. — Ну-ка, еще раз. Ты выглядишь гораздо лучше, когда улыбаешься, — Сокмин кладет руки ему на щеки, сминая мягкую кожу. Сынмин пытается выдавить из себя хоть слово, но Сокмин лепит из его лица всё, что вздумается, словно из глины. — Тебе, наверное, стоит отпустить его лицо, если ты хочешь это увидеть, милый, — посмеивается Мингю, уперев руки в бока. — Ой, — Сокмин отпускает его, — Прости. Сынмин массирует скулы. — Не хочешь поделиться, чему ты так улыбался? — мило интересуется Сокмин. — Да так, ничему особенному на самом деле, — выдыхает Сынмин. — Просто... вы двое и правда так хорошо смотритесь вместе, — с легкой завистью произносит Сынмин. Сокмин и Мингю умиленно воркуют в ответ. — Ты слышал это, Гю? — Ага. Не волнуйся, Мин, однажды ты найдешь того, кто сможет за тобой угнаться, — Мингю гогочет над собственной шуткой, а Сокмин уже оборачивается, услышав его игривый подбор слов. — Эй! Что ты там сказал?! — игриво возмущается Сокмин, уже бросаясь к нему. Мингю реагирует мгновенно, убегая вокруг островка, а Сынмин наблюдает за тем, как они пытаются поймать друг друга, переполненные энергией в такую рань. И даже в этот момент. Даже глядя на агрессивное выражение лица Сокмина и на Мингю, который постоянно показывает ему язык, чтобы подразнить. Это всё равно напоминает ему о его стае. На их месте мог бы быть любой из его ребят. Кто угодно. Он скучает по ним. И, наконец, признать это становится немного больно. Сынмин набирается смелости проверить свой телефон. Эта единственная спасательная ниточка, которую он всё это время ждал — любой знак того, что они его ищут. Он видит несколько пропущенных вызовов. Чан-хён (15) пропущенных вызовов Голосовые сообщения (8) Сынмин удивлен. Точнее будет сказать, ошеломлен. Почему он не заметил? Потому что его телефон всё это время стоял на беззвучном? Был ли он настолько поглощен самобичеванием, что даже не удосужился проверить собственный телефон? Палец Сынмина легко касается его имени; каким-то образом, даже через экран, он почувствовал острую тоску, когда наконец увидел эти пропущенные звонки. Он сидит, погруженный в свои мысли. Тишина снова начала поглощать его. К счастью, Сокмин замечает это, отказываясь от затеи ущипнуть Мингю за уши с силой родовых схваток. — Минни, щеночек? — он оказывается рядом с ним, выискивая взглядом то, что могло так выбить Сынмина из колеи. — На что ты смотришь? — спрашивает Сокмин, пытаясь поймать взгляд Сынмина. — Чан-хён звонил мне, — с тоской произносит он. — А я и не заметил. — Чан? Вожак твоей стаи, верно? — Мингю выключает плиту, чтобы никакие кулинарные катастрофы не помешали их разговору. — Он звонил? — Сокмин жестом просит показать экран. — Да. Много раз, — Сынмин всё еще смотрит на телефон, выбитый из колеи этой ситуацией. Сокмин и Мингю переглядываются, осознавая ту самую очевидную реальность: Сынмина действительно искали. А сам Сынмин оставался в полном неведении. Он даже не обращал на это внимания до самого следующего утра. — Теперь я чувствую еще большие угрызения совести, — вздыхает Сынмин, ощущая, как к горлу подступает всё тот же знакомый надломленный всхлип. — Эй, эй, — Мингю уже рядом с ним, — Что мы говорили о том, чтобы изводить себя мыслями, будто во всем виноват только ты? — Мингю смотрит на него с сочувствием. — С этого момента тебе нужно смотреть на светлую сторону вещей, — Мингю пытается ободряюще улыбнуться, обнажая свои неровные клыки. — Он вспомнил, — говорит Мингю. — Даже если ты этого не заметил. Он поборол свои собственные барьеры. — Даже если он опоздал. Потому что это то, что он должен был сделать в первую очередь, — Мингю выступает в защиту его стайного Альфы. — Потому что Альфы — идиоты и всегда пекутся только о себе. Но ему, вероятно, нужно было рационально обдумать ситуацию и всех остальных, — продолжает рассуждать Мингю. — Точно так же, как ты всегда без колебаний всё делал для других, — присоединяется Сокмин. — Ты делал это из заботы обо всех. Потому что так подсказывали тебе твои инстинкты. И я не говорю, что согласен с тем, как должен был поступить твой стайный Альфа. Сынмин наблюдает за тем, как они оба находят оправдание действиям Чана. Он понимает, что, по крайней мере, Чан тоже пытался. Он пытался, даже когда было уже поздно. Он всегда старался, когда дело касалось благополучия стаи. И Сынмин ни разу в этом не сомневался. — Альфы и правда идиоты, — в итоге соглашается Сынмин. — Ага, мы такие, — лукаво сверкает глазами Мингю. — Вот почему кому-то всегда нужно держать их на поводке и следить за их поведением! — Сокмин начинает тянуть Мингю за шею, заставляя того комично охать, и Сынмин смеется над их выходками. О, это и правда так на них похоже. Совершенно как они. — Е-еда должна быть готова, — выдавливает Мингю, когда Сокмин наконец высвобождает его из захвата. — Отлично. Тогда давайте поедим, а потом обсудим, чем мы можем помочь тебе сегодня, — Сокмин серьезно хлопает в ладоши, и Сынмин с готовностью кивает. Сынмин помогает накрыть на стол, пока Сокмин расставляет тарелки с едой, и комната наконец-то наполняется запахом настоящего семейного дома. Такого, где все в сборе, смеются вместе, говорят друг другу «доброе утро», и всё же чего-то по-прежнему не хватает... Какого-то другого важного запаха... Сынмин знает, что это. То, что он привык готовить каждое утро. Наслаждаясь теплом Мингю и Сокмина, он чувствует, что нет нужды готовить то, что может еще сильнее обжечь его изнутри. Ему и здесь достаточно тепло. Так что он не утруждает себя этим. Он мог бы приготовить это для них когда-нибудь. Но он к этому еще не готов. Не готов пока двигаться дальше. Сынмин задается вопросом, пьют ли они прямо сейчас кофе.***
Повисла тяжелая пауза. Вынести это было тяжело. Пока все стояли неподвижно, мимо них промелькнула тень. Стая лишь провожала взглядом бегущего мимо Феликса — его ноги еще никогда не несли его так быстро, даже во время ночных пробежек под луной. Он не знает почему, но его внутренний волк буквально кричал на него. Беги. Догони его. Не дай ему уйти. Он не сможет жить там один. Он не выживет. У него никого нет. Сынмин уже ушел, и теперь неизвестно, смогут ли они вообще вернуть Чанбина. Это... был их последний шанс. Удержать его, вцепиться в него. Чтобы наконец-то осознать всё, что происходило. Что Феликс наконец понял, что всё это время чувствовали Сынмин и Чанбин. Что... что они боролись со всем в одиночку, в надежде получить признание и стать теми, за кого люди готовы сражаться. Что Сынмин и Чанбин боролись за собственное принятие. За то, что они действительно были здесь своими. — Чанбин!!! — низкий крик Феликса эхом разнесся в ночи, и сама природа вокруг словно отозвалась на его гортанный вопль. — Чанбин! — Феликс видит его силуэт вдалеке, и крики, полные ужаса и агонии, разрывают его горло. Его разум еще никогда не был таким ясным; феромоны его Альф давно развеялись по ветру. Ничто больше не могло встать на пути его отчаяния. Он видит, как тот наконец замечает его, и его медленные, тяжелые, жалкие шаги замирают. Чанбин поворачивается, его лицо тусклое, разбитое. Лицо человека, который сдался. Феликс переводит дыхание, держась на расстоянии, но его лицо становится мрачным, когда он снова видит этот взгляд. Чанбин смотрит на Омегу. Он ждет. На этот раз ждет именно он. А не они. Феликс делает глубокий вдох. Его внутренний Омега никогда не отступал перед осознанием той необратимости, с которой оба Беты разорвали с ними свою стайную связь. Связь, которую они укрепляли годами, их дружбу и ту уязвимость, с которой они вместе справлялись со всеми трудностями. Феликс не хотел совершать ошибку, думая, что это была их вина. Будто Чанбин никогда по-настоящему не заслуживал всего их внимания. Будто всё это было лишь сном. — Ты выслушаешь меня? Чанбин-а, — голос Феликса звучит так, словно ему уже нечего терять. Как будто он не должен заставлять Чанбина слушать его мольбы. Что он просит Чанбина дать ему право просить, а не просто слушать. — Не как представители своих полов, — коротко замечает Феликс. — Не как Бета. И не как Омега, — продолжает он. — Просто... как мы, — он сглатывает, его глаза пытаются сдержать бурю нахлынувших эмоций. Он видит, как тот кивает, хотя это движение кажется таким слабым. Феликс делает глубокий вдох. — Я совершил ошибку, — начал Феликс с признания. — Я... говорю только за себя. Не за остальных. Ни за кого другого. Только за себя, — он обнажает свою душу. — Продолжай, — голос Чанбина звучит безучастно, но Феликс не позволяет этому сбить себя с толку. Он закрывает глаза и снова открывает их, полный решимости. — Мне жаль, что... ты не чувствовал себя принятым. Что вы с Сынмином чувствовали себя чужими. — Мне жаль, что мы пользовались вашим эмоциональным благополучием, потому что все мы думали и отмахивались от этого, считая, что вы всегда способны вынести всё что угодно. Когда становилось слишком тяжело или когда остальные опирались на вас. С моей стороны было эгоистично предполагать, что вам самим не нужна эмоциональная губка, — на тяжелом выдохе произносит Феликс. — Мне жаль, что вам пришлось нести всё на себе, что вы не чувствовали пространства, где могли бы поделиться собственными чувствами и мыслями вслух, потому что боялись, что это лишь добавит бремени, а не снимет его. Что вы должны были придерживаться идеологии, согласно которой вы — лишь поддерживающий стабилизатор в стае. А вы не такие. Стая так не работает. Это не дает всем чувствовать себя частью целого... Феликс делает паузу, осмысливая собственные слова. — Это значит... быть психотерапевтом. — А вы не должны тянуть на себе такую нагрузку за всех нас, постоянно выслушивая наши проблемы. Это всё равно что относиться к вам как к эмоциональному мосту, по которому мы можем переправиться, — у Феликса в горле уже стоит ком; это чувство, когда он наконец осознал их эмоциональный груз, заставило лицо Чанбина дрогнуть в ответной реакции. — Мосту, по которому топчутся. Я-я не хотел этого делать. Я-я не специально... — Феликс всхлипывает, и его лицо, искаженное от некрасивого плача, как всегда, не могло не тронуть Чанбина. — В-вы связали всех нас. В-вы построили этот мост. Вы не сам мост. — Вы скрепили его. Чтобы мы шли по нему вместе. И-и... Феликс со стыдом опускает взгляд, его лицо морщится от досады на самого себя. — Он рухнул. Его слезы падают на землю. — Потому что только вы двое могли удержать его целым. — И теперь все разваливаются на части. Феликс горько рыдает, не желая сдвинуться ни на дюйм, замерев на месте. Он надеется, что Чанбин скажет хоть что-нибудь, проронит хоть крупицу слов или выльет ему в лицо слова отвращения. По крайней мере, он смог бы принять тот факт, что успел достучаться до него перед его уходом. Прежде чем всё здесь станет необратимым. Прежде чем Чанбин уйдет. Прежде чем Сынмин сможет уйти окончательно. Перед лицом того, что Сынмина и Чанбина больше не будет рядом. Что их не будет на групповых фотографиях. Не будет в следующем камбэке. В их следующем мировом турне. Что они больше не будут упоминаться в названии группы. В финальных титрах при написании песен. Не будут ря… — До тебя наконец дошло? — голос Чанбина разрушает его кошмар. Феликс поднимает взгляд. Поведение Чанбина каким-то образом изменилось в мгновение ока. — Это наконец-то обрело смысл? — повторяет Чанбин. Феликс выглядит напуганным. Он не знает, что сказать. Он знает, что хочет ответить, но Чанбин — непредсказуемая сила. Он лишь однажды в жизни сталкивался с таким зловещим Чанбином, и это была одна из тех темных сторон, которую он никогда не хотел бы снова вытаскивать наружу. — До тебя дошло? То, что вы сделали со мной? С Сынмином? — Чанбин склоняет голову. — Да, — коротко отвечает Феликс, отводя взгляд в сторону, словно пытаясь скрыть свое лицо от того, каким отвратительным он сейчас, по мнению Чанбина, выглядит. — Неужели было так сложно распознать, о чем я думаю? — Чанбин делает шаг вперед. — Неужели так сложно спросить о чем-то настолько простом? — он делает еще один шаг. Феликс вздрагивает от каждого его шага. Он ждет, глядя куда угодно, только не прямо перед собой. — Чтобы... чтобы просто задать простой вопрос: «Как ты?», «Ты в порядке?» — Чанбин приближается. — И действовать самостоятельно, чтобы... проявить инициативу, — Чанбин останавливается перед Феликсом. Чанбин рукой поднимает голову Феликса, заставляя его посмотреть ему прямо в глаза. — Больно. Не так ли? Чанбин видит, как дрожит взгляд Омеги. — Столкнуться с этим осознанием. Что вы можете это потерять, — с нажимом произносит Чанбин. — Можно потерять желание жить по щелчку пальцев, — он щелкает пальцами. — Вот что нам пришлось вынести — мне и Сынмину, потому что мы почувствовали себя больше не нужными. Что во время этого отпуска мы осознали: наши роли уже высечены в камне, — Чанбин отпускает Феликса, пока Омега пытается успокоить нервы. — Что метка должна была означать принадлежность. Защиту. И посмотри, к чему всё это привело... — Чанбин отстраняется, давая Феликсу возможность вставить слово. — М-мы... — Феликс пытается подобрать контраргумент, но у него ничего не выходит. — Это потому, что мы не улавливаем запахи? Из-за отсутствия понимания, как взаимодействовать с кем-то, кто совершенно не в курсе ситуации? Эта метка с самого начала ни хрена не значила. Это была метка, которая проявлялась только снаружи, — Чанбин снова берет слово. — Снаружи... а внутри? Все использовали нашу эмоциональную работу в своих целях, — слова Чанбина еще никогда не звучали так пугающе. — Ты боишься того, что можешь потерять нас? — зловеще спросил он. — Или потерять того, кому можно поплакаться? — Чанбин обнажает жестокую реальность своих слов. Феликс отступает назад, осознавая наивность собственных проступков. Что он вообще пытался теперь доказать Чанбину? Неужели он и правда надеялся на слишком многое? На то, что в одиночку... Неужели он думал, что сможет вернуть его совсем один? Точно так же, как верил, что Чанбин сможет вернуть Сынмина? Что Феликс вообще пытался доказать, бросившись за ним в погоню? В чем был смысл всего этого? Похоже, Чанбин уже смирился с мыслью об уходе — с мыслью стать тем, кого они просто когда-то знали. И эта мысль распространяется и на Сынмина. Мысль о том, что Ким Сынмин станет незнакомцем. Мысль о том, что Ким Сынмин потеряет желание жить и сдастся. Вразрез с его трудолюбивой натурой и постоянным стремлением всех воодушевлять. Его лучший друг. Его сосед по комнате. Феликс всегда выбирал Сынмина. Всегда. Он никогда не хотел этого признавать, но пройдя через всё это, через общие воспоминания о том, как они стали соседями. Через все их взлеты и падения, Феликс уже давно присвоил Сынмина в своем сердце и разуме. Не потому, что он был безопасным выбором. Не потому, что Сынмин ни о чем не догадывался. А потому, что Феликсу нравилась эта наивная мысль о том, что Сынмин никогда не уйдет. Что Сынмин останется. Навсегда. И ничто никогда не заставит Сынмина уйти. О, какие жалкие мысли. В одно мгновение всё изменилось. Феликс чувствует, как меняется запах в воздухе. К нему приближаются сразу несколько знакомых запахов — его стая. Они все бегут, движимые всё тем же отчаянием, отразившимся на их лицах и в каждом шаге. Феликс оборачивается и видит их всех — с выражением глубокой муки на лицах, словно они тоже полны сожалений. Словно они пытались найти его. Своего одинокого Омегу посреди ночи. Феликс чувствует всё это, а Чанбин просто наблюдает. Он усмехается. Ну конечно. Это типичная реакция стаи — броситься в погоню за своим Омегой. Они хотят убедиться, что их драгоценный Омега в целости и сохранности, и что Чанбин не сделает ничего радикального. Конечно же, они примчались за своим Омегой. Еще бы. — Чанбин-хён! — громко и ясно кричит Инни. — Эй! Со Чанбин! — яростный крик Хёнджина, смешанный с тоской. — Чанбин! — лицо Джисона полно беспокойства, неутолимая боль и острая нужда переполняют его при виде Беты. — Чанбин-а! — голос Минхо выделялся больше всего, но он сдерживает себя, чтобы не броситься вперед. Он сохраняет самообладание, оставаясь поодаль и наблюдая за ними. Чан — единственный, кто его не окликает, но его присутствие никогда не остается незамеченным. Он стоит впереди остальных, за спиной Феликса, ровно на таком расстоянии, чтобы убедиться, что не давит своими феромонами. Лицо Чана не выражает никаких эмоций, но его глаза неотрывно следят за ним. Словно он пытается передать безмолвное сообщение, как истинный Альфа, который напряженно наблюдает со стороны, контролируя себя, но всё же нервничая из-за того, что может сделать Чанбин. Чанбин смотрит в изумлении. Все их голоса звучали ясно и громко. Все они твердо стояли на ногах, пока лунный свет озарял их фигуры. Наконец-то на их лицах можно было разглядеть истинное отчаяние. Они... пришли не за Феликсом. Своим Омегой. Они пришли не за кем-то другим. Они пришли за ним. Они... все пришли за ним. Чанбин теряет самообладание. Он видит, как все они стоят, словно в каком-то немом противостоянии. Как будто они всегда следовали бы за ним, куда бы он ни пошел, потому что так и должно было быть, именно так и должна двигаться стая. Когда один уходит, остальные должны следовать за ним. Они держатся вместе, чтобы обеспечить безопасность и защиту каждого. Такова стая в дикой природе. Так они заботятся друг о друге. Такой всегда была их динамика. Будь то внутренние конфликты или личные проблемы — всё всегда разрешалось. И вот, наконец, Чанбин видит, что его принимают. Как будто кто-то снова подобрал того, кто сбился с пути. Снова. Они выбирали его снова, и снова, и снова. Чанбин снова почувствовал себя избранным. Это чувство не могло даже вместить в себя все те годы, что они строили с самого начала. От участия в том трагичном шоу на выживание до бесконечных дедлайнов и ситуаций на волоске от провала, от избегания скандалов и до ухода нескольких участников в личные перерывы — ничто из этого не могло сравниться с этим моментом. Однако Чанбин ловит себя на том, что дает слабину. Он пытается выстроить защиту. — К чему всё это? Это... просто показуха,— Чанбин делает шаг назад, немного растерявшись. — Вы, ребята, пришли сюда только ради Феликса. Не смейте выкрикивать мое имя так... Чанбин замолкает. — ...Как будто. Вы скучали по мне. Чан подходит и встает рядом с Феликсом. — Я больше не собираюсь стоять сложа руки, — Чан расправляет плечи, словно давая клятву самой луне. — Я-я... не могу называть себя лидером, если просто продолжу пускать всё на самотек ради собственной выгоды, — он немного запинается, но внутренний конфликт заставляет его мыслить ясно. — Вы, ребята, были так важны для стаи. Вы сплотили нас, — от всего сердца признается Чан. — И это была моя гребаная вина. То, что... я думал, будто достаточно забочусь о стае. Я думал, что это правильное решение. Я говорил себе: «Им нужно пространство, вам, ребята, нужно время для себя». И я так сильно ошибался, — Чан смотрит прямо в глаза Чанбину. — Поступки всегда значили больше, чем слова. И мне следовало действовать раньше, — умоляет он. — Но ты опоздал... всегда слишком поздно, — заканчивает его монолог Чанбин. — Я знаю, я знаю, — признает Чан. — И я надеюсь, что сейчас еще не слишком поздно. Что я должен был побежать вместе с Феликсом, — Чан вкладывает в эти слова огромный смысл. — Что вся стая должна была пойти со мной, вместо того чтобы я выяснял отношения с тобой один на один, — он сомневался, в то время как запахи всех присутствующих начали раскрываться, и эта смесь вызывала шквал эмоций в мыслях каждого члена стаи. Все они пытались подать сигнал Чанбину, даже несмотря на то, что бета мог уловить лишь самую крошечную их часть. Но он может это почувствовать. Заметить по их лицам. Их отчаяние было слишком очевидным. И Чанбин наконец-то смог прочесть, о чем они все думают. — Пожалуйста... не дай мне опоздать окончательно, — Чан пытается не хмуриться, но дает слабину. — Не уходи. Чанбин-а, — голос Джисона разрушает его самообладание — голос одинокого Омеги, который сделал их культовым трио в современной индустрии. Трио Альфа, Бета, Омега. 3Racha. Их троих. Его сердце разрывается, когда он наконец слышит это от Джисона. Но Чанбин знает, что не может так легко отпустить эту проблему. Хотя в мыслях его мучает то, как легко он снова принимает их объятия, и то, что они исправляют свои ошибки. Но не благодаря его собственным действиям, а потому, что они вечно всё замечали слишком поздно. Всегда поздно, когда дело доходило до того, что действительно важно. И это, по крайней мере, немного смягчало тот негатив, который он таил в себе за свой срыв. За то, что повел себя именно так. Потому что это нужно было услышать, это нужно было выплеснуть наружу. И потому что они должны начать активно смотреть вглубь, а не только на поверхность. Им еще многое предстоит исправить, поэтому он приводит свои мысли в порядок. — Я не чувствую искренности. Но это не значит, что я глухой, — Чанбин роняет эти слова, и порыв ветра делает их звучание почти драматичным. — Я... Я знаю, что мне на самом деле больше некуда идти. Что, как я думал, Сынмин остался бы. Что он стоял бы рядом со мной, и мы бы разбирались в себе, — он пускается в долгие рассуждения, отводя взгляд в сторону, с виноватым видом из-за того, что Сынмина сейчас нет рядом с ним. — Выясняя, куда двигаться дальше. Это пугало меня. Это пугало его, потому что такова была наша реальность. Это чувство полного одиночества, когда мы ждали, что кто-то, хоть кто-нибудь, бросится за нами вслед, — Чанбин делает один шаг им навстречу. — Вы когда-нибудь испытывали это, ребята? Чувство, что... кто-то должен был пойти за вами? Вы ждали хоть кого-нибудь... но так никто и не пришел, — Чанбин смотрит на каждого из них, и чувство разочарования вновь захлестывает его. Все участники переглядываются, понимая, что у них никогда не было такой проблемы, потому что им было на что опереться. Что-то, что показывало, как легко можно прочесть, у кого с кем проблемы. У всех них были свои собственные сигналы, призывающие на помощь или требующие заботы. И всего одного короткого сеанса успокаивающих феромонов было достаточно, чтобы казалось, будто всё плохое исчезло из этого мира. Что все их проблемы заметались под ковер, пока им самим не приходилось с ними сталкиваться. Пока Чанбин и Сынмин молча убирали их грязь и пыль, ничего не говоря, потому что не имели права вмешиваться и спрашивать. У них не было права заметать собственные проблемы под ковер, потому что они всегда убирали за собой. Приводили в порядок всё, что оставляла после себя стая. И когда эти проблемы продолжали накапливаться... их больше негде было прятать. И всем пришлось бы разбираться с этим только тогда, когда всё зашло бы слишком далеко. Что Сынмин и Чанбин больше не могли выносить эту уборку за всеми остальными. И ведь не было никого, кто убрал бы за ними самими. Они просто... перестали заботиться о других. И стали думать только о себе. Наконец-то увидели, как много им приходилось разгребать без чьей-либо инициативы. Что когда проблема наконец выплыла наружу, все уже опоздали. Сынмин и Чанбин забрали все свои проблемы с собой, выбросив себя вместе с ними. — Мы никогда... не хотели этого, — притихший голос Чонина становится совсем тонким. — Нет. Хватит притворяться и всё отрицать. Признайте то, что уже произошло, — резко отвечает Чанбин на наивность Чонина в этой ситуации, пока Альфа поджимает губы. — Начните признавать то, что уже случилось. Только так... вы, ребята, сможете двигаться дальше. Потому что с меня хватит быть тем, кто постоянно подстраивается под вас, — Чанбин приводит мысли в порядок. — Как каждый из нас... — начинает Минхо, пытаясь подобрать слова, застрявшие на языке. — Исправлять больше нечего... так что, наверное, придется приспосабливаться? — продолжает Минхо. Чан кивает в ответ на его слова, поворачиваясь спиной к своей стае. — Верно. Думаю, нам стоит обсудить, что будет дальше. Когда ты вернешься... — А кто сказал, что я вернусь по доброй воле? — Чанбин прерывает ход мыслей Чана, и все резко поворачивают головы на его слова. Слова замирают на губах Чана, когда он смотрит на Чанбина. — Ч-что? — запинается Джисон, его губы дрожат от перемены в поведении Чанбина. — Вот вы опять за свое. Так легко предполагаете, что я сдамся, — Чанбин скрещивает руки на груди, пока паника на лицах каждого из них нарастает с каждой секундой. — Вам всем приходится гадать. И это раздражает больше всего, — Чанбин склоняет голову набок. — Мне тоже приходится гадать рядом с вами, потому что я ничего не чую, но я, по крайней мере, не скрываю этого и спрашиваю напрямую, — закончил он свою мысль. — Вам всем пора перестать ходить вокруг нас на цыпочках. Мы с Сынмином ни разу не отступали потому, что не справлялись. А только потому, что вы все заранее этого ждали, — Чанбин в сердцах топает ногой. — Потому что вы все уже вбили себе в головы, что мы с Сынмином просто... будем рядом. И это ожидание, блять, просто невыносимо, — выругался он. Чан пытается сохранить концентрацию. — Т-так, ты не... — Вы правда думаете, что я так легко вернусь? После всего того дерьма, через которое вы заставили меня пройти? — вспыльчивость и гнев Чанбина вырываются наружу. — Н-нет, мы не... — Феликс беспомощно продолжал цепляться за свои ожидания, думая, что они каким-то образом смогли пробиться сквозь жесткую броню Чанбина. — Я думаю... — подает голос Джисон, и все одновременно смотрят на него. — То, чего хочет Чанбин... это чтобы его просто об этом попросили. Напрямую, — Джисон направляется к Чанбину, своему горячо любимому хёну, к которому он так привязался за годы пота, слез и преданности их общему делу — созданию музыки. — Никаких больше игр и перекручивания слов. Общаться нормально, — Джисон не решается подойти ближе, но Чанбин стоит неподвижно, придерживаясь своих слов о том, что больше не будет тем, кто бегает вокруг них. — Он прямо здесь, ребята. Ему... некуда идти. Всё, о чем он просит, — это слова подтверждения, — Джисон слегка улыбается, и Чанбин кивает вместе с ним, наконец-то понимая глубокую ценность его слов. — Для него это тоже подтверждение. Когда его просят вернуться, — Джисон медленно поднимает руки, кладя одну из них Чанбину на плечо. — Подтверждение того, что он действительно был своим. Что мы всегда хотели, чтобы он был с нами, — Джисон видит, как на лице Чанбина появляется вымученная, измученная улыбка, но он наконец-то позволяет ей проявиться, давая понять, что всем можно перестать гадать. Перестать проецировать свои собственные мысли, как это делали беты по отношению к ним. Чанбин берет его за руку, и к нему возвращается её тепло и нечто до боли знакомое. Джисон принимает это как знак того, что его решимость наконец-то сломлена. Внутренний волк Омеги смог прочувствовать борьбу Чанбина и наслаждался мыслью о том, что его снова принимают. — Я... я правильно всё понял? — Джисон всё еще немного осторожничает. — Понял что? — Чанбин напускает на себя беспечный, наивный вид. — Никто еще так и не задал вопрос, — дразнит Чанбин. Все устремляются к Джисону, и ожидание наполняется расцветающей жаждой принятия. На этот раз именно Чанбин решал, принимать ли их, а не стая. А не наоборот, как Чанбин так долго надеялся. Из-за этого сцена казалась куда более значимой, чем он когда-либо смел надеяться. Что после борьбы с мыслями о желании быть принятым не просто как эмоциональная губка. Не просто как чья-то жилетка, в которую любой может поплакаться в любой момент. Все смотрят с ожиданием, но ни у кого не хватает смелости задать тот самый вопрос, который вертится у всех на языке. Но именно так Чанбин всегда о них и думал. Слова, сказанные им Сынмину, стали его собственной клятвой. Стая ни разу не думала о Бетах в таком ключе. Они просто слишком боялись в чем-либо признаться, поэтому все относились к ним с такой же осторожностью, с какой они сами играли свои роли. Они продолжали ходить вокруг да около, перекручивая слова, чтобы удовлетворить собственную потребность в одобрении. И вот к чему всё это привело. — Ты вернешься в нашу стаю, Чанбин? — Чан, как ответственный Альфа стаи, наконец задает этот долгожданный вопрос. — Примешь ли ты нас? Как своих соплеменников. — Чан запинается. — Снова. Чанбин поворачивается к Чану, высоко подняв голову к луне. Луне, которая не влияла на его самочувствие, но знала, как другие живут и функционируют в соответствии с её циклами. Светящаяся луна рассеивает тени, её силуэт убывает и превращается в полумесяц, переходя в фазу роста. Чанбин знает об этом явлении лишь благодаря гиперфиксации Сынмина, когда тот хотел узнать больше о том, каково это — быть Омегой или Альфой, и как всё вокруг может определять их настроение до конца жизни. Новолуние. Символ начала с чистого листа. Очищение от всего, что произошло. Истинная причина того, почему все они вели себя так здравомысляще и казались такими эмоционально стабильными. То, что ни один из них, казалось, не был подвержен гону. То, насколько хорошо они осознавали свои слова и поступки. Этой ночью всё, казалось, складывалось в пользу Чанбина. Он усмехается. — И да, и нет, — откровенно отвечает Чанбин. Все резко поворачивают головы, озадаченные таким сложным ответом. — Да — тому, чтобы вернуться. Тому, чтобы быть с вами, ребята. Разделять с вами моменты, но на этот раз — по-другому. Чувствовать себя частью целого. Знать, что я здесь свой, — выговаривает всё это Чанбин, и настроение всех присутствующих заметно улучшается от его непрерывной болтовни. — И нет — тому, чтобы быть частью стаи, — твердо подытоживает он. В этот момент Чан выглядит шокированным его словами. — Нет? Так... что ты имеешь в... — начинает он, но Чанбин заставляет его замолчать. — Я буду рядом. Физически. Постоянно. Но я больше не хочу носить метку, — на его губах играет горько-сладкая улыбка. Чан опешил, как и все остальные, но они с готовностью ждут его объяснений, и будут ждать столько, сколько потребуется. — Я знаю, что он должен символизировать мою принадлежность к чему-то большему. То, что я вместе со всеми вами. Но я думаю, что больше не хочу, чтобы эта метка сковывала меня, — выплескивает Чанбин, позволяя себе высказать всё, что у него на душе. — Я хочу, чтобы всё было очевидно. Никаких хождений вокруг да около. Никакой необходимости в том, чтобы именно я был тем, кто всегда идет навстречу. Метка... она лишь делает меня еще более восприимчивым к этому чувству комфорта и безопасности, но я хочу видеть реальные доказательства этого. А не просто полагаться на ощущения, — Чанбин смотрит на каждого из них со смесью восхищения и тревоги. — Надеюсь, ты не примешь это на свой счет как стайный Альфа, Чан, — Чанбин смотрит на него с успокаивающей уверенностью. — Это... можешь воспринимать это как мой личный путь к исцелению. И когда я снова буду к этому готов... — он замолкает, видя, с какой жадностью Чан ловит каждое его слово. — Я скажу тебе, — крошечная улыбка Чанбина еще никогда не скрывала так много невысказанных слов, но они всё поняли. Они не хотят больше на него давить. Одной лишь его готовности и его согласия было уже достаточно в их глазах. Чанбин с ними не до конца. Он просто с ними. Рядом с ребятами. Не как член стаи, но он возвращается к ним. Может быть, в качестве кого-то вроде беты. А может, просто как Со Чанбин. Это не имеет значения. Сейчас важно лишь то, что новолуние направляет их на правильный путь. На правильный путь, чтобы относиться к Чанбину так, будто он по праву на своем месте. Будто он всегда там и был. Больше никаких проблем, сокрытых во мраке новолуния.***
Мингю собирает всю грязную посуду, а Сокмин отказывается от помощи Сынмина, говоря, что он их гость и что ему стоит взять немного времени, чтобы собраться с мыслями. Переосмыслить планы на остаток дня. Сынмин сопротивляется, но Сокмин требователен, словно ворчливая мамочка. Так что он садится. Он погряз в путаных мыслях, обдумывая, как назначить время и место. Фоновый шум от Сокмина и Мингю не особо помогает сосредоточиться, но он старается. Он думает, что всё могло бы решиться одним простым телефонным звонком, зная, что именно он с самого начала стал причиной обострения ситуации, и понимая, что все, вероятно, с нетерпением ждут его появления. Однако Сынмин не верит, что это будет эффективным способом. Чтобы по-настоящему встретиться со всем этим лицом к лицу, он должен преодолеть свое самое большое испытание. Конфронтацию. Сынмин должен постоять за себя, чтобы по-настоящему и четко дать понять, чего он хотел и в чем нуждался. И фокус внимания должен переключиться не только на него, но и на Чанбина. Точно. Чанбин. Сынмину, наверное, стоит ему позвонить. Извиниться. Но ведь это именно то, что он делает постоянно. Извиняется. Он определенно был неправ в том, как поступил в этой ситуации, так безрассудно переложив всё на Чанбина. Чанбина, о местонахождении которого он не имеет ни малейшего понятия, потому что Сынмин боится: он уже смирился с мыслью, что тот презирает его за этот эгоистичный срыв. За то, что он мог бы просто не уходить, а не искать утешения в объятиях Сокмина и всегда гостеприимной обители Мингю. Ведь Чанбин тоже пришел к нему за утешением, из-за собственных мыслей, которые отражали его слова, и Сынмину следовало держаться до конца. В ту ночь они с Чанбином действительно были вдвоем против всего мира, а он так легко его оставил, точно так же, как стая поступила с ним тем же утром. Это чувство, когда откладываешь переживания на потом, пока не становится слишком поздно. А Сынмин не хочет опаздывать. Он больше не хочет опаздывать. Сынмин смахивает журнал вызовов; голосовые сообщения — вот что интересует его больше всего. Он нажимает на иконку, и на экране появляется панель вместе с голосовым помощником, спрашивающим, что он хочет сделать с голосовым почтовым ящиком. Сынмин включает первое. Слышится тяжелое дыхание. Чан стонет, явно измученный этой ситуацией. — Сынминни... — слабо выдавливает он. — Вернись к Альфе. Первое сообщение заканчивается вот так. Сынмин переходит к следующему. — Минни, щеночек. Альфа просит прощения, — он мог расслышать сдавленный рык, вырывающийся из горла Чана. — Вернись к нам. Оно заканчивается — следующее. Чан шуршит чем-то, борясь с желанием вернуться в комнату и взять свое с Феликсом и Хёнджином. — Минни. Пожалуйста, ответь, — бормочет он, словно Сынмин вот-вот снимет трубку. Сынмин нажимает на следующее. На фоне слышен шум, который он не может разобрать; вероятно, это кто-то другой. После нескольких секунд бормотания голос Чана наконец звучит кристально чисто: — ...Возвращайся к своему Омеге, Минхо. Сердце Сынмина замирает на несколько секунд, но ему нужно дослушать. Приглушенный голос Минхо, наполненный той же сдержанностью и отчаянием, эхом отдается на заднем плане, тихо, но Сынмин отчетливо его улавливает. — Он... Я не могу перестать думать о Сынмо. Чан рычит, приказывая Минхо сначала утолить инстинкты с Джисоном, прежде чем совершать что-то необдуманное. — Чан-а, пожалуйста. М-мы можем пойти поискать его, — умоляет Минхо, и от этого у Сынмина кружится голова от несбыточных фантазий. — Это моя вина. Я верну его, — рычит он, почти забыв о том, что его разговор записывается, настолько затуманен его разум. — Хватит брать всё на себя! Мы все виноваты! — бросает ему вызов Минхо, и голос доминантного Альфы громко и ясно разносится по комнате. После этого связь обрывается, и Сынмин с ужасом думает о том, что может быть в следующем сообщении. Он колеблется. Но сдается. Следующее голосовое сообщение. Дыхание Чана становится еще более рваным, словно он судорожно цепляется за воздух. — Минни. Пожалуйста, вернись... — отчаяние в его голосе звучало так жалко, что было больно слушать. Сынмин был настолько заворожен сообщением, что не заметил, как Сокмин и Мингю издалека наблюдают за ним, изучая то, как его лицо искажается от противоречивых сигналов. — Чан-а... — слышит он еще один голос, сладкий, низкий, тягучий, как сироп. Сынмин не может спутать этот глубокий тембр ни с чем. Всё остальное отходит на задний план. На этом запись обрывается. Последние три голосовых сообщения оказались пустышками: Чан звонил ему снова и снова, но они так и не записались. Сынмин посмотрел на Сокмина и Мингю, словно чувствуя себя обязанным всё им объяснить. — Это просто... — начинает он, но Сокмин заставляет его замолчать. — Тебе не нужно ничего говорить. Твое лицо и так всё выдает, — с теплотой и поддержкой произнес Сокмин. — Не мог бы ты... рассказать о Минхо? — заводит разговор Мингю, подходя и садясь рядом с ним. — Кажется, всякий раз, когда упоминается его имя, твоя реакция... чуть более острая, чем на остальных. И, думаю, это могло бы помочь разобраться с некоторыми нерешенными вопросами, — анализирует Мингю. И Сынмин не может солгать, учитывая то, как его тело инстинктивно реагирует на имя Минхо. — Не дави на него так... — вступился Сокмин, но Сынмин поднял руку. — В-всё нормально. Мне кажется, будет лучше выговориться, чтобы прояснить предысторию, — отозвался Сынмин. Сынмин теребит пальцы, пытаясь найти правильное начало, чтобы представить Минхо. — Минхо-хён — это... второй доминантный Альфа. Тот, кто первым начал донимать меня по поводу запаха Мингю-сонбэнима, — начинает свой рассказ Сынмин. — В моих мыслях он... тот, на кого я хотел бы заявить свои права. Просто человек, с которым я представлял себе будущее, без которого не смог бы жить, — Сынмин тщательно подбирает слова. — Минхо-хён — именно такой человек. И я знаю, что на самом деле он не может принадлежать только мне, потому что... так уж заведено. Он не может... построить со мной будущее. А я ни за что не хочу быть обузой в его жизни, — он поморщился, заметив, как лица Сокмина и Мингю исказились от жалости. — В смысле... разве вообще кто-то может построить будущее с Бетой? — Сынмин инстинктивно усмехается, предвидя, как они отреагируют на его привычку к самобичеванию. — Щеночек... — тон Сокмина звучит как напоминание. — Да-да, я помню. Просто... это факты, которые нужно принять как реальность, — с болью произносит Сынмин. — Быть Бетой означает, что твое будущее автоматически становится безрадостным. Сынмин замолкает, но Мингю нарушает тишину. — Я знаю, ты думаешь, что быть Бетой — это так ужасно, но ты должен подумать и о себе... ты хочешь, чтобы так и случилось? Быть частью большинства? — Мингю, наконец, выдает мудрую мысль, отчего Сокмин даже слегка приоткрывает рот, пораженный его сообразительностью. — Или ты хочешь стать тем самым меньшинством? Тем, кто идет по жизни вместе с партнером. И даже если они когда-нибудь найдут своих истинных, или ты не сможешь поставить им метку на всю жизнь, или, может быть, их чувства остынут. Это будет просто значить, что ты хотя бы попытался. И это продвинет тебя дальше, чем любого другого Бету... нет, вообще любого человека в мире, — Мингю легонько встряхивает его. — Отношения приходят и уходят. Такова реальность. Но... обесценивать себя только из-за мыслей, что сабгендеры определяют абсолютно всё? Это не борьба. Ты сдаешься еще до того, как вообще что-то начал, — Мингю заканчивает свою речь, немного смутившись, но его слова болезненным, но реалистичным уколом отзываются в сердце Сынмина. Сынмин замыкается в себе после его слов. Сокмин чувствует, как напряжение нарастает. Мингю откашливается, чтобы прояснить свою мысль: — Я говорю это как человек со стороны. Возможно, я не знаю, каково это — быть тем, у кого нет рецепторов, но, Сынмин, в этом и заключается... Быть человеком. Принимать это, извлекать уроки и двигаться дальше. Мингю поворачивает его к себе, заставляя Сынмина посмотреть ему в глаза. Словно на очной ставке. — Точно так же, как ты принял решение всё исправить. Вернуться. Понять, что именно ты в себе подавлял, и сделать с этим хоть что-нибудь. Сынмин слегка вздрагивает от такой близости, но его слова наконец возвращают ему чувство реальности. Он абсолютно прав. Над привычкой Сынмина к самобичеванию еще предстоит поработать, но как он сможет от нее избавиться, если ничего для этого не предпримет? Он сможет, если научится идти навстречу, если наконец призовет свою стаю на помощь, чтобы они напомнили ему, что его обожают, о нем заботятся, и что всё это всегда существовало лишь в его бредовых фантазиях. Главным антагонистом во всей этой истории был он сам, и ему просто нужен был кто-то, кто помог бы это осознать. Сокмин обеспокоенно наблюдает за ним: с одной стороны, ему хочется отругать Мингю за резкость и прямолинейность, но с другой, он понимает, что Сынмину нужен кто-то, кто поможет ему собраться и принять бой со своими внутренними демонами. Разобраться во всём до того, как он снова встретится со своей стаей. — Помни о том, что ты мог бы получить, если бы перестал сам себя этого лишать, — мягко убеждал Мингю. — Ты бескорыстный человек до мозга костей, но это не значит, что ты не можешь ничего получать взамен. Ты заслуживаешь того же самого, если не большего. Потому что люди, независимо от их ролей, всегда будут благодарны тебе хотя бы за то, что ты подарил им частичку себя, — Мингю развеял все его тревоги. — Это... очень приятно слышать, — Сынмин смущается, но старается держать себя в руках. — Так и должно быть. Потому что тебе нужно начать слышать это каждый день, — Мингю взъерошивает ему волосы, мягко, заботливо и с чувством какой-то детской непосредственности. Сокмин мечтательно вздыхает, поражаясь тому, как Мингю удалось достучаться до Сынмина своим пассивно-агрессивным методом. — Полагаю, не все Альфы такие, — шутит он. Сынмин смеется над его шуткой. — Ага. Он тот еще сокровище. Мингю обиженно пыхтит на их совместный выпад. — И это то, что я получаю за свою эмоциональную доступность, да? — Не волнуйся, милый, — Сокмин целует его в щеку, — мне нравится, каким надежным ты можешь быть, когда вкладываешь во что-то всю душу. Я никогда не знал Альфу, который бы плакал от слез радости, когда ставил на мне свою метку принадлежности. Сынмин громко хохочет над этим, заставляя Мингю покраснеть, спрятать лицо и игриво шлепнуть Сокмина по плечу. — Хватит рассказывать о моих сентиментальных срывах! И вообще! Ты-то даже не плакал! — скулит Мингю, возвращаясь к своему игривому и непоседливому амплуа. — Кто-то же должен играть роль крутого парня, — Сокмин щипает его, со смехом отступая назад. — Вы двое и правда созданы друг для друга, — мычит Сынмин, его настроение, наконец, улучшилось, и он наслаждается этим моментом. Он слегка улыбается, наблюдая за этой сценой. — Да. И когда-нибудь ты тоже можешь кого-нибудь встретить. Когда-нибудь это можете быть ты и твой Минхо-хён, — Сокмин пытается ободрить его, с опаской наблюдая за реакцией Сынмина. Они начинают ерзать из-за заминки Сынмина. Движение его губ казалось замедленным. Может быть, он снова выдаст какой-нибудь депрессивный комментарий, и они опять вернутся к тому, с чего начали. — Да. Может быть. Сынмин не стал отрицать это утверждение, и в их глазах это уже было достаточным прогрессом. По крайней мере, Сынмин не стал себя обесценивать. Сокмин облегченно вздохнул. — Хорошо. Крошечные шаги к принятию, — бормочет он, всё еще обращаясь в сторону Сынмина. — Ты уже придумал, что делать? — Мингю возвращает разговор к главной теме. Сынмин кивает. — Придумал. И я думаю, что лучше всего будет вернуться. Встретиться с ними лицом к лицу... вместе с вами. Сокмин и Мингю переглянулись — понимающий взгляд, полный принятия того факта, что Сынмин полагается на их помощь. Что он нашел в себе силы попросить о ней. — Мы будем на расстоянии вытянутой руки, — заверяет Сокмин. — Хочешь пойти прямо сейчас? Или еще немного подумать... — спрашивает Мингю. Сынмин немного размышляет. Это было обычное время, когда все уже просыпались и занимались своими делами, и он понимает, что Сокмин и Мингю добровольно рискуют собой, возвращаясь на территорию его стаи, где все они, вероятно, одурманены своими феромонами и гоном. Но Сынмин чувствует, как что-то подрывает его решимость. Он думает обо всем этом и о тех моментах, когда было уже поздно. Это постоянное опоздание оседает чем-то тяжелым у него внутри. Чан слишком поздно звонит ему. Чанбин слишком поздно приходит ему на помощь. Минхо всегда опаздывает, когда дело касается всего, что связано с ним. Что, если... он сам вернется слишком поздно? И что прямо сейчас всё рушится. Что, если всё сломается из-за его нерешительности? И эта мысль пугает Сынмина. Он уже взял на себя ответственность за то, чтобы наконец всё исправить, и он не может позволить этой новообретенной смелости пропасть зря. Он резко встает, и Сокмин с Мингю провожают его полными любопытства взглядами. — Думаю, мне пора, — решительно заявляет Сынмин. — И, кажется... мне стоит пойти одному. Сокмин и Мингю вздрагивают от этих слов, их чрезмерный защитный инстинкт тут же дает о себе знать. — Что? Сынмин? Ты в этом уверен? — Сокмин выражает беспокойство, ведь после всех их сентиментальных разговоров его щеночек каким-то образом обрел эту неведомую дозу храбрости. Сынмин уверен, потому что теперь он осознал многое из того, что наверняка сказалось бы на психическом и физическом состоянии Сокмина и Мингю, если бы они пошли с ним. Он был причиной всего этого, затягивая всех в свои проблемы, словно черная дыра. И у каждого, кто оказывался поглощен, не было пути назад: даже если бы им удалось вырваться за горизонт событий, их состояние было бы навсегда разрушено, потому что Сынмин не мог их отпустить. Из-за того, что он не мог найти опору, чтобы выговориться, он свалил всё это на плечи других. И Сынмин устал от необходимости постоянно собирать себя по кусочкам. Устал от того, что ему приходится собирать и других. Он хочет, чтобы в его жизни всё было правильно. Исправить всё, но в то же время научиться оставлять некоторые вещи при себе — те, с которыми он может справиться сам. Он хочет быть способным нести свой груз так, чтобы тот не сваливался на кого-то другого. — Да, — начинает Сынмин. — Потому что мне тоже нужно кое-что доказать самому себе, — он подкрепил свои слова, уверенно расправив плечи. — Что я смогу с этим справиться, — просто пояснил он. Сокмин уже собирался вмешаться со своими возражениями, но Мингю встал впереди, твердой рукой остановив его. Мингю посмотрел на Сокмина с пониманием: они оба осознали, что в кои-то веки Сынмин действительно пытается быть храбрым. — Тогда мы можем верить, что ты отступишь? Когда станет слишком тяжело? — спросил Мингю вместо того, чтобы накалять обстановку. — Что ты позвонишь кому-нибудь из нас. И что ты знаешь: мы примчимся к тебе, когда станет невыносимо, — подбодрил Мингю. — И чтобы ты знал. Там кто-то есть. Что если ты когда-нибудь почувствуешь потребность вернуться, мы с Сокмином всегда будем ждать тебя, — Мингю похлопал его по плечу, как отец, выслушивающий проблемы своего ребенка. Сынмин слабо улыбнулся на этот сдержанный, но всё ещё полный беспокойства тон Мингю. — Обещаю. Но я не могу постоянно быть у вас в долгу. Это мой первый шаг к тому, чтобы попытаться, — Сынмин накрыл руку Мингю своей. — Сначала я должен встретиться со своими проблемами лицом к лицу, прежде чем позволю всему разлететься на куски. Сокмин наконец понял, к чему клонит Сынмин. Он не отгораживается от них, как привык делать. Он что-то предпринимает, сохраняя при этом безопасную дистанцию, понимая, что если случится что-то ужасное, он должен увидеть это своими глазами, прежде чем принимать поспешные решения. Прежде чем окончательно покинуть стаю, не узнав всей истории. Прежде чем бросить Чанбина на произвол судьбы. Сокмин принимает его слова. — Тогда я понимаю, Сынминни. Сынмин направляется к двери, зная, что Сокмин и Мингю не пойдут за ним, а лишь будут смотреть ему вслед. Этого места, подарившего ему чувство временного комфорта и смелости, было достаточно. Сынмин наслаждался этим моментом и был рад, что смог оказаться здесь. Сынмин улавливает в воздухе легкий запах. Возможно, это были блинчики, в которые Мингю вложил столько любви и стараний; их остаточный аромат всё еще витал в воздухе. Может быть, это были убаюкивающие феромоны Сокмина, сигнализирующие о том, что они всегда будут рядом. Или доминантные феромоны Мингю, временно впитавшиеся в него. Он не мог уловить его четко, но пара пропитала его своим запахом издалека — с безопасного расстояния. Верный знак того, что если Сынмин когда-нибудь снова встретится со своей стаей, они будут насторожены и напуганы инстинктивным страхом потерять Сынмина, потому что Сокмин и Мингю поставили на нем временную метку. Но он знает, что эта временность такова, какова она есть. Ему здесь не место, и он вернется, чтобы доказать, что он был на своем месте там. Дверь открывается, и этот скрип наконец-то возвращает его в реальность. Сынмин решает вернуться. Светит солнце, не слишком жарко и не душно — береговой линии достаточно, чтобы спасти его от испарины. Сынмин выходит из фойе, с тоской оглядываясь назад. Дверь уже закрылась. И Сынмин знает, что он всегда мог бы вернуться при любой возможности, но это не принесло бы ему покоя. Это не то место, где была его стая. Их запахи успокаивали, но у них не было эмоциональной связи с его сердцем. Мощённая камнем лестница тянется под ногами, пока он спускается. Он говорит себе, что у него будет время подумать над тем, что сказать. Но вместо этого его разум зацикливается на совершенно не тех вопросах. «Вы поели, ребята?», «Вы выспались?», «С вами всё в порядке?», «Кто-нибудь еще хочет кофе?». Разорвать всё так легко — невыносимо, потому что он всё еще чувствует это. Всё еще хочет убедиться, что все в порядке, что никто не грустит, не расстроен и не поглощен негативными мыслями. И то, что только эти вопросы крутились у него в голове, по-настоящему раскрывало его как человека. Как того, кого действительно определяла его роль. Опекун. Тот, кто заботится. Но он мог всё изменить. Отдавать и получать. Сынмин представляет в уме их тихие, убитые горем голоса. «Мин, ты поел?», «Почему у тебя такие мешки под глазами?», «Ты в порядке?», «Ты пахнешь не как...» Сынмину пришлось остановить поток мыслей, физически отшатнувшись. Это действительно принесло ему крошечное чувство удовлетворения, даже если всё это было лишь у него в голове. Даже если всё это было только в его голове, это всё равно так сильно на него влияло. Сынмин слышал вдалеке крики чаек; его ноги не переставали бесцельно шагать, как и раньше, но с каждым шагом он понимал, что приближается к расстоянию, которое невозможно преодолеть. Возвращение домой не должно быть таким тяжелым. Оно должно ощущаться почти меланхоличным. Как в детских рассказах, когда видишь, как зажигаются уличные фонари, подавая детям сигнал, что пора домой после долгого дня игр. Медленно угасающий солнечный свет, оранжевое небо и пурпурные оттенки, ужин в кругу семьи, непринужденные разговоры, смех над тем, как прошел день — весь этот домашний уют. Это должно быть чем-то легким, безмятежным завершением дня в правильный момент, переходящим в ночной покой, когда все погружаются в сон, и никто не может нарушить этот миг мира и спокойствия. И всё же вот он здесь, ранним утром на рассвете. Ищет дорогу домой. Сынмин всё еще находился под впечатлением от этого пристанища для Бет. От этой тревожной мысли, что все они там смирились с тем, что им больше не в ком искать утешения. Что участь Бет всегда заключалась в том, чтобы обеспечивать и служить. Сынмину стоило бы присмотреться к этому месту получше, но ведь его никто не принуждал приходить. Это было отчаянное желание всё еще быть своим. Он видит знакомую одежду, безликих сотрудников. Сынмин должен был заметить, какими оцепеневшими они все казались. Как будто их предназначение было высечено в камне, как будто им нельзя было иметь собственную личность и свободно её выражать. И он содрогнулся. Содрогнулся, потому что никогда не мог представить себе будущее, в котором он служил бы только другим. Сынмин мечтал быть чьей-то парой. Быть любимым. Быть выбранным. Быть в чьем-то будущем. И он не собирался становиться частью того большинства, судьбу которого ему все пророчили. Скорее, тех бредовых голосов, которые с самого начала не были реальными, ведь Сынмин уже научился отличать реальность от плодов воображения. Просто он никогда не хотел признавать, что то, чего он желал, станет причиной его собственного падения и гибели его стаи. Путь становится знакомым, появляются зелень и кустарники джунглей. Сынмин уже близко. Он не очень хорошо запоминает названия мест, но у него есть свой, образный способ запоминать вещи: например, как он всегда смотрел вверх, изучая небо и луну, которая прошлой ночью светилась неестественно ярко. Сынмин запомнил её положение. Новолуние. Совпадение. Он задумывается об этом. Он не знает, были ли участники из тех, на кого влияет луна; возможно, он просто недостаточно внимательно за ними наблюдал. В конце концов, он был слишком поглощен своей ролью. Сынмин ступает на тропинку, которую знает наизусть. Оттуда он уже видит хижину, и какая-то крошечная, отчаявшаяся часть его надеется, что они ждут его там — выстроившись в ряд с паникой и сожалением, написанными на их лицах. Он делает вдох. Выдох. На долю секунды ему страстно захотелось, чтобы он мог источать хоть что-то — любой запах, легкий шлейф своей уникальной текстуры, который бы оповестил их о том, что он близко. О том, что он здесь, что он вернулся сам. Сынмин пах. Он просто забыл об этом. Он видит, как приближается эта знакомая светлая макушка: отчаянные движения, дрожащие ноги, а лицо выглядит так, словно он пережил худший эмоциональный срыв за все те века, что он знает этого человека. Сынмин судорожно втягивает воздух. Конечно же, Минхо должен был заметить его первым. Точно так же, как Сынмин всегда в первую очередь искал взглядом именно его. Минхо посмотрел. Бросил быстрый взгляд. Уставился. А затем он по-настоящему увидел его. Его взгляд скользит по Сынмину, проверяя, не обманывают ли его собственные глаза. Он слышит, как у него перехватывает дыхание. — С-Сынмин. Сынмин не знает, какое у него сейчас выражение лица. Он улыбается? Разочарован? Мрачен? Просто он никогда не мог контролировать свои эмоции, когда дело касалось Минхо. — Т-ты... — Минхо пытается подобрать слова, но они ломаются в горле. — Пахнешь, — это было всё, что он сказал, и Сынмин понял. Точно. На этот раз на нем остался запах Сокмина и Мингю. Эта смесь теплого и защищающего запаха, окутавшая его, вероятно, и стала той причиной, по которой Минхо выскочил наружу, на открытое пространство. — Да, — выдохнул Сынмин. — Т-ты... — Минхо заикается, когда нервничает; это привычка. Но на этот раз он до усрачки напуган. Его разум лихорадочно перебирает варианты, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы Сынмин не ушел снова. Снова. Минхо больше не может позволить себе отпустить его. Никаких «снова» больше нет. Его глаза блуждают по фигуре Сынмина: опущенные плечи, усталая поза, высохшие дорожки слез, которые заметил бы только он. Затем его взгляд цепляется за шею Сынмина. Сердце Минхо разбивается. Вдребезги. Она пустая. Гладкая. Ни единого следа. Минхо пошатнулся, его тело качнулось от подступившей тошноты. Сынмин чувствовал, как его взгляд задержался на одном конкретном месте. Он прижимает руку к шее, прикрывая её, словно реакция Минхо, отведшего от него полный боли взгляд, и так не говорила сама за себя. И теперь это заставило Сынмина задуматься. Минхо был в полном сознании. С ясной головой. Адекватен. В его речи не было того властного тона Альфы. Словно... он очистился. И всё наконец обрело смысл — новолуние. Значит, вот как луна на них влияет. — Ты... в порядке? — вопрос срывается с губ Сынмина совершенно естественно, как будто это он здесь кругом виноват. Он никак не мог отделаться от ощущения, что теперь они полностью осознают свои собственные действия и ошибки. Это чувство ответственности — необходимости отвечать за проступки друг друга. — Это я должен был спросить тебя об этом... — произносит Минхо, понизив голос. — Ты в порядке, Сынмин-а? — добавляет он, и это «-а» звучит так мягко и осторожно. Сынмин не знает, что ответить. Хотя должен был бы. Его эмоции никуда не делись — просто они перепутались, разлетелись на осколки, которые он никак не мог собрать воедино. Сейчас внутри него всё перевернулось вверх дном. Он должен был бы чувствовать гнев, обиду, подавленность, вину, разочарование и всё то, что не поддавалось осмыслению. Но в конце концов он почувствовал... близость — это едва уловимое ощущение. Словно некое закрытие гештальта, и это немного помогло ему, ведь, как ни странно, первый шаг сделал именно Минхо. И Сынмин теряет всякую видимость попыток казаться сильным. Его губы кривятся в том самом движении, предвещающем, что его вот-вот затрясет. Снова это желание расплакаться, но он подавляет его. Он здесь, чтобы всё прояснить. Разрешить это невысказанное напряжение и оставить всё гнить. Он сглатывает ком в горле. Сынмин шмыгает носом, едва не растеряв то самообладание, которое пытался выстроить по пути сюда. — Я... где-то посередине, — наконец отвечает он. Минхо поникает от его ответа. Уж он-то должен был понимать лучше других. В конце концов, это Ким Сынмин. Он никогда не увиливает, когда дело доходит до четких ответов. — Ты хотел... — голос Минхо затихает, остаток фразы застревает в горле. — Поговорить? — подсказывает Сынмин, приподняв бровь. — Надеюсь, что да. По идее, это в нем должен был закипать гнев, но это было не в его природе. Он никогда не мог долго злиться, потому что копить в себе агрессию было для него чем-то противоестественным. — Хорошо, — Минхо сглотнул. — Ты можешь начать первым. Я-я не думаю, что имею на это право, — Минхо сдается, его плечи сжимаются, словно он пытается стать еще меньше. Сынмин не привык к такой стороне Минхо. Та сторона, к которой он привык, отличалась большей мягкостью, нежностью и откровенными разговорами по душам. Сейчас Минхо выглядел так, будто боялся заговорить с ним, словно страшился озвучить собственные мысли. — Нет, — ответил Сынмин. Глаза Минхо дрогнули. — Я хочу услышать это от тебя — твое видение... всего этого. Я вернулся, потому что сам так решил. Я пришел сюда в попытке разобраться в себе. И если то, что я услышу от тебя, сможет хоть как-то прояснить ситуацию, тогда... — он замолчал, закусив губу. — Я бы предпочел выслушать всё до конца, прежде чем уйду, — эти слова повисли в воздухе тяжело и плотно, словно именно Минхо доверили вынести окончательное решение по поводу ухода Сынмина. Будто судьба Беты была в руках Альфы. Минхо чувствует, как его начинает трясти от этого давления. Он делает вдох. Выдох. — Я виноват. Не во всем... но я примерно представляю масштабы, — голос Минхо дрогнул; он пытался казаться уверенным, но мог отступить в любую секунду. Сынмин продолжает держать дистанцию. Сейчас не время для самоанализа, потому что ему до боли хочется услышать, что остальные на самом деле думали о нем: о его уходе и об этом чувстве расставания. По правде говоря, он никогда не думал об уходе. И всё же, единственной причиной, по которой он хотел бы остаться, было его постоянное беспокойство — это чувство, когда тебя отчаянно ищут, а ты ничего не знаешь, оставаясь в неведении, потому что Сынмин погрузился в собственные мысли, так и не успев найти свет. — Я был напуган. Напуган одной лишь мыслью о том, чтобы показать больше, — слова Минхо потрясли его. — Показать, что мне не всё равно, — он судорожно вздохнул. — Но почему? Почему ты должен был бояться? — спрашивает Сынмин, изнывая от желания узнать, почему Минхо всегда отступал, когда дело касалось его. — Потому что я тоже слишком много думаю, — с раздражением бросил Минхо. — Я думаю о тех временах, когда ты постоянно что-то делал для каждого из нас. И я задаюсь вопросом: а что я мог бы дать тебе взамен? — Минхо изливает душу. — Я думаю о тех моментах, когда ты позволял мне быть собой. Я не мог показать, насколько сильно я это ценил. Потому что... а что, если бы ты сбежал? Что, если... я начну отдавать себя слишком сильно? — признался Минхо. — Хён... — Сынмин коротко выдохнул. — Что, если я хотел просто всегда держать тебя рядом с собой? Что, если бы я начал показывать, как сильно я этого желаю... — попытался выразить Минхо. — Но ты этого не сделал, — перебивает его Сынмин. — Из-за этого я чувствовал себя брошенным. — Я не хотел. Я-я не думаю, что кто-то этого хотел, — Минхо пытается защищаться, но в этой ситуации хозяином положения был Сынмин. Альфа пытается передать свои эмоции и подобрать слова, но постепенно сдает позиции под натиском удрученности Сынмина. — Но что тебя останавливает? Неужели ты думаешь, что я не стал бы тебя слушать? — с горечью спрашивает Сынмин. — Я и так отдавал себя всем, чтобы вы могли выговориться. Что мешало тебе делиться со мной так же, как это делали остальные? — Сынмин тяжело выдыхает, его язык тела становится более напряженным и нервным. — Почему ты всегда заставляешь меня чувствовать, что я... я мог бы значить для тебя нечто большее? — его голос срывается. — Почему ты так закрываешься только со мной? — с болью произносит Сынмин. — Я недостаточно надежен для тебя? — язвительно бросает он, еще глубже вонзаясь в мысли Минхо. — Потому что я хочу от тебя большего! Минхо взрывается, его сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки. Сынмин теряет самообладание, видя, как всё лицо Минхо вспыхивает от смущения — это была точка невозврата. — Потому что. Блять. Я хочу, чтобы тебя в моей жизни было больше, — Минхо не отрывает от него взгляда, всё его тело не находит себе места. — Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне одному, и это убивает меня, потому что ты заслуживаешь внимания каждого. — Мы все просто напуганы, — Минхо делает шаг вперед. Сынмин чувствовал, как дыхание Минхо согревает его кожу, даже несмотря на то расстояние, что их разделяло. Это было то, что он определенно хотел услышать — в первую очередь именно от Минхо. Чувство потребности, но само желание было слишком сильным, чтобы позволить ему взять верх. Минхо отказался от собственных порывов, потому что считал, что Сынмин должен принадлежать всем. А Сынмин, услышав слова о том, что Минхо хотел его только для себя, был... Это дало ему крошечную искру надежды.***
Сынмин открывает рот, но видит, что Минхо уже отворачивает голову. Минхо уже чувствует, как к ним направляются остальные; волк внутри него недовольно ворчит, но он знает, что время пришло. Запах, который он источал, ничуть не помогал скрыть этот момент их близости и уединения. Запинаясь, Чонин спотыкается и едва не падает плашмя на землю, не отрывая потрясенного взгляда от Сынмина. — С-Сынмин-хён, — сдавленно выдохнул Чонин. Обращение «хён», слетевшее с его губ, резануло слух, учитывая, что Сынмин сам когда-то дал ему полное право обращаться к нему просто по имени в любое время и в любом месте. Затем появился Хёнджин. — С-Сынмин, — он выглядел куда более ошеломленным, чем остальные, быстро моргая, словно проверяя, не спит ли он. Разумеется, нет; Сынмин отчетливо пах Альфой и Омегой, и у Хёнджина были вопросы и опасения. Джисон и Феликс держались поодаль, боясь, что их эмоциональное состояние может его отпугнуть. Они знали, что им предстоит откровенный разговор, но Сынмина сейчас больше беспокоили проблемы в динамике стаи. Чан встает рядом с Минхо — два Альфы. Он инстинктивно тянется к нему, но вовремя одергивает себя. — Сынминни, — его голос дрогнул и исказился. И наконец, словно из ниоткуда, среди высоких участников появился он. Чанбин сделал шаг вперед, и у Сынмина перехватило горло, когда их взгляды встретились. — Бин-а, — коротко, но твердо произносит Сынмин, в голосе которого сквозит укол вины. — Мин, — так же отвечает Чанбин. Напряжение спадает. Все замирают в патовой ситуации. Никто не двигается, лишь осторожно стреляя глазами. Сынмин больше не может позволить себе молчать. Поэтому он делает глубокий вдох. — Можем... мы все поговорить? — предлагает Сынмин. — Внутри. Послышалось шарканье ног: все словно ходили на цыпочках с того момента, как Сынмин дал о себе знать. Чан первым берет инициативу: — Ох. Да. Нам стоит. Участники суетливо возвращаются в дом; в просторной гостиной царит приглушенная в плане запахов атмосфера — словно всё случившееся ранее стерлось, оставшись в прошлом. Сынмин смотрит на каждого из них, его глаза визуально укрупняют и впитывают каждую деталь их выражений лиц. У всех одно и то же. Усталость. Беспокойство. Выражение полного поражения. Чанбин, казалось, держался уверенно. Неужели он смог разобраться в себе и смириться со всем этим? Глаза Сынмина изучают его шею — такую открытую и бледную. Значит, он тоже его потерял. Чанбин вернулся, но без метки. Сынмин винит в этом себя. Он — причина всего этого, и он едва не ломается прямо на месте. Постоянно втягивать остальных в свои проблемы... Не то чтобы он сам знал, как поступить правильно. И не то чтобы его стая знала, как лучше справляться с этой... ситуацией. Все они оставались в полном неведении. Стая рассаживается по местам, и их взгляды ни на секунду не отрываются от Сынмина, когда тот решает сесть на одиноко стоящее кожаное кресло. Чанбин же предпочитает встать рядом с ним, демонстрируя твердую решимость. — Эм, Бин-а, тебе лучше сесть... — Я стою здесь, потому что это касается нас с тобой. Мы наконец-то делаем это вместе, бок о бок, лицом к лицу с остальными, — перебивает Чанбин. Чан прочищает горло. — Мы дадим вам возможность высказаться, прежде чем кто-либо из нас возьмет слово. Сынмин кивает, собираясь с мыслями, чтобы озвучить их. — Я думаю... нам с Чанбином стоит начать первыми. Если только, — Сынмин поднимает на него взгляд, — ты уже не сказал им всё, что хотел. Я не знаю. Чанбин похлопывает его по плечу. — Думаю, теперь всё дело в тебе, Сынмин. Я уже обсудил свои разногласия со стаей, и всё же — вот он я. — Значит... таково твое решение? — подает голос Сынмин. — Даже после всего того, через что я заставил тебя пройти? — он поморщился. Чанбин понимающе поглаживает его по плечу. — Я здесь. И на данный момент это всё, что имеет значение. Позже мы сможем поговорить об этом наедине, — настаивает Чанбин. — Но сейчас... Просто... Я не могу отказаться ни от тебя, ни от стаи,— он одаривает его серьезной, но теплой улыбкой. У Сынмина перехватило дыхание от этой новообретенной решимости Беты; то, как Чанбин смог взять себя в руки и держаться с таким достоинством даже после всего, через что Сынмин заставил его пройти — было именно тем, чего не хватало самому Сынмину, и он ненавидел себя за это. Следующие несколько слов даются Чану с трудом, и он произносит их слегка хрипло: — Тогда... тебе слово, Сынмин. А мы будем слушать. Сынмин смотрит на них, и его сердце гулко стучит в такт каждому их вдоху. Вот оно, возвращение туда, где и должно быть его место.
Примечания:
На ошибки не проверяла, потому, прошу заранее прощения за ошибки!!
Также, благодарю за такой актив, всего лишь за несколько дней, мы набрали 50 ожидающих!! Впереди эпилог, так что, как только мы наберем 50 ожидающих снова, я сразу же выложу новую главу!! Всех люблю:3
