Сибирская язва

Новосибирск, пересыльный пункт. Февраль 1947 года. Поезд шёл из Владивостока восемь суток, и Осаму Дазай успел забыть, каково это — не чувствовать под собой дрожания колёс. Он сидел на жёсткой деревянной скамье, прижимая к груди потрёпанный кожаный саквояж с единственной ценностью — полевым дневником, куда заносил наблюдения о распространении бацилл в замёрзших тканях. В окно дуло так сильно, что лёд на стекле напоминал шрамы. Вагон пах махоркой, прелым войлоком и чем-то кислым, что Дазай научился не замечать ещё на вторые сутки. Его кудрявые каштановые волосы слиплись от грязи, под ногтями чернела копоть, а горло саднило так, будто он проглотил наждачную бумагу. Двадцать два года. Доктор медицинских наук, выпускник Токийского императорского университета, специалист по особо опасным инфекциям — и добровольный ссыльный, которого собственная страна сплавила в Сибирь, потому что он посмел написать статью о военных экспериментах над людьми. «Научный обмен», — назвали это в министерстве. Программа изучения штаммов сибирской язвы в вечномёрзлых почвах. Шесть месяцев полевой работы, казарменное содержание, никакой связи с домом. Дазай подписал документы, не читая. Ему было всё равно. Поезд замер с протяжным скрежетом, и кто-то из русских попутчиков — бородатый мужик с ампутированными фалангами — толкнул его в плечо: «Приехали, япона мать». Дазай не обиделся. Обида требовала сил, которых у него не осталось.

***

Пересыльный пункт встречал запахом керосина и варёной капусты. Деревянное здание бывшего купеческого склада, приспособленное под общежитие для транзитных пассажиров, стояло на отшибе, в двухстах метрах от вокзала. Мороз под сорок сжимал лёгкие так, что каждый вдох становился пощёчиной. Дазай спустился по обледенелым ступеням, поскользнулся и едва не уронил саквояж. Ветер выл в щелях стен с такой тоской, что хотелось зажать уши. Он никогда раньше не понимал, что значит «собачий холод». Теперь понимал. Внутри было темно. Тусклая лампочка под потолком мигала, выхватывая из мрака длинные очереди, рваные полушубки и лица — опухшие, обветренные, одинаково безразличные. Дазай протиснулся к окошечку регистрации, где сидела женщина с лицом, напоминавшим печёное яблоко. Она долго листала его бумаги, водила пальцем по строкам, потом что-то буркнула на русском, которого Дазай почти не понимал. Он выучил двадцать фраз перед отъездом: «здравствуйте», «спасибо», «где туалет», «мне нужен доктор». Последняя сейчас казалась ироничной — доктор был нужен ему самому. — Осаму Дазай, — повторил он медленно, стараясь выговаривать каждую букву. — Программа медицинских исследований. Мне сказали, здесь будет сопровождающий. Женщина подняла глаза. В них не было злобы, только усталость, глубокая, как колымские шахты. — Сопровождающий будет завтра. Сегодня спишь в двадцать третьей комнате. На втором этаже. Она протянула ключ — железную болванку с номером, выцарапанным гвоздём. Дазай взял её, кивнул и пошёл к лестнице.

***

Двадцать третья комната оказалась клетушкой на четверых с печкой-буржуйкой, которая дышала жаром только если подкинуть угля. Сейчас она была почти холодной. На нарах уже лежали двое — мужчины в серых шинелях, отвернувшись к стене. Третьи нары пустовали. Дазай сел на край, положил саквояж под голову и закрыл глаза. Горло горело. Кашель поднимался откуда-то из глубины груди, влажный, с металлическим привкусом. Он знал, что это такое — бронхит, на грани перехода в воспаление лёгких. В Токио ему прописали бы покой и антибиотики. В Сибири у него была только надежда, что организм не подведёт. Дверь открылась без стука. В комнату ворвался холодный воздух и низкий мужчина с волосами цвета ржавчины. Дазай не сразу разглядел его — тот стоял в проёме, заслоняя тусклый свет коридора, и тяжело дышал. Потом шагнул внутрь и захлопнул дверь ногой. На нём был чёрный бушлат, не по размеру — великоват в плечах, но в талии сидел ладно, как перешитый. Лицо: резкие скулы, тонкие губы, и глаза — яркие, почти пугающе голубые, будто кусочки неба, которое Дазай не видел уже восьмой день. — Ты кто? — голос оказался низким, с хрипотцой, и говорил он по-японски. Чисто, без акцента, но как-то рублено, по-военному. Дазай сел прямее. Кашель сжал горло, и он с трудом ответил: — Осаму Дазай. Исследователь. А вы? — Накахара. Чуя Накахара. Рыжий не представился — продиктовал фамилию как приказ. Он прошёл к соседним нарам, скинул на них вещмешок — старый, немецкий, с чьим-то выцветшим именем — и сел, не снимая бушлата. Только расстегнул ворот, и Дазай заметил под ним чёрную водолазку, плотно облегающую жилистую шею. — Геолог, — бросил Чуя, будто прочитав незаданный вопрос. — С Хоккайдо. Ищу полезные ископаемые. — В Сибири? — Дазай удивился, хотя старался не показывать. — Я думал, геологические партии работают южнее. Чуя посмотрел на него с таким выражением, будто Дазай только что спросил, почему снег белый. — Ты много думаешь, доктор. Это вредно. Откуда Чуя знал, что он доктор? Дазай не называл свою специальность. Он хотел спросить, но не спросил. Вместо этого спросил другое: — Вы знаете, где здесь можно взять кипятку? Чуя кивнул в сторону коридора. — На первом этаже, в конце. Только не суйся туда после одиннадцати. Там местные собираются, и им не нравятся японцы. — А вам? — Что — мне? — Не нравятся японцы? Чуя усмехнулся — одними губами, без звука. — Я сам японец, придурок. Мне нравятся только идиоты, которые задают слишком много вопросов. У тебя есть шанс мне не понравиться. Он отвернулся и лёг на нары, положив руки под голову. Глаза закрыл не сразу — секунду смотрел в потолок, где плясал жёлтый отсвет из коридора. Дазай заметил, что на руках Чуи нет перчаток. Вообще никаких. Температура в комнате едва дотягивала до плюс пяти, может, выше у печки, но пальцы должны были мёрзнуть. Чуя, однако, не обращал внимания. Его пальцы лежали спокойно, длинные, с обломанными ногтями, и на правом безымянном Дазай разглядел старый шрам — рваный, будто от удара ножом. Тревога пришла не сразу. Она просочилась медленно, как холод через неплотно закрытую дверь. Что-то было не так. Человек, который называет себя геологом, но носит немецкий вещмешок. Который знает специальность незнакомца до того, как тот представился. Который не мерзнет в лютый мороз и смотрит так, будто видит тебя насквозь — все кости, все шрамы, все трупы, зарытые в памяти. Дазай поёжился, достал из саквояжа флягу с почти замёрзшей водой и сделал маленький глоток. Лёд царапнул горло.

***

Ночью Дазай проснулся от кошмара. Ему снилась лаборатория — та самая, в Киото, куда его пригласили в сорок пятом, за месяц до капитуляции. Снились столы с инструментами, ряды колб с мутным содержимым, и люди — нет, не люди, тела — на каталках, с открытыми грудными клетками, и всё это под зеленоватым светом ртутных ламп. Он тогда устроил скандал. Написал рапорт, потом статью, потом вторую. Его назвали пацифистом и предателем. Отправили в Сибирь изучать бациллы, которые убивают скотину. Ирония была такая толстая, что ею можно было душить. Он сел на нарах, хватая ртом воздух. Рядом кто-то храпел — один из русских. Вторых нар не было видно в темноте. — Спи. Голос Чуи раздался слева, с подоконника. Дазай повернул голову и разглядел силуэт — низкий, плотный, сидящий на корточках у самого окна. Чуя не спал. Он курил — запах табака ударил в нос, горький, дешёвый. — Вы не спите, — констатировал Дазай. Голос звучал хрипло, с надрывом. — Не твоё дело. — Вам не холодно у окна? Чуя молчал так долго, что Дазай решил — ответа не будет. Но потом рыжий щёлкнул пальцами, стряхивая пепел на пол, и сказал тихо, почти шёпотом: — Знаешь, Дазай, в Сибири даже палачи плачут. Но слёзы замерзают, не долетая до земли. Дазай замер. Это была странная фраза. Слишком поэтичная для человека, который полчаса назад назвал его «придурком». Слишком точная. Он вдруг почувствовал, что за этими словами стоит что-то тяжёлое, прожитое — не вычитанное, не услышанное от других. — Вы плакали? — спросил он. Чуя резко повернулся. Даже в темноте было видно, как сверкнули его глаза — голубые, холодные, как лёд на Иртыше. — Ещё один вопрос, и я засуну твою учёную голову в эту печку, — сказал он ровно, без угрозы в голосе, но почему-то от этого спокойного тона Дазая пробил озноб. — Понял? — Понял. Дазай лёг обратно, натянул на себя тонкое одеяло и долго смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом на подоконнике тлела сигарета, и в красноватом огоньке разгорался и гас силуэт человека, который не носил перчатки в минус сорок и говорил о палачах, как о старых знакомых. «Мы не друзья», — вспомнил Дазай первую фразу Чуи при встрече. Теперь он начинал понимать, почему. С этим человеком вообще нельзя было быть ничем. Ни другом, ни врагом, ни попутчиком. Потому что он был слишком опасен для любой из этих ролей.

***

Утром Дазай проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза — над ним стоял Чуя, уже одетый, с вещмешком за спиной. — Вставай. Твой сопровождающий приехал. — Как вы знаете? — спросонья голос сел окончательно, превратившись в шёпот. — Слышал, как машина подъехала. У тебя что, нет слуха? — Чуя поморщился, услышав кашель Дазая. — Ты вообще живой? — Почти. — Почти не считается. Чуя развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. Холодный воздух ворвался в комнату, и Дазай почувствовал, как тысячи игл впиваются в лицо. Он встал, нашарил саквояж, накинул шинель — единственное тёплое, что у него было — и поплёлся к выходу. На первом этаже, у регистрационной стойки, стоял русский мужчина в ватнике и ушанке. Он курил, щурясь от дыма, и смотрел на Дазая с откровенным любопытством. — Доктор Дазай? — спросил он на ломаном японском. — Меня зовут Виктор. Я везу вас в Томск. Поезд через два часа. — Спасибо, — выдавил Дазай. Он оглянулся. Чуя стоял у выхода, привалившись плечом к косяку, и вертел в руках какой-то предмет — маленький, металлический, похожий на жетон. Заметив взгляд Дазая, он спрятал его в карман. — Что, уже уезжаешь, доктор? — спросил Чуя, и в его голосе впервые промелькнуло что-то, отдалённо похожее на сожаление. — А я думал, мы подружимся. Дазай не знал, шутит он или нет. С этим человеком невозможно было понять. — Я буду в Томске, — сказал Дазай. — Если вам когда-нибудь понадобится врач... — У меня есть нож, — перебил Чуя. — Он лечит лучше любого врача. Он усмехнулся, развернулся и вышел на улицу, в морозное марево. Дазай проводил его взглядом и вдруг заметил — на снегу не осталось следов. Или их быстро замело? Он не мог понять. Горло сжал новый приступ кашля, и Дазай согнулся пополам, хватаясь за стену. — Вам плохо? — спросил Виктор, кладя руку ему на плечо. — Нормально, — прохрипел Дазай. — Просто холодно. Он выпрямился и посмотрел на дверь, за которой исчез рыжий человек с голубыми глазами. Тревога никуда не ушла. Она затаилась где-то под рёбрами, рядом с кашлем, и напоминала о себе тихо, но настойчиво. Дазай вдруг подумал: а ведь он даже не спросил, куда направляется Чуя. И почему тот оказался в этом пересыльном пункте. И зачем геологу немецкий вещмешок и шрам от ножа на пальце. Он не спросил. Потому что боялся услышать ответ. Виктор подхватил его под локоть и повёл к выходу. На улице снег падал редко, лениво, и небо было серым, как старая простыня. Дазай зажмурился — глаза слезились от ветра. Когда он открыл их снова, фигура в чёрном бушлате уже растаяла в белой мгле, словно её никогда и не было.

***

Поезд на Томск подавали к третьей платформе. Дазай шёл медленно, опираясь на руку Виктора, и думал о том, что Сибирь — это не просто холод. Это место, где люди исчезают бесследно. Где следы на снегу заметает за минуту. Где можно встретить человека, назваться ему другом, а потом узнать, что его никогда не существовало. Он вспомнил фразу Чуи про палачей и понял, что запомнил её навсегда, хотя не хотел. «Даже палачи плачут». Дазай вдруг осознал одну вещь — Чуя говорил не о палачах. Он говорил о себе. И это было страшнее любого кошмара, потому что означало, что рыжий человек с голубыми глазами уже убивал. Не раз. И, скорее всего, убьёт снова. Поезд тронулся, и Новосибирск остался позади — грязные крыши, обледенелые провода, чёрные окна пересыльного пункта. Дазай прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Горло саднило. В груди что-то хрипело и свистело. Он знал, что болен, но почему-то сейчас думал не об этом. Он думал о человеке, который не носил перчатки в сорокаградусный мороз. О человеке, который спал на подоконнике, потому что не мог спать рядом с другими. О человеке, который назвал его «придурком», а потом поправил одеяло — Дазай вспомнил: ночью он замёрз, а утром одеяло лежало выше, прикрывая плечи. Чуя сделал это. Молча, не говоря ни слова. Убийца, который поправляет одеяло больному учёному. Сибирь — странное место, подумал Дазай. Здесь даже чудовища бывают нежными. Поезд нёс его в Томск, и он ещё не знал, что Чуя Накахара едет туда же. Другим поездом. Другим маршрутом. С одним лишь отличием: у Чуи была цель, а у Дазая — только болезнь и дневник, в котором он уже начал писать новую главу, сам того не осознавая. «Встретил странного человека, — вывел он дрожащей рукой, когда поезд набрал скорость. — Назвался геологом. Не похож на геолога. Слишком опасен. Слишком внимателен. Слишком... живой для мёртвого места. Интересно, кто он на самом деле». Дазай закрыл дневник, сунул его в саквояж и откинулся на спинку сиденья. За окном тянулась тайга — белая, безмолвная, бесконечная. И в этой бесконечности терялся маленький чёрный поезд с больным японским учёным, который не знал, что его новый знакомый уже выбрал следующую жертву. И что они встретятся снова. Обязательно встретятся. Потому что в Сибири все дороги ведут к одной цели — к смерти. Вопрос только в том, кто будет рядом, когда ты умрёшь. Друг. Враг. Или рыжий человек с голубыми глазами, который поправляет одеяло, чтобы ты не замёрз до того, как он убьёт того, кого нужно убить. Дазай уснул под стук колёс, и ему ничего не снилось. Впервые за много ночей.