Сибирская язва

Томск, общежитие для иностранных специалистов. Февраль 1947 года. Томск встретил Дазая серым рассветом и запахом дровяного дыма, таким плотным, что он казался осязаемым. Поезд стоял на запасных путях уже два часа — кого-то пропускали, или лопнула труба, или просто некуда было девать состав. Русская железная дорога жила по своим законам, которые Дазай не пытался понять. Он сидел у окна, кутаясь в шинель, и смотрел, как носильщики в рваных тулупах перекидываются мешками с углём. Горло болело чуть меньше — сказались несколько глотков горячей воды, которыми его напоил Виктор, но кашель оставался глубоким, грудным, с влажным звуком, который Дазай не любил. Сухой кашель — это раздражение. Влажный — это воспаление. А воспаление в Сибири, за тысячи километров от нормальной аптеки, означало одно: либо ты справишься сам, либо ляжешь в местный госпиталь, откуда выносят ногами вперёд. Он не хотел думать об этом. Он хотел думать о работе. Виктор оказался молчаливым мужчиной лет сорока, с лицом, изрытым оспой, и руками, которые никогда не оставались в покое — они всё время теребили край ватника, крутили пуговицу, гладили несуществующую складку на штанине. Бывшие заключённые часто выглядели так, думал Дазай. Или бывшие солдаты. Или просто люди, которые слишком долго жили в холоде. — Вы давно в Томске? — спросил Дазай, чтобы нарушить тишину. — Родился здесь, — ответил Виктор, не глядя на него. — Потом был в лагере. Потом вернулся. — За что? Виктор повернул голову медленно, как старая черепаха, и посмотрел на Дазая долгим, тяжёлым взглядом. — За то, что говорил правду, доктор. У нас это преступление. Дазай кивнул. Он понимал. Возможно, лучше, чем думал Виктор.

***

Общежитие для иностранных специалистов находилось на окраине Томска, в двухэтажном кирпичном здании, которое до революции принадлежало купцу-старообрядцу. Внутри пахло карболкой и кислой капустой, но стены были толстыми, а печи — голландскими, с изразцами, которые держали тепло почти сутки. Дазаю выделили комнату на втором этаже, с окном, выходящим на пустырь и лес. Мебели было мало: железная кровать, стол, табурет, тумбочка. На стене висел портрет Сталина, глядящий в упор усами и чёрными, как мазут, глазами. Дазай повесил на портрет свою шапку. Ему было плевать. Он разобрал саквояж, разложил инструменты — пинцеты, пробирки, спиртовку, банки с фиксатором — и сел писать план работы. Программа называлась «Изучение морфологии Bacillus anthracis в криогенных почвах». На деле ему предстояло ездить по заброшенным скотомогильникам, брать пробы мёрзлой земли и смотреть, сколько лет бациллы сохраняют жизнеспособность в вечной мерзлоте. Работа была нужной, честной и совершенно бессмысленной в стране, где люди умирали от туберкулёза и тифа, потому что не было пенициллина. Но Дазай не выбирал. Его выбрала Сибирь.

***

На третий день пребывания в Томске Дазай пошёл на базар. Виктор сказал, что без тёплых варежек и нормальной шапки он замёрзнет быстрее, чем успеет найти хотя бы одного больного сибирской язвой скота. Базар располагался в центре города, в крытых рядах, где пахло мясом, рыбой и чем-то сладким — сушёными яблоками, как позже объяснил продавец. Дазай бродил между прилавками, чувствуя себя чужим, лишним, слишком тонким для этого грубого мира. Он уже купил шапку-ушанку и рукавицы из овчины, когда заметил знакомую фигуру. Рыжая голова мелькнула у прилавка с ножами. Дазай замер. Это не мог быть Чуя. Тот остался в Новосибирске, или поехал в Иркутск, или вообще ушёл в тайгу искать свои полезные ископаемые. Но Сибирь — маленькое место для таких ярких людей, подумал Дазай и сделал шаг вперёд. Фигура обернулась, и он увидел знакомое лицо: резкие скулы, тонкие губы, и глаза — голубые, как лёд на Байкале. — Накахара-сан? — Дазай не поверил своим глазам. Чуя смотрел на него без удивления. Совсем. Будто знал, что они встретятся. Будто ждал этого. — Доктор, — кивнул он. — Быстро ты добрался. — Что вы здесь делаете? Вы же говорили, что едете в Иркутск. Чуя пожал плечами. Он был одет в тот же чёрный бушлат, но теперь на нём появились новые вещи — добротные кожаные перчатки (наконец-то, подумал Дазай) и высокие ботинки на толстой подошве. В руках он держал нож в кожаном чехле — длинный, охотничий, с тёмной рукоятью. — Передумал, — сказал Чуя. — В Иркутске скучно. В Томске хотя бы есть на что посмотреть. — На базар? — Дазай не скрывал иронии. — На тебя, — ответил Чуя, и в его голосе не было шутки. — Ты выглядишь ещё хуже, чем в Новосибирске. Кашляешь? — Немного. — Врёшь. Чуя сунул нож за пояс, под бушлат, и подошёл ближе. Дазай невольно отступил на шаг — слишком близко, слишком пристально смотрит этот человек. Но Чуя просто наклонил голову, вслушиваясь в его дыхание, как врач на приёме. — Хрипы, — сказал он. — В нижних отделах. С обеих сторон. Тебе нужно в больницу. — Вы врач? — удивился Дазай. — Я солдат. Солдаты знают, как звучат лёгкие перед смертью. Дазай сглотнул. Горло отозвалось болью, и он с трудом подавил новый приступ кашля. — Я сам врач, — напомнил он. — И я знаю, что мне нужно. — И что же? — Тепло, покой и антибиотики. Антибиотиков нет. Тепла тоже. Покой — единственное, что я могу себе позволить. Чуя усмехнулся — на этот раз по-настоящему, с коротким выдохом через нос. — Ты смешной, доктор. Учёный, который не может вылечить себя. Как кузнец без лошади. — А вы — геолог, который покупает охотничьи ножи на базаре, — парировал Дазай. — Мы оба странные. Чуя не ответил. Он отвернулся и пошёл вдоль рядов, и Дазай, сам не зная зачем, пошёл за ним.

***

Они оказались в чайной — маленьком заведении с закопчёнными стенами и липкими столами. Чуя заказал два чая и что-то мясное, похожее на пельмени, но огромные, размером с кулак. Дазай не хотел есть, но Чуя смотрел так, что отказаться было невозможно. — Ешь, — приказал он. — Ты весишь как подросток. — Я вешу нормально. — Для балерины — да. Для мужика — нет. Дазай взял ложку и начал есть. Мясо оказалось жирным, тёплым, и оно проваливалось в желудок с приятной тяжестью. Чуя пил чай маленькими глотками, не снимая перчаток — только оттянул край правой, чтобы пальцы были свободны. Дазай заметил, что шрам на безымянном всё ещё розовый, свежий. Не больше года. — Откуда у вас шрам? — спросил он. Чуя поднял руку, посмотрел на палец, будто видел его в первый раз. — Кошка поцарапала. — Кошки не оставляют таких шрамов. — А ты много знаешь о кошках, доктор? — Чуя опустил руку. — Сибирские кошки злые. Они кусаются. Дазай понял, что не узнает правду. Возможно, её и не существовало. Возможно, Чуя сам уже забыл, откуда взялся этот шрам. Или помнил слишком хорошо, чтобы рассказывать.

***

Чайная постепенно наполнялась народом. Входили мужчины в ватниках, женщины в платках, дети с красными от мороза щеками. Все говорили громко, смеялись, спорили. Дазай чувствовал себя в аквариуме — его разглядывали, кивали в его сторону, шептались. Японец в Сибири был редкостью в сорок седьмом, особенно после войны. Японец, который сидел с рыжим мужиком и ел пельмени, — вдвойне. — На нас смотрят, — тихо сказал Дазай. — Пусть смотрят. У них глаза не отвалятся. — Вы не боитесь? Чего? — Чуя наклонил голову. — Что нас примут за шпионов. Чуя замер на секунду. Его лицо не изменилось — ни один мускул не дрогнул, но Дазай вдруг почувствовал, что сказал что-то важное. Что-то, что ударило в точку. — Доктор, — медленно произнёс Чуя, — ты слишком много думаешь. Я уже говорил. Это вредно. Он отодвинул пустую чашку и встал. — Пойдём. Я провожу тебя до общежития. — Не нужно, я сам... — Я сказал — пойдём. Чуя вышел первым, даже не обернувшись. Дазай допил чай, расплатился — Чуя не предложил заплатить, и это было странно, потому что обычно агрессивные люди либо навязывают свою заботу, либо демонстративно отказываются от неё. Чуя не делал ни того, ни другого. Он просто ушёл, уверенный, что Дазай последует за ним. И Дазай последовал. Потому что в Сибири, когда тебе одиноко и холодно, ты идёшь за любым, кто говорит с тобой на твоём языке. Даже если этот человек носит нож за поясом и смотрит так, будто видит тебя насквозь.

***

Они шли по улице Советской, мимо деревянных домов с резными наличниками и облупившейся краской. Снег скрипел под ногами, и Дазай заметил, что Чуя идёт легко, почти бесшумно, хотя его ботинки были тяжёлыми. Он не смотрел по сторонам, но, казалось, видел всё — каждую тень, каждую приоткрытую дверь, каждое лицо в окне. — Вы всегда такой осторожный? — спросил Дазай. — Я всегда такой живой, — ответил Чуя. — Это одно и то же. Они свернули за угол, и Дазай вдруг увидел своё общежитие — кирпичное здание, тускло освещённое единственным фонарём. У входа стоял Виктор, курил и смотрел на них с настороженным любопытством. — Ваш знакомый? — спросил он у Дазая, кивая на Чую. — Да. Мы встретились в Новосибирске. — Хм. Виктор не сказал больше ничего, но его взгляд задержался на Чуе дольше, чем нужно. Чуя не обратил внимания. Он сунул руки в карманы бушлата и кивнул Дазаю на дверь. — Завтра я приду. У тебя есть бумага? — Бумага? Зачем? — Хочу почитать твои записи. Про бациллы. Интересно же, чем ты тут занимаешься. Дазай удивился. Обычные люди не интересовались сибирской язвой. Обычные люди боялись её, как огня. Но Чуя не был обычным. — Хорошо, — сказал Дазай. — Приходите завтра после обеда. — Приду. Чуя развернулся и ушёл в темноту, не попрощавшись. Виктор проводил его взглядом, сплюнул на снег и сказал тихо, почти шёпотом: — Доктор, вы знаете, кто это? — Геолог. — Нет. — Виктор покачал головой. — Я таких видел в лагере. Они приходили с проверками. Никогда не представлялись, никогда не оставляли документов. Спрашивали, искали, забирали людей. А потом уходили в никуда. Ваш друг — не геолог. — А кто? — Я не знаю. — Виктор потушил сигарету о стену и ушёл внутрь. — Но я бы не спал с ним в одной комнате. И вам не советую. Дазай остался стоять на морозе, глядя в темноту, где исчез рыжий человек. Снег падал редкими, ленивыми хлопьями, и в жёлтом свете фонаря они казались мотыльками, летящими на смерть. «Не геолог», — повторил про себя Дазай. А кто? Шпион? Беглый преступник? Или просто человек, который потерял всё и теперь бродит по Сибири, потому что ему больше некуда идти? Он не знал. И, возможно, не хотел знать.

***

Чуя пришёл на следующий день, ровно в три часа. Дазай услышал его шаги на лестнице — лёгкие, быстрые, не похожие на тяжёлую поступь русских. Открыл дверь до того, как Чуя постучал. — Ты слышал меня? — спросил Чуя, входя. — Нет. Угадал. — Врёшь. — Чуя скинул бушлат на табурет и оглядел комнату. Взгляд задержался на портрете Сталина с наброшенной шапкой. — Смелый. Или глупый. — Глупый, — ответил Дазай. — Я уже понял. Он сел за стол, подвинул Чуе стул. На столе лежали его записи — несколько листов, исписанных мелким, аккуратным почерком. Чуя взял верхний, начал читать. Дазай наблюдал за его лицом — сосредоточенным, почти спокойным, если не считать лёгкого напряжения в челюсти. Чуя не был спокоен. Он был как натянутая струна, которая в любой момент могла лопнуть. — Сложно, — сказал Чуя, откладывая лист. — Ты пишешь о том, как бактерии спят в земле тысячу лет, а потом просыпаются и убивают всё живое. Похоже на Сибирь. — Что вы имеете в виду? — Сибирь — это земля, которая спит. А потом просыпается. И убивает. Дазай посмотрел на него внимательнее. Чуя говорил странно, поэтично, совсем не как солдат. Или как солдат, который видел слишком много смертей и научился говорить о них красиво, чтобы не сойти с ума. — Вы когда-нибудь убивали? — спросил Дазай. Тишина стала плотной, как смола. Чуя не отвечал несколько секунд, и Дазай уже пожалел о вопросе. Но потом Чуя сказал, глядя прямо в глаза: — На войне все убивают. Даже врачи. Особенно врачи. Дазай похолодел. Он вспомнил лабораторию в Киото. Столы. Тела. Свои руки, которые держали скальпель, потому что начальник приказал, а ослушаться означало трибунал. Он не убивал. Он только помогал. Но разница была тонкой, как лезвие бритвы. — Вы правы, — тихо сказал он. — Все убивают. Просто не все это признают. Чуя кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Может, ты не такой идиот, каким кажешься, доктор. — Может, я просто идиот, который задаёт правильные вопросы. Чуя усмехнулся — коротко, резко, как выстрел. — Правильные вопросы в Сибири убивают быстрее, чем холод. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом темнело — зимний день умирал быстро, оставляя после себя только синеву, которая давила на глаза. — Завтра я уезжаю, — сказал Чуя, не оборачиваясь. — Куда? — В один посёлок. За городом. Там есть старая больница. Говорят, там работают японские врачи. — Японские? — Дазай удивился. — В Сибири? — Война кончилась. Многие остались. Пленные, перебежчики, специалисты. Ты не знал? — Не знал. Чуя повернулся, и его лицо в сумерках выглядело бледным, почти призрачным. Голубые глаза светились — отсветом снега или чем-то другим, Дазай не понял. — Хочешь поехать со мной? — спросил Чуя. — Ты же учёный. Посмотришь на местных врачей. Может, найдёшь что-то интересное для своей программы. Дазай хотел отказаться. Всё внутри него кричало, что это ловушка. Но голос разума тонул в одиночестве, в болезни, в бесконечной тоске по дому, которой не было конца. — Поеду, — сказал он. — Когда выезжаем? — Послезавтра. Утром. Я найду лошадей или сани. — Хорошо. Чуя кивнул, накинул бушлат и направился к двери. На пороге он обернулся и сказал то, что Дазай запомнит навсегда: — Ты спросил, убивал ли я. Не спрашивай больше. Потому что в следующий раз я скажу правду. А правда тебя не спасёт. Она только сделает тебя таким же, как я. Дверь закрылась. Шаги затихли на лестнице. Дазай сидел неподвижно, глядя на пустой стул, и чувствовал, как страх поднимается откуда-то из живота, холодный, липкий, непохожий на обычную тревогу. Это был страх перед человеком, который поправляет одеяло и носит нож за поясом. Перед человеком, который говорит о смерти стихами и предлагает поехать в старую больницу, где работают японские врачи. «Не спрашивай больше», — сказал Чуя. Но Дазай уже понял. Ответ был написан на лице Чуи, в его глазах, в его шрамах. И ответ этот был страшнее любого слова. Чуя Накахара убивал. Не на войне. Не по приказу. А потому что это была его работа. Его жизнь. Его правда. И теперь Дазай собирался ехать с ним в тайгу.

***

Ночью он не спал. Слушал, как завывает ветер в печной трубе, и думал о том, что Сибирь сделала с ним за десять дней. Раньше он боялся только болезней и лабораторных крыс. Теперь он боялся рыжих людей с голубыми глазами, которые пахли табаком и смертью. Дазай достал дневник и написал: «Накахара Чуя. По-прежнему называет себя геологом. Носит нож. Спрашивает про бактерии, которые спят в земле. Предложил поехать в заброшенную больницу. Я согласился. Это глупость. Возможно, последняя в моей жизни. Он убивал. Я знаю. Но почему-то мне не страшно. Или страшно, но я не хочу в этом признаваться. Что со мной делает этот холод?» Он закрыл дневник, погасил лампу и лёг, глядя в потолок. Сон не шёл. В голове крутилась фраза Чуи: «Правда тебя не спасёт». Возможно, это была единственная правда, которую Дазаю стоило запомнить.