Кровавый актив

Тёмная ночь укрыла собой весь город. На улице уже загорелись фонари – единственный свет, помимо машин, которые так и неслись по городу, освещая фарами трассу и дороги. Иногда ночью город казался более оживленным – большое количество людей, ночные рынки, недавно открывшиеся, и музыка на улицах, приглушенная лишь слабым дуновением ветра. Единственные пустые места – это темные переулки, скрывавшие за собой многое. Слишком многое.  Среди них шёл мальчик на вид лет семи, имя его было довольно просто – Сигма, он не хотел присоединяться к оживленным улицам, людям, которые то и дело о чем-то говорили – обычная обстановка ночью в Йокогаме, Японии. Волосы его слегка поднимал ветер, из-за чего тот постоянно оборачивался, словно боясь. Нет, даже не боясь – ему было все равно, что случится в переулке, – а просто… надеясь не увидеть кого-то позади себя.  Мальчик молча направлялся домой, дрожа – уже была осень, но тёплой одежды у него не было. Все объяснялось бедностью. Бедностью его семьи. Каждый день он вспоминал со страхом, жгучим, ненавистным, заставляющим постоянно быть настороже. Он отчетливо помнил каждый день. Как он сидел на полу, прижав колени к себе, уперевшись об угол комнаты. Сидел, боясь сделать хоть одно движение. В другой части квартиры слышались пьяные крики – родители вновь взялись за алкоголь. Это начинало не только приносить страх, но и ненависть. Жгучую, пламенную. Он ненавидел свою жизнь. Ненавидел находиться здесь. Ненавидел слышать постоянные крики родителей – приносило слишком много проблем. Стены были полностью обшарпаны, повсюду стояли бутылки из-под алкоголя, которые никто не выносил. Запах перегара все так и заполнял лёгкие, заставляя кашлять. Мальчик был уверен, что его дыхательные пути скоро этого не выдержат – он то и дело задыхался, стоило ему вдохнуть запах табака, который так больно отдавался в груди. Он не хотел прислушиваться к тому, что за стеной говорят родители. Очередная ссора. Вместо этого он молча подошёл к зеркалу, осматривая себя: синяки, ссадины, много ран, так и не заживших. Не хотелось это видеть, из-за чего он отвернулся, смотря серыми глазами в другую сторону. Слишком больно. Слишком ужасно. Слишком неблагоприятно. Ему не хотелось видеть признаки насилия на себе, не хотелось слушать постоянные ссоры, которые приводили к одному – на нем отыгрывались, словно на игрушке, созданной специально для таких целей. Его жизнь постепенно превращалась в ад.  Внезапно дверь распахнулась, мальчик резко посмотрел в ту сторону, видя перед собой высокого, но неухоженного человека. Волосы были лохматые, на ногах он стоял еле как – неблагоприятное влияние алкоголя. Размахивая бутылкой в руках, тот подошёл к мальчику, смотря на него полным недовольства взглядом. – Отродок. Даже не выходишь поддержать отца. Ты же знаешь, что я всегда прав! Весь в свою мамашу, сидит, зажавшись в угол, ни единого движения, небось еще и заплачешь? – проговорил он, пытаясь связать слоги в слова, выходило пусть и понятно, но в некоторых случаях невозможно было разобрать. – Был бы ты нормальным… – С чего бы я ненормальный? – проговорил мальчик, начиная перечить. Раньше он никогда этого не делал – не чувствовал, что может. Но сейчас было абсолютно все равно. Убьют под алкогольным опьянением? Для него лучше, не придется видеть этот ад на Земле. – Ты бы сначала на себя посмотрел. – Смеешь перечить старшим?! Отродье! – эти слова привлекли уже мать мальчика, которая, так же шатаясь, подошла к нему ближе, схватив за шкирку, поднимая выше, но тот даже не пошевелился.  Мужчина уже замахнулся бутылкой, но ничего не предпринял, словно что-то его еще ограничивало. – Ничтожество, – проговорила оба, когда тот вырвался. Мальчик схватил первый попавшийся предмет – книгу. Метнул его в сторону отца, попадая прямо в голову.  Книга прилетела прямо в лоб, заставляя отшатнуться и упасть, вниз, прямо на зеркало. Послышался звук осколков, мальчик отвернулся. Не хотел видеть, как они вонзаются в голову, в шею, нанося смертельные удары. Послышался крик, из-за чего мальчик зажался еще сильнее. Послышались шаги в его сторону, очередные слова: «Отродье», «ничтожество», «какое у тебя право есть делать это?» И тогда он не выдержал. Открыл окно, внезапно оборачиваясь и видя в руках матери нож, острый, для мяса, который она использовала для готовки. Это заставило кровь быстрее приливать к мозгу – слишком страшно, слишком неожиданно. Он быстро побежал, вылез через окно первого этажа на улицу. Холод сразу же отдал в босые ноги, заставляя тело слегка дрожать, но он бежал. Бежал, не оглядываясь. По улицам, по переулкам, игнорируя чьи-то крики. Теперь ничего изменить было нельзя.  Наше время. В комнате чувствовался запах дорогого вина, шампанского и сигарет, которые были лишь недавно потушены. Напротив, в красном кожаном кресле, выполненном из недешевых материалов, явно по вкусу хозяина дома, сидел мужчина на вид лет тридцати. Его глаза были слегка прикрыты, чёрная прядь его волос изящно лежала на лбу, пальцы медленно потирали висок. Видно было, что он над чем-то тщательно задумался. Только вот его лицо не могло даже подсказать о чем – абсолютное безразличие. В конце концов, он вздыхает, откидывается на спинку кресла, смотря на беловолосого парня перед собой, а затем тихо смеётся себе под нос. – Ты и вправду глупец, Николай, – проговаривает тот спокойным голосом, будто вовсе не собирался попрекать. – Ты так по-детски наивен и глуп местами. Будь я каким-то детективом, в жизни бы не подумал, что ты – руководитель одной из самых страшных мафиозных группировок. Быть может, это даже тебе на руку. Его пальцы ложатся на стеклянный бокал, поднимая его на уровень своих губ, а затем осторожно отпивает из него красное вино, ухмыляясь.  – Но, пожалуй, это связано, скорее, с глупостью наших правоохранительных органов. Будь они умнее, сразу бы поняли, что за милыми овечками скрываются опасные волки. Не так ли? – риторически интересуется мужчина, продолжая пить свой напиток, иногда кидая взгляды в сторону двери, будто ожидая, что кто-то может войти. – Ты знаешь это лучше меня. Сколько ты повидал людей, которые пытались втереться тебе в доверие, тем самым чтобы получить в будущем выгоду? Множество. Но только для них ты кажешься шутом, клоуном, который не способен причинить вреда, а ты… нападаешь в самый неожиданный момент, будто опасный хищник, чьи когти хотят расцарапать грудную клетку своей жертвы, отпить сладкую кровь. Николай смотрит на своего собеседника, понимая ход его мыслей, но не желая слушать это все дальше - мужчина напротив него мог долго рассуждать на подобные философские темы, но тем не менее его ход мыслей всегда был последователен и приводил к одному. – Я не понимаю одного. Зачем ты всегда так тянешь диалог, Фёдор? Неужели тебе хочется так долго идти к конечной цели, растягивая своё удовольствие, или это лишь чтобы выбесить меня? Ты же знаешь, что я не люблю, когда ограничивают меня, мою свободу и время, – его слова звучали серьёзно. Удивительно для него, но, впрочем, обстановка явно не была весёлой. Даже учитывая тот факт, что он часто вёл себя с долей издевки, иронии, то сейчас он был настроен абсолютно серьёзно, спокойно и рационально. – Я имею в виду, что твоя глупость иногда может и пригодиться. Ты не продумываешь планы, как это делаю я, или как это делает Осаму Дазай или Мори Огай. Ты предпочитаешь делать все спонтанно, но при этом тебя так и не раскрыли. Удивительно, – Достоевский складывает руки в замок и смотрит на своего собеседника, прямо ему в глаза. – Мне хочется знать лишь одно. Кто тебя постоянно прикрывает? Не думаю, что это делает кто-то из твоих подчинённых, явно есть кто-то со стороны, не так ли?  – К чему такие вопросы? Ты, как глава подобной организации, должен понимать, что рассказать всё я тебе не могу. Доверие – это то, что люди могут использовать в своих целях. А я знаю, Фёдор, какие у тебя цели. И, поверь, я знаю, что они не очень хорошие. – Но тем не менее ты продолжаешь поддерживать со мной контакт, даже называя меня своим единственным «другом», единственным человеком, кто может тебя понять, осознать и принять твоё желание свободы. – В этом ты прав, – проговаривает Гоголь медленно и размеренно, слыша тихий и саркастичный смешок со стороны оппонента. – Прав? Правоты тут нет. Это лишь факт, основанный на наблюдении. А прав я или не прав… есть ли смысл говорить это? Разве это не аксиома? Мы говорим не о гипотезе, – холодно продолжает Фёдор, он молча смотрит в глаза Гоголя, пытаясь словно в них что-то найти. Повисла тишина. Долгая. Напряженная. Мрачная. Никто не двигался.  – В конце концов, говоря о том, что я являюсь твоим единственным другом, стоит подметить и деталь того, что друзья должны доверять друг другу. Разве не на этом аспекте строится данное понятие? – наконец переходит мужчина к сути – ему нужна информация, а не беседы без определённой цели. – Неужели ты не доверяешь мне, Николай? – А неужели друзья говорят друг другу все секреты и тайны? – парировал Гоголь. – Ты же знаешь, что я узнаю. Будь то рано или поздно. – Узнаешь. Тогда ты и позволишь себе верный ответ, – проговорил Николай, поднимаясь со своего места. Он быстро направился к двери, прямо к выходу, пока не поймал на себе чуть долгий взгляд фиолетовые глаз. – Рад встрече, но, боюсь, – он мимолетно бросил взгляд на часы, делая вид занятости, – что время уже поджимает, а мне пора идти. С этими словами Николай вышел, хлопая дверью. Направился в сторону машины с неким раздражением. Не скрывал. Знал, что никто не увидит. Сел в чёрную машину, перед этим открывая двери с некой осторожностью – понимал, что внутри водитель. Стоило ему залезть внутри, как он сразу приказал обыденным тоном, как обращался с подчиненными:  – Ты знаешь, куда везти.  Машина тронулась. Мимо пролетали леса, красивые и густые, с листвой, которая постепенно опадала. Особняк находился вдалеке от города, из-за чего дорога предстояла довольно долгая. Гоголь молча уставился, смотря на осенние пейзажи. Его любимое время года. Время года, которое он действительно ценил. Оно всегда вызывало у него множество эмоций, приятные ощущения в сердце, чувство некой свободы, которой он тщательно добивался, ведь листья, подобно вольным птицам, падали наземь, украшая собой землю. В этом и заключалась свобода. Не в гибели, а в тех самых моментах, которые вели к ней, когда ничего не ограничивало, не заставляло надевать на себя оковы, когда ты сам волен падать настолько, насколько хочешь, пока окончательно не столкнешься с концом. Концом, который означал конец всего, не только свободы, но и жизни. И иногда это и заставляло его думать, что в конце концов все люди стремятся к этому, а убийцы… лишь даруют свободу, ведь конец тоже можно назвать свободой, не так ли? Ведь никто на тебя не влияет, никому ты не обязан, пока душа находится на грани двух измерений? Именно этот момент и представлял для него еще одно понятие свободы. Внезапно от мыслей его оторвал резкий тормоз машины, Гоголь сразу же отвлёкся от размышлений и посмотрел наружу. Ночной город. Он вышел на улицу, молча кивнув водителю и смотря, как чёрная машина исчезает в такой же мгле, можно было проследить лишь слабый след света фар.  Вздохнул. Огляделся. Никого рядом. Пустая набережная, которая уже была закрыта для посетителей, но Николая это абсолютно не волновало. Он шёл, сложив руки в карманы пальто, то и дело смотря на реку, на водную поверхность, которая выглядела чем-то неизменным, спокойным, вольным. Мысли вновь начали уходить к своему исходу – понятию свободы. Но была ли она у него? Гоголь внезапно вспомнил то, что нельзя вспоминать. То, что не хотел никогда вспоминать. Не сейчас. Не тогда. Никогда. Но мысли не слушались, шествуя по своему течению. Это было пятнадцать лет назад. Пятнадцать лет, которые тот иногда вспоминал с некой виной или ненавистью к себе. Тот выбор появлиял на все. На всю его жизнь. Тогда он тоже шёл по прохладным осенним улицам, только уже не в силах где-то спрятаться, укрыться, согреться. Лишь маленькие магазинчики, большинство из которых в это время были закрыты. Ему приходилось лишь шествовать по пустым улицам в бедном районе, где иногда проходили пьяницы или люди под наркотическим опьянением, что заставляло его дрожать и оборачиваться в страхе. Он боялся смерти, хотя та иногда манила. Боялся увидеть конец. Неизвестность. Непредсказуемую. Неконтролируемую. А ему уже тогда начинал нравиться контроль. Контроль, который он мог позволить себе.  Внезапно тот остановился в парке, увидев свободную скамейку. Нужно было где-то ночевать. Пусть было холодно. Путь было некомфортно. Жизнь слишком сильно заставляла страдать маленького одиннадцатилетнего мальчика в потрепанной одежде.  Он прилег, прижался к себе сильнее, подогнув ноги, сжался от холода. Маленькое тельце дрожало, словно листья деревьев на ветру. Ужасно. Слишком ужасно. Слишком прохладно. Ему хотелось оказаться в этот момент в маминых объятиях, которые тот сейчас не увидит. Его мать мертва. Он помнил этот момент отчетливо, слишком больно отдавался этот образ в его голове. Мальчик, только в этот день достигший десятилетия, сидел в больнице, рядом с койкой, на которой лежала женщина. Ее рука держалась за руку Николая, она вся была бледная, пусть и красивая, но страдания испортили ее. Она больна. Гоголь знал чем. – Ты же не оставишь меня? – Не оставлю. Я всегда буду рядом. Даже если… – Клянешься? – послышался тихий испуганный голос, который прервал ее. Он дернулся, увидев врачей.  Дыхание женщины было тяжело, казалось, что она на последнем издыхании. Мальчик не верил. Не хотел верить в это, хотя уже понимал. Прошло несколько часов. Он заснул рядом на стуле, держа бледную руку, аккуратно проводя пальцем во сне. На лице была улыбка, пока из сна его не вывел голос врачей: – 11:28. Смерть. Тогда он проснулся. Посмотрел глазами на врачей. Не верил. Посмотрел на мать. Глаза расширились в ужасе. Она не дышала. Грудь не поднималась. Рука коснулась чужого запястья, пытаясь нащупать пульс. Бесполезно. Его не было. И тогда слезы потекли по его щекам. Его быстро увели, провели по врачам, отправили на сеанс психотерапии, но он молчал как невменяемый. Не хотел отвечать. Не хотел слышать. Не произносил ни слова. В горле словно встал комок, который тот не мог перебороть. Он рвался, метался, пытался вырваться, но все бесполезно. – С мальчишкой надо что-то делать, – послышалось из другого кабинета. – Отдать его в детский дом? – Я не вижу иного выхода. И именно эти слова стали толчком для побега. Он бежал по улицам, не зная куда, не зная зачем, не видел смысла объяснениям. Теперь Николай буквально жил на улице. Ненавидел это. А еще больше ненавидел других детей, которые, казалось бы, должны понимать его, так как разделяли похожую ситуацию, но все было иначе. Он стал изгоем. А они – его палачами. Через год ситуация ухудшилась, это было вчера, как мог подметить Гоголь, сейчас лежа на скамейке, пытаясь не заболеть от холода, прижимаясь к себе все сильнее и сильнее. Тогда, прямо вчера, мальчик, одинокий среди бедных трущоб города, слонялся на улице, держа в своих руках лишь маленький пакет с небольшим количеством вещей. Потеряв родителей, его жизнь превратилась в ад. Каждый день приходилось просить милостыни у прохожих или работать не покладая рук, таская ящики или раздавая визитки. Страшнее всего было ночевать на улице, когда единственным источником света в бескромешной тьме остаётся лишь Луна, явно не раскрывавшая всех обителей темноты своим светом. Часто его избивали неадекватные люди, находившиеся под алкогольным опьянением, оставляя на его теле многочисленные синяки и порезы, которые могли заживать несколько дней. Гоголь ненавидел свою жизнь. Единственное, что его отличало от других детей с такой же несправедливой судьбой, – он никогда не позволял себе плакать на публике, всегда носил на своём лице довольную улыбку, нередко ловя на себе презрительные взгляды ровесников или людей постарше. Но несмотря на всё это, он мог спрятаться в укромном уголке тёмного переулка, поджав колени, и проронив множество слёз, моля Бога о спасении или, наоборот, смерти, которой так отчаянно боялся.  – Сирота! – кричали дети ему вслед, сразу же смеясь, но Николай лишь молча оборачивался к ним и улыбался, как ни в чём не бывало, но что-то в этом выражении лица было не так… Складывалось ощущение, что он просто хочет убить их всех, разорвать в клочья, словно нелюбимых мягких игрушек. – У тебя даже улыбка уродская. Даже если бы твои родители не сдохли, то явно бы красивой внешностью они бы не обладали. Прям как и ты. Слова задевают за больное. Умереть должен был он. Не его отец, не его мать. Он. Только он. Если Богу нужно было забрать душу, почему он забрал не его? – У него и лицо уродское. Выглядит как те самые шуты из страшных фильмов! – дополняет другая девочка, откидывая свои косички за спину. Её карие глаза смотрят на Николая с презрением, а светло-розовые губки искривляются в издевке. – Ты действительно думаешь, что тебя ждёт какое-то будущее? Единственное, что тебе сулит, – это продолжать таскать ящики со склада. – Высоко берёшь! Его максимум хватит на двенадцатичасовую работу на заводе, а позже употребление алкоголя. Я точно могу сказать, что хорошего и обеспеченного будущего ему не ждать, – проговаривает чёрноволосый низкий мальчик рядом с ней, складывая руки на груди и смотря на своих ребят с весельем, как будто оскорбления для него были ничем иным как цирком. – Да и ладно если алкоголь, а не наркотики, от употребления которых он сдохнет так же рано, как и его мамаша! Тут Гоголь уже не выдержал, подойдя ближе к говорящему, смотря на него зелёными, наполненными гневом, глазами. – Не. Смей. Оскорблять. Мою. Мать, – цидит он сквозь зубы, сжимая в кармане небольшой канцелярский нож, оставшийся у него после распаковки коробок со склада. – Ребят! Так он ещё и защищает того, кого даже не видел уже год! Защищает трупа, чьи останки гниют где-то на кладбище. Я бы сказал, что это даже весело. Мальчик пытается защитить свою умершую шлюху-мать, – начинает тот, а затем подходит ближе к владельцу зелёных очей, наступая с силой ему на ногу. – Да кто ты вообще такой, чтобы говорить со мной в таком тоне? Ты – ничтожество, оставшееся без любимых мамуленьки и папулечки. Ты в этом мире не занимаешь никакого места. Единственное, что тебе остается, – это сгнить где-нибудь в канаве. – А ты как будто занимаешь какое-то место? Ты ничем не отличаешься от меня. Только единственное отличие… Ты просто тупой выродок, которого явно твоя мать вынесла с сожалением. Сдохнуть в канаве должен явно ты, а не я, – слышится раздраженный голос беловолосого мальчика, на что тот вскоре ловит звонкую пощёчину и падает на асфальт, стирая одну ладонь в кровь. – Занимаю ли я какое-то место? – спрашивает глава детей, садясь перед своей жертвой на корточки, тёмными глазами смотря на неё свысока и с отвращением. – Может, тебе сначала стоит посмотреть на себя? Резко его слова прерываются громким криком неожиданности и боли с его стороны. Николай не выдерживает и вонзает канцелярский нож прямо в грудную клетку мальчика, протыкая внутренние органы. Кровь капает на асфальт, а из рта ранее говорящего вытекает алая жидкость. Сначала он кричит, а потом кашляет, понимая, что дышать становится всё невыносимее и невыносимее. Его рука ложится на сердце, пытаясь достать орудие, но всё бесполезно, и он падает на колени, сдерживая выступавшие на глазах капли слёз. – Ты… ты… хочешь убить его?.. – вскрикивает одна из девочек испуганно, сразу делая два шага назад. В её маленьких узких глазах, таких же как и у остального большинства азиатов, зарождается немалая доля страха. Мальчик, над которым те лишь недавно могли спокойно издеваться, получая с его стороны лишь улыбку, обезумел и набросился на главу их банды, разве такое видано? При этом на его лице не видно ни капли сожаления или вины, будто его совесть абсолютно чиста. На его лице застыла лишь дьявольская улыбка, а затем её владелец резко достаёт канцелярский нож из грудной клетки раненого, нанося множество глубоких ранений на его теле, вонзая оружие чуть ли не до основания. Он вкладывал в свои удары всю ту боль и гнев, которые испытывал. И тогда он понял, нет, осознал, что ему нравится это. Нравится чувствовать чужую боль, страдания. Его это притягивало точно так же, как и месть, которую он вершил сейчас за неоднократные издевательства над ним. Именно тогда мальчик понял, что, в отличие от многих, он может убивать абсолютно без эмоций, не чувствуя за это зазрения совести. И сейчас, лежа на скамейке, он вспоминал это с улыбкой. Их страх в глазах, их испуг, их презрение, их расширенные глаза… какое же удовольствие это приносило. Он вздохнул. Прикрыл глаза. Неожиданно для себя заснул, упал прямо в объятия Морфея.  Проспав где-то час, он почувствовал, как его плеча касается чья-то холодная рука. Резко открыл глаза. Перед ним стоял высокий мужчина, одетый в дорогое пальто, пиджак, брюки – все, что сливалось с темнотой. Он был довольно высокий, от него веяло недешевым одеколоном и табаком, что сразу заставляло задуматься, почувствовать немалое количество подозрений. – Николай. Я правильно понимаю? – спросил незнакомый голос, что выбил его из реальности. Мальчик присел, поднял голову, посмотрел с недоверием. – Полагаю, что да. Молчание – не выход. Избегание – проблема. Повисла тишина. Напряженная, трудная, тяжелая. Он наконец выдавил из себя пару слов, надеясь, что эта встреча – не его последняя. Ведь он боялся смерти. До жути боялся. – Вы искали меня? Зачем? – Я не искал, но и встречу совпадением назвать не могу. Видите ли, у меня свои цели. У вас, Николай, свои, но нас объединяет одно – жажда крови. Жажда того самого контроля. Не это ли вы почувствовали во время своего первого убийства, произошедшего вчера? – проговаривает мужчина, на что ловит на себе неверящий взгляд детских глаз. – Не смотрите на меня так. Я прекрасно понимаю это чувство… Вы хотите отомстить. Вы убили, но не чувствуете вины. Вы знаете, какого это ощущать кровь на своих пальцах без зазрения совести. Такие личности…интересны. Довольно любопытно наблюдать за каждым движением подобных индивидов. Каждый вздох… каждая эмоция во время подобных действий… это так манит. Он замолчал. Ненадолго, а затем рассмеялся. – Только ты глуп. Не скрыл следы. На тебя пожаловались в полицию, но моя организация все прикрыла, – не успел тот договорить, как его перебил Гоголь: – Ваша организация прикрыла? Что вам от меня надо?  Мужчина вновь рассмеялся, он посмотрел на него теперь абсолютно серьезно, а затем наклонился, словно говоря секрет:  – Моя организация… это мафия, – он следил за каждым проявлением эмоций на лице мальчика, но тот даже не испугался. – Что, ожидал? Допустим, – положил руки в карманы пальто и отошёл чуть дальше. – Такие активы, как ты, очень полезны подобным организациям. И мне бы хотелось поставить перед тобой выбор… власть, деньги, жизнь, обеспеченность или же смерть на улице? Ты же знаешь, что ты долго не проживёшь. Может, год, может, два, может, три, но без достаточной заботы ты не вырастешь. Заболеешь… умрёшь. Даже если не заболеешь, ты останешься без постоянной работы и образования, а мы… мы предлагаем тебе гарантии. Мой босс предлагает тебе. И тогда это стало роковой ошибкой для Николая. Он согласился. Согласился, понимая, что иного выбора нет. На кону стояла жизнь. Его собственная. Не чужая. И это пугало больше всего. Он буквально играл на собственную выживаемость, а это… одновременно дарило азарт и страх. Страх, который зарождался в груди, словно паразит. Его жизнь в мафии нельзя было назвать раем, но когда выполняешь – получаешь то, что хочешь. Право на жизнь. Право на существование. Ресурсы для существования. Жизнь тогда была ничем иным, как именно существованием. Других синонимов Николай подобрать не мог, однако… ему это нравилось. Нравилось слышать крики, мольбы… видеть кровь, стекающую на пол. Он часто слышал разговоры о себе, даже сейчас, сидя в одной из комнат мафии, Гоголь слышал небольшие беседы: – Он… он сумасшедший.  – С чего бы ты решил говорить об этом, когда ты сам убиваешь? – слышится с этой же стороны флегматичный голос. – Мы коллеги, если ты забыл. – Мы убиваем по причинам, а он… он просто издевается над жертвами, ему это приносит удовольствие… он… он псих! Садист! – Ты не боишься, что он услышит твои фразы, и ты проснёшься уже с перерезанным горлом, если вообще проснёшься? И тогда дверь открылась. Вышел беловолосый юноша в обычной классической одежде: пиджак, рубашка, брюки. Он оглядел обоих, а затем рассмеялся, сохраняя на лице улыбку. – Mes amis, неужели вы думаете, что я настолько жесток? Я могу перерезать горло, но, боюсь, что об этом вы не узнаете, ведь будете уже на том свете. Кстати говоря, вы слишком пренебрегаете своей безопасностью, – проговорил он и ушёл, оставив их в недоумении. Нет, ему они не были нужны. У него были цели покрупнее, но осуществить он смог лишь спустя два года. Находясь в кабинете босса мафии, он внимательно читал его… завещание. Довольно интересно, не так ли? Умер босс при интересных обстоятельствах… его обнаружили с перерезанным горлом, оторванными конечностями, кровью на стенах, словно его палач тщательно издевался, наслаждался, растягивал процесс, пока не дошёл до пика. Читая это завещание, его взгляд бросился сразу на одну строчку – преемником назначается он. Удивительно, не правда ли? Ведь он самолично убил его, и об этом подозревала, пожалуй, вся мафия. Но что они могут против нового босса? Против садиста, психа, который быстрее нанесёт удар по ним? Внезапно в кабинете раздался звук аплодисментов. Николай обернулся. На пороге стоял он. Еще молодой с черными, словно угольными, волосами, проницательными фиолетовыми глазами. Он смотрел прямо на него, не отрываясь. Его Гоголь узнал сразу, один из коллег мафии – Фёдор Достоевский. – Что ж… пожалуй, наступила новая эра мафии, – проговорил он тихим голосом, а затем на секунду затянулся. – Могу лишь поздравить с новой должностью… Николай Гоголь, полагаю? Думаю, что наш дорогой мёртвый босс не оставил бы за собой глупца. Могу надеяться, что мафия не развалится на крупицы, как некоторые другие… иностранные группировки. Он кивнул. Не промолвил ни слова. Знал, что этот человек перед ним занимал высокую должность. – Знаете, Николай… я слышал, что вы убиваете. Много. Жестоко. У меня всегда складывалось ощущение, что у этого есть причина. – Причина? – Ваша причина, – подправил он. – Религия? Идеология? Нравственность? Мораль? – Свобода. – Ах да, свобода…