Кровавый актив

Свобода… это слово застряло в голове, не желая уходить. Гоголь не помнил дальнейший разговор – лишь обрывки, которые прочно закрепились в его памяти. Тогда случилась его первая встреча с Достоевским, встреча, которая заставила почувствовать его хоть чье-то понимание со стороны, ведь остальные… остальные для него были жалкой массовкой, куклами в его цирке, которыми он тщательно управлял из-под тени. Даже тот мужчина, который привел его в мафию, говоря о понимании его жажды власти, крови, мести… он на самом деле не понимал ничего. Никто не понимал – так думал Николай. Так надеялся. Он не хочет, чтобы его знали. Хочет оставаться шутом снаружи, чтобы, как выразился Федор, внезапно из милой овечки превратиться в жадного волка, желающего почувствовать железный запах крови. Сейчас он молча шествовал по набережной, чувствуя, как ветер касается его волос, заставляя их подняться в потоке. Руки лежали в карманах, на секунду он закрыл глаза. Вздохнул. Сделал еще несколько шагов, остановился у ограждения, разделяющего сушу и реку. Открыл глаза. Посмотрел вниз. Природа сейчас манила неимоверно. Казалось, что сейчас он хочет слиться с этой водой, с этим потоком. Все для него имело одну ассоциацию – свободу. Свободу, которую не мог полноценно обрести человек. Гоголь вспомнил. Очередной разговор, разговор, который окончательно повлиял на их отношения с Достоевским. Федор, как и всегда, сидел в своем кресле, держа в руках кружку чая. Рядом стоял Иван Гончаров – его слуга, самый близкий подчиненный, чьи длинные волосы струились по спине. Позже Достоевский махнул ему рукой в знаке уходить. Дверь захлопнулась, и они остались одни. Он и Николай. Николай, который молча разглядывал интерьер, то и время постукивая пальцами в каком-то определенном ритме, будто составляя композицию. Композицию, которая будет играть в его голове еще долго – ведь именно таким методом характеризовались его спонтанные мысли, имеющие собственный такт. Внезапно молчание прервалось, послышался тихий бархатный голос, разбавленный лишь средним баритоном: – Вы говорили о свободе. Что ваши убийства, Николай, характеризуются понятием свободы. Но что вы подразумеваете под свободой? Все, чего не касается человечество? А возможно ли это? Даже на том свете. Вы считаете себя палачом, который вершит правосудие и дарует свободу? Или же что-то иное? Впервые подобные слова заставили Гоголя задуматься. Слишком много совпадений с его настоящими мыслями. Слишком много. И это пугало. Либо он понимал его на основе своего опыта… либо его было слишком легко прочитать, но, скорее всего, ни то, ни другое. Предсказуемым мафиози явно не был – его действия вершились словно случайно, словно по импульсивному решению, но можно ли было утверждать на этом? Нет. Логика иногда наблюдалась, пусть она и скрывалась за садизмом, который тот не скрывал. А зачем? Интереснее тогда, когда жертва уже знает, чего стоит ожидать. Удар будет более… выразительным.  – Думаю, что вы скажете, что мои предположения верны. Но каковы ваши? Понимаете ли вы свои цели? Анализируете их? Или они остаются для вас спонтанными отпечатками для души? Вы вершите словно бы суд, но цена за него свобода или справедливость? – Свобода. – Что вам дает эта свобода? – Все. Федор усмехнулся. Естественно. Он ожидал этого ответа, словно тот лежал на поверхности. Взял кружку чая, отпил, внимательно смотря на оппонента зоркими фиолетовыми глазами. Ненадолго замолчал, будто суммируя что-то в уме. Затем поставил кружку обратно и сложил руки в форме домика, оперевшись на них подбородком. – Все… Вы любитель свободы, я смотрю. Так тщательно жаждете ее, но мы все – птицы в клетках, не имеющие воли. Наша жизнь зависит от многих факторов и быть свободным… это то же самое, что быть убитым, – последнее слово он специально выделяет, делая на нем акцент. Словно понимает. Понимает, что Гоголь – не вершитель обстоятельств, а палач. Палач, принявший свою роль по собственным решениям. – Однако не бойтесь… я вас понимаю. Не буду осуждать и причитать, единственное, что я могу сказать, – свобода – понятие растяжимое, и иногда цена за нее может быть слишком высока. «И цена за нее может быть слишком высока»… именно эта фраза запомнилась Николаю больше всего. Сейчас, бредя по набережной в сторону обычных высотных зданий города, он понял одно – отдал он слишком многое. Слишком. Использовал всех, кто его окружал. Отталкивал тех, кто пытался его понять. И убивал тех, кто, казалось бы, был невиновен. Вина гложила, но не так чтобы сильно, казалось, что это лишь слабый отголосок. Ноги сами привели его туда. Туда, куда он заходил обычно в такое время, пытаясь скрасить скучное время. Время, которое шло, не возвращаясь. Еще одно ограничение свободы – слишком сильно люди зависали от годов, месяцев, дней, часов, минут, секунд… единицы измерения можно было перечислять бесконечно. Казалось, что это тот самый неизменный фактор. Фактор, на который не мог повлиять никто.  Долго не решался зайти внутрь, будто думая: «Зачем мне это?» Но, в конце концов, коснулся ручки двери, раздался звонок, и он зашёл внутрь. Николай сразу же осмотрелся, заметил множество людей, играющих в различные игры на деньги, начиная с покера, заканчивая ставками на спорт. Это было казино. И название ему было одно – «Небесный дракон». Мафиози часто заходил сюда, чтобы потратить время. В карты он играл отлично, из-за чего поражений у него практически никогда не было – даже на высоких ставках, которые тот нередко предлагал своим оппонентам. Те смеялись, что может такой с виду невинный парень, еще молодой, против них, опытных игроков, наполненных азартом? В его движениях всегда виднелась некая хитрость, будто у него в рукавах скрыты тузы, которыми он мастерски орудует. Но сейчас его волновало не это – он пришёл ради встречи. Встречи с тем, кто прикрывал его, словно живой щит. Это было корректное определение. Николай считал всех людей живыми щитами, ведь в чем смысл от них, если они не приносят выгоды? Люди должны быть рядом только из-за выгоды, из-за того, что они могут принести своим существованием и присутствием. Гоголь не знал, когда эти мысли жестоко укрепились в его голове, возможно, после встречи с Достоевским, возможно, при первом прибытии в мафию, но первые дни там… он помнил слишком хорошо. Маленький мальчик одиннадцати лет молча ехал в чёрной машине, дорогой, как было понятно на первый взгляд. Возможно, она стоила и дешевле, чем он предполагал, но все это ему все равно казалось слишком роскошным. Слишком желанным. Он слишком хотел этого богатства, власти, возможностей, а больше всего… свободы. Ведь именно подобные ресурсы даровали подобное явление. Стоило машине остановиться, как Николая сразу же вытащили из машины, таща за локоть. Теперь вежливости не было. Было требование. Грубый приказ, который должен быть выполнен, чего бы ради этого не требовалось. Его быстро привели туда. Он не помнил коридоры, не помнил лифты, лестницы, здание… машинально следовал за своим судьёй судьбы, который должен был вынести ему приговор. Его не волновало, правдой были ли его слова о том, что это мафия, которая действительно хочет его присутствия. Или его прямо сейчас сдадут в полицию? Хотя наказывать, кроме него, было никого. Родители мертвы, родственников нет. А если ему суждено было понести наказание… что ж, иного выбора он тогда не видел. Кабинет был большим, это было видно еще тогда, когда дверь слегка приоткрылась. Мальчик заглянул внутрь, за ним и его сопровождающий. Открыл полностью дверь, зашёл, поклонился, держа Николая за руку за спиной. Его голос звучал низко в столь долго продолжающейся тишине: – Босс. Я привёл его, – единственное, что он сказал, заставляя Гоголя ступить вперёд. Мальчик не дрожал, он внимательно изучал ситуацию, анализируя каждую деталь. Не хотел плакать, хотя понимал, что сейчас его жизнь стоит на грани невинности и преступности. Но разве мы можем говорить о отсутствии вины, когда тот уже совершил убийство в столь раннем возрасте? – Оставь нас одних, – послышался холодный голос, которому перечить явно было нельзя. Сопровождающий мальчика и не стал противиться – сразу же вышел, перед этим кланяясь – знак почтения.  Дверь закрылась. В комнате повисла тишина. Гоголь молчал. Сделал несколько шагов в сторону нового босса, когда тот сделал знак. Остановился. Поднял глаза. Внимательно посмотрел, словно анализируя. Резко дернулся, когда его позвали. – Николай, – начал он, а, заметив его реакцию, слегка улыбнулся. Неожиданность. Страх, слабый, но страх. – Не стоит бояться меня. Если ты будешь делать все… – Как вы скажете? – спрашивает мальчик, неосознанно перебивая. – А какая мне выгода от этого? Босс сначала удивился таким словам, но затем ухмыльнулся, наклонил голову и посмотрел на нового подопечного. Выгоды? О какой выгоде может говорить ребёнок?  – Тебе нужна свобода, не так ли? Ты жаждешь ее, словно это твоя самая главная потребность. Так почему бы нам не заключить сделку? Выгодную для обоих.  Он внезапно замолчал, ловя на себе заинтересованный взгляд зеленых глаз. А затем, хмыкнув, продолжил, видя любопытство оппонента. – Я предлагаю тебе свободу. Свободу передвижения, некоторую власть и деньги. Безопасность. Контроль. Как ты думаешь, поможет ли это тебе воплотить твою цель о свободе в реальность? – спрашивает босс. – Единственное условие… это твоя преданность и послушание. Одна ошибка, и ты узнаешь, что такое последствия. И тогда Гоголь согласился. Знал причину – при других условиях его жизнь бы оставалась в опасности. Однако действительно ли сдержал этот человек свои условия? Нет. Вопрос был в том, что он тогда имел в виду под «контроль». Тогда Николай верил, что это означает возможность управлять, но нет. Это оказалось ничем иным как контролем над ним самим, тщательным надзором. Его действия отслеживались, местоположение передавалось – это он заметил спустя года два-три в мафии, когда уже снял с себя розовые очки и увидел мир по-настоящему. Без иллюзий. Без масок. Тогда Гоголь впервые научился стирать следы, и именно этот постоянный контроль привел его к желанию убийства своего главного смотрителя – босса. Это было одной из причин. Другими были… власть, желание контролировать уже самому и, как бы это странно не прозвучало, свобода. Во всем. В действиях, в словах, в местоположении, в плане личности… никто теперь не имел право его сдерживать. И сейчас, вернувшись из своих воспоминаний в реальность, мафиози медленно огляделся вновь, будто пытаясь кого-то найти в толпе. Его взгляд цеплялся с одного человека на другого, но бесполезно. Тогда тот подошел к лестницам, начиная подниматься. Никто не обратил на него внимания, это дарило определенные преимущества – ни единого взора означало абсолютную безопасность и анонимность. Ведь сейчас он направлялся к владельцу казино. Владельцу казино, отношения с которым были строго засекречены. Даже его близкий друг, Федор Достоевский, не имел права знать об этом. Ни он, ни кто-либо другой. Поднявшись по лестнице, Николай направился по коридору в сторону комнат. Он точно знал местоположение, словно это было заранее обговорено, но нет, мафиози просто запомнил каждое действие владельца казино, он всегда находился там, несмотря ни на что. Дверь резко открылась, и он, с некой улыбкой, вошел внутрь. Естественно, выражение лица было лишь жалкой иллюзией, которую тот воссоздал за небольшое количество секунд. В глазах владелец казино, сидевший в кресле, что-то делая в телефоне, заметил некую усталость. Даже не усталость. Нет, слабую утомленность, которая успешно скрывалась за отлично реализованной маской. – О, Сигма, друг мой, давно тебя не видел. Неужели у тебя сегодня нет желания принять участие в играх? – начал Гоголь, заходя внутрь. Его слова были с некой долей беззаботности, впрочем, как и обычно. – Не думаю, что у меня сегодня есть желание выходить на публику, участвуя в играх. Предпочитаю более уединенные места, – ответил Сигма, на что Николай слегка посмеялся, но вскоре стал серьезным. – А, точно, это в твоем стиле, mon ami, предпочитаешь быть в одиночестве. Впрочем, это слишком скучно и неинтересно, хотя судить я и не могу… – проговорил Николай, растягивая последние слова, а затем резко сел на место напротив Сигмы, закидывая одну ногу на другую. – Знаешь, а ведь понятие осуждения довольно расплывчатое. Мы не можем судить людей, но мы делаем это в суде. Разве это не противоречит религиозным нормам? Суд – это нечто, что перечит всему. И моралям, и религиям, и обществу. Почему-то именно так сложилась ситуация, что каждый проступок, непринятый в обществе, наказывается не Богом, а самими людьми…  Владелец казино слушал, не перебивая, хотя не вникал в суть слов, его это сейчас не волновало. Честно говоря, он даже не ожидал прихода мафиози в его заведение. Нет, он знал, что тот проводил здесь часто время, но чтобы заявляться лично… – И знаешь, что самое интересное? Те, кто судят, не всегда находят настоящего виновника. Это так интересно… скрываться за масками, будучи преступником, и не быть пойманным законом. – Потому что тебя прикрывают. – Правильно, потому что ты и твои люди, mon cher, очень любезно прикрывают меня. Пожалуй, я твой должник. – Ты снова виделся с Достоевским? Этот вопрос застал Гоголя врасплох, он сначала не произнес ни слова, а затем рассмеялся. Тем самым обыденным смехом, который часто выходил у него при беседе. – Как ты проницателен, mon ami! Но разве это имеет значение? У меня есть предложение получше. Его лицо приблизилось, и он начал говорить тише, словно интимнее, беря в руки уже колоду. – Давай сыграем в карты. Выиграешь – получишь любую информацию, которую хочешь… проиграешь… что ж, тогда я узнаю то, что хочу. – Ты же знаешь, что у меня нет шансов против тебя. Но Гоголь лишь улыбнулся. Посмотрел на оппонента своим беззаботным взглядом, а затем, начиная тусовать карты. Не было ни шансов, ни выбора. Он молча смотрел на Сигму, а затем начал раздавать каждому по шесть карт. В его действиях виднелась определенная изящность, как могло бы показаться на первый взгляд. Однако, закончив с процедурой начала игры, мафиози вновь слегка поддался вперед и спросил: – В переводного или в обычного? – Обычного. – Неужели боишься проиграть? Я могу и подыграть, если наш дорогой владелец казино так пожелает. Мы же друзья, не так ли? – последнее слово вырвалось словно бы против его воли, но он ничего не сделал, чтобы это исправить. Сигма молча посмотрел на него, будто пытаясь что-то понять. Насторожился. Гоголь никого не звал другом, кроме Достоевского. Никого. Никогда. Это заставляло задуматься. Вырвалось ли это случайно? Означало ли что-то? Но владелец казино не верил в совпадения. С его языка сорвалось простое, слегка грубое и язвительное, непривычное для его тона голоса: – Не помню, чтобы ты считал другом кого-то, кроме Фёдора. – Ты прав, друг мой. Понять меня может только Фёдор, но разве это отрицает тот факт, что мы являемся как минимум деловыми партнёрами? – Если я тебя и твою мафиозную шайку прикрываю, это не значит, что ты можешь называть меня своим партнёром, другом или союзником. Николай рассмеялся. Покрыл карты, которыми на него сходил Сигма. Взял из колоды. Продолжил игру, то и дело пытаясь продумать очередную стратегию, но по итогу действовал по интуиции.  – Я вижу, что тебя это как-то расстраивает. Ревнуешь? Или просто я тебе настолько противен? Сигма молчал. Тогда Николай продолжил, отбивая очередную партию карт козырными, откладывая ненужные в сторону, слыша очередное «бито». – Иногда мне кажется, что тебе достаточно даже не молвить слова, чтобы рассказать всё. Ты не отвечаешь прямо, но ясно даёшь понять, согласен ты или нет. Это интересно. Знаешь, каждый раз, когда я убивал людей самолично, я замечал один факт. Те, кто боится, никогда не говорят прямо. Так чего ты боишься, друг мой? –  Боюсь? С чего ты взял, что я боюсь? Николай приближается к его лицу, слишком близко, слишком обыденно, но все еще непривычно, понижая голос до шёпота: – Твои прекрасные серые глаза выдают все твои эмоции. Разве тебе не хочется быть хоть немного честным со мной? Мне бы хотелось узнать каждую твою тайну, услышать историю твоей души и собрать тебя по частичкам… а затем сломать. Сигма замирает. Гоголь отстраняется и спокойно продолжает игру. – Ты можешь подумать, что я псих. И ты окажешься прав. Я и есть псих. Я тот, кто может издеваться над людьми без капли сожаления. Один твой неверный шаг в мою сторону, и на следующий день ты будешь лежать трупом. Не делай из себя дурака. Я в курсе, и Дост-кун меня уже уведомил о твоих связях с Осаму Дазаем. Не скрывай от меня подобное, если не хочешь пожалеть. Когда последняя карта оказывается сброшена, и Сигма остается с поражением, Николай откидывается на спинку кресла и смотрит на владельца казино, хмыкает. – Мне нужна информация. Но знаешь что? Я подожду. Как я верно подметил, я псих. Мне нравится наблюдать за страданиями. Нравится наблюдать за событиями, которые могут… развиваться в отрицательную сторону. Не думай, что я не помогу тебе, я лишь… сыграю по своим правилам. Сигма молчал. В горле пересохло, но он не позволял себе даже сглотнуть – любое движение сейчас могло быть расценено как слабость. А перед Гоголем нельзя показывать слабость. Перед Гоголем вообще ничего нельзя показывать, потому что он, словно опытный хирург, вскроет любую эмоцию, доберется до самого нерва и будет смотреть, как ты корчишься. – Ты слишком много говоришь сегодня, – наконец произнес Сигма, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Обычно ты предпочитаешь действовать, а не рассуждать. Николай внезапно склонил голову набок, и в этом жесте было что-то птичье – хищное, внимательное, готовое к броску. Не зря он часто ассоциировал себя с птицами, запертыми в клетки, находящимися в неволе. – А ты слишком много молчишь, mon ami. Мы оба сегодня не в своей тарелке, не так ли? Он поднялся с кресла, прошелся по комнате, разглядывая картины на стенах. Золотые рамы, тяжелый бархат портьер, идеальный порядок – Сигма создал здесь мир, где всё под контролем. Гоголь чувствовал это каждой клеткой – этот мир давил на него, требовал подчиняться правилам, быть предсказуемым. Быть правильным. – Знаешь, что я ненавижу больше всего? – спросил он, не оборачиваясь. – Порядок. Эту иллюзию, что всё можно разложить по полочкам, предусмотреть, проконтролировать. Ты живешь в этой иллюзии, Сигма. Твой кабинет, твои картины, твои идеально начищенные ботинки – всё это клетка. Красивая, удобная, но клетка. Он резко обернулся и встретился взглядом с серыми глазами владельца казино. – А ты знаешь, что происходит с птицами в клетках? Они перестают петь. А если и поют, то только потому, что думают, что это их освободит. Сигма медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, выверенными – каждое из них много раз отрепетировано перед зеркалом, чтобы никто никогда не увидел настоящего. – Ты закончил? – холодно спросил он, пытаясь скрыть любые эмоции за этой маской. Маской, которая уже становилась предсказуемой. – Потому что у меня есть работа. – Работа, – мафиози усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Ты прячешься за работой. Я прячусь за безумием. Фёдор прячется за своей философией. А Дазай, кстати, прячется за попытками самоубийства, но это так, к слову. Мы все прячемся. Вопрос только – от чего? Он сделал шаг к Сигме. Еще один. Теперь они стояли слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Сигма чувствовал запах сигарет и чего-то еще – едва уловимый металлический оттенок, от которого внутри всё сжалось. – Ты пахнешь кровью, – тихо сказал он.  Гоголь замер. Всего на секунду маска соскользнула, и в зеленых глазах мелькнуло что-то настоящее – удивление? растерянность? – но тут же исчезло, сменившись привычным безумным блеском. – О, это? – он небрежно махнул рукой, будто речь шла о пятне от кофе. – Всего лишь визит к одному одному человеку. Болтливый оказался. Пришлось зашить ему рот. Буквально. Он рассмеялся, но смех оборвался слишком резко. –  Хотя знаешь... – Гоголь опустил взгляд на свои руки, все еще спрятанные в перчатках. – Сегодня было что-то другое. Он молил о пощаде, плакал, обещал всё что угодно. А я смотрел на него и думал... вот человек, который готов на всё, чтобы жить. Готов предать, продать, унизиться – лишь бы еще немного побыть в этой клетке. Почему? Сигма молчал. Он не знал ответа. Или не хотел знать. Или все сразу. Зачем ему это? Для чего? – Ты бы стал на колени? – вдруг спросил Николай, поднимая глаза. В них не было привычного безумия – только ледяное любопытство. – Если бы тебе приставили пистолет к виску и сказали: «Ползи, и я отпущу тебя» – ты бы пополз? – Нет. Ответ вырвался раньше, чем владелец казино успел подумать. Гоголь улыбнулся – странно, почти нежно. – Знаю. Поэтому ты мне и интересен. Он резко развернулся и направился к двери, но на пороге остановился. – Кстати, mon ami. Фёдор сказал мне одну интересную вещь. Он сказал, что люди, у которых в глазах такая же пустота, как у нас с тобой, обычно долго не живут. Слишком много видят. Слишком мало хотят. И когда нечего хотеть – остается только ждать. Он обернулся через плечо. – Чего ты ждешь, Сигма? Дверь закрылась. Тишина рухнула в комнату, тяжелая, как свинцовое одеяло. Владелец казино  стоял неподвижно, глядя на дверь, за которой только что исчез этот безумный, страшный, непредсказуемый человек. Потом медленно опустился в кресло. Руки дрожали. Он посмотрел на них – идеальные, ухоженные руки владельца казино, никогда не державшие оружия. И вдруг ему показалось, что они в крови. Испачканные, испорченные. Ужасное, слишком противное ощущение. Он резко встал, подошел к бару, налил виски. Выпил залпом, обжигая горло. Поставил стакан и случайно задел взглядом свое отражение в темном окне. «Чего ты ждешь?» – пронеслось у него в голове вновь. Действительно. Чего он ждет? Сигма подошел к зеркалу, посмотрел на себя, на свои руки, увидел шрамы и почувствовал… что сегодня все повторится вновь. Даже если не сегодня, то рано или поздно. Ранения самому себе слишком сильно манили к себе, превращаясь в зависимость. Зависимость, от которой он не мог сбежать или скрыться.