Кровавый актив

Темная ночь уже накрыла город, осенняя погода заставляла слегка мерзнуть, особенно в лесу. Однако особняк, отдаленный слегка от города, находился именно там. Слабый свет луны падал сквозь окна, освещая присутствующего там парня, сидящего на кровати, прижавшего к себе колени. Сидел, не шевелясь. Выражение лица было абсолютно серьезным – что-то тщательно обдумывал. Ему не спалось, хотя было уже довольно поздно – часы показывали два часа ночи. Да и как с мыслями в голове можно было уснуть? Трудно сказать. Невозможно. Все путалось. Начиналось с того, зачем он вообще существует? Заканчивая более странными мыслями. Он не хотел смотреть по сторонам в темноте, зная, что ничего не увидит… или увидит? А что он увидит? Тени? Странные силуэты? Почувствует ощущение слежки? Вместо этого Сигма прижался сильнее. Намного сильнее, чем мог подумать. Мысли мешали. Не давали существовать. Истощали голову своими идеями, доводя до пика. Пика того, что он отчаянно не хотел делать. Он поднялся. Медленно. Подошёл к зеркалу, но в темноте ничего не было видно. Практически. Пришлось включить настольную лампу, стоящую неподалеку. Лицо было слишком бледным, серые глаза смотрели прямо на себя, а затем опустились, смотря на рукава, которые руки закатывали. Теперь выражение лица внезапно изменилось, переменилось с обычного безразличного на беспокойное. Его не волновали порезы, покрывшиеся рубцами, белые полосы, словно остатки его самого. Его волновал шрам. Шрам, который остался после того случая. После побега из окна. Когда тот, руководствуясь собственными чувствами, сбежал, не видя другого выхода. Осколки впились в руку, оставляя ту самую рану, которая заживала не в очень благоприятных условиях.  Первые дни на улице протекали довольно непривычно, пусть и рос мальчик не в хороших условиях, но тогда у него была хотя бы крыша над головой. Неблагоприятная, но была. Очень много раз к нему приставали с намерениями не очень благими. Идя по тёмному переулку, держа в руках несколько денег, часть которых лежала в кармане, он резко услышал шорох позади. Вздрогнул. С детства Сигма боялся подобных звуков. Все из-за его семьи. Семьи, которая сломала его окончательно. Обернулся. Позади стояло несколько мужчин, идущих на него, явно пьяных – запах алкоголя мальчик узнал бы везде, – держащих в руках окурки сигарет. Один из них подался ближе к Сигме, останавливаясь. – Кто это тут у нас бродит в темноте? – послышался голос.  Серые глаза сразу же расширились. Мальчик резко среагировал. Попытался убежать, но тщетно. Его сразу же схватили за руку.  – Куда это ты побежал? – руку сжали так, что на следующий день должны были остаться синяки. Сигма дернулся, пытаясь вырваться, но хватка была слишком сильной. Взрослый мужчина против тощего ребенка – шансов не было. Он чувствовал, как пальцы впиваются в его предплечье, туда, где еще не до конца зажила рана от осколков. Боль пронзила руку, но он стиснул зубы, не издав ни звука. – А молчаливый какой, – второй мужчина подошел ближе, рассматривая его с пьяным любопытством. – Денежки, небось, спер у кого? Или сам заработал? Сигма молчал. Он знал – в таких ситуациях лучше не отвечать. Любое слово может стать поводом для удара. Он уже усвоил это за годы жизни с родителями. – Глянь, какой гордый, – третий, самый высокий, сплюнул на асфальт. – Может, в полицию сдадим? Скажем, что ограбил нас? – Да кто поверит пацану против нас? – первый засмеялся, и его смех подхватили остальные. Мальчик почувствовал, как рука, сжимавшая его, разжалась, и он попытался рвануть вперед. Но в тот же миг его ударили по ногам, заставляя упасть на колени. Асфальт ободрал кожу, в ладонях впились мелкие камешки. Кто-то схватил его за волосы, запрокидывая голову назад. – А волосенки-то длинные, – насмешливо протянул второй. – Как у девчонки. Может, ты и есть девчонка? – Отпустите, – наконец выдавил Сигма. Голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но в нем не было мольбы. Только холодная, вымученная злость. – О, заговорил! – первый мужчина наклонился к его лицу, и Сигма почувствовал удушающий запах перегара. – А что дашь, если отпустим? – Ничего, – ответил Сигма, и это было честно. – Тогда, может, мы сами возьмем то, что хотим? Рука, державшая его за волосы, дернула сильнее, заставляя смотреть вверх. В мутных глазах мужчины отражалось что-то темное, хищное. Сигма знал этот взгляд. Он видел его в глазах отца, когда тот приходил пьяным и искал, на ком сорвать злость. Страх парализовал тело. Он не мог двигаться, не мог кричать, не мог даже дышать. Только смотрел, как чья-то рука тянется к его карману, где лежали жалкие деньги, заработанные за неделю мытья посуды в дешевой забегаловке. – Пусто, – разочарованно бросил тот, кто обыскивал его. – Мелочь какая-то. Неужели больше ничего нет? – Может, у него в штанах спрятано? – хохотнул третий, и смех снова разнесся по пустынному переулку. Сигма дернулся, но его удержали. Руки вцепились в одежду, пытаясь задрать ее. Он почувствовал, как что-то внутри обрывается. Как последняя ниточка, связывающая его с чем-то человеческим, натягивается до предела. – А ну стоять! Голос раздался из темноты, резкий, властный. Мужчины замерли. Сигма, чье сердце колотилось где-то в горле, повернул голову. Из тени выступила фигура – высокий мужчина в длинном пальто, с непокрытой головой. Свет луны упал на его лицо, и Сигма увидел холодные глаза. – Это кто еще? – первый мужчина отпустил Сигму, поворачиваясь к незнакомцу. – Иди своей дорогой, не лезь не в свое дело. – Это мое дело, – спокойно ответил мужчина. В его голосе не было угрозы, но от него веяло чем-то таким, от чего пьяные инстинктивно попятились. – Убирайтесь. Пока я не позвал тех, кто убирает таких, как вы, навсегда. – Да кто ты такой, чтобы... Мужчина не ответил. Он просто достал из кармана что-то, блеснувшее в лунном свете. Сигма не разобрал, что это было, но пьяные узнали. Их лица изменились, и они, бормоча проклятия, начали отступать. – Еще увидимся, пацан, – бросил один из них на прощание, но в голосе уже не было уверенности. Через минуту переулок опустел. Сигма остался стоять на коленях, дрожа, не в силах подняться. Мужчина подошел ближе, остановился рядом, глядя сверху вниз. – Встать можешь? Мальчик слабо кивнул, но тело не слушалось. Тогда незнакомец протянул руку – небрежно, будто делал одолжение. В его глазах не было какого-то дружелюбия – лишь холод и сосредоточенность. – Как тебя зовут? – Сигма. – Необычное имя для мальчика с трущоб.  Мальчик промолчал, не зная, что говорить. Он смотрел на него с некой благодарностью, понимая, что его жизнь спасли. Вновь.  Сигма стоял, пошатываясь, все еще не в силах отойти от пережитого ужаса. Колени дрожали, ладони саднили от асфальта, в ушах все еще звучал пьяный смех. Он сжимал руку, которую только что отпустил незнакомец, и чувствовал, как под пальцами пульсирует боль – там, где впивались пальцы тех мужчин. – Спасибо, – выдавил он, не поднимая глаз. Слова давались с трудом. Горло сжималось от подступающих слез, но он не позволял себе плакать. Никогда. Даже сейчас. – Не благодари, – голос мужчины был ровным, безэмоциональным. – Такие, как они, всегда найдут слабого. Вопрос не в том, нападут ли они снова. Вопрос в том – будешь ли ты готов. Сигма поднял взгляд. Незнакомец был высоким, с резкими чертами лица, которые в полумраке казались высеченными из камня. Темные волосы падали на лоб, скрывая часть лица. Одет он был просто, но тепло – длинное пальто, ботинки, шарф. Власть. Деньги. Сигма научился распознавать таких людей еще в те времена, когда прислуживал в богатых домах. Но этот не выглядел опасным. Или он просто слишком устал, чтобы бояться? – Кто вы? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал тверже. – Меня зовут Хирото, – мужчина достал из кармана пачку сигарет, закурил, не торопясь. Дым таял в холодном воздухе, смешиваясь с туманом и воздухом. – А ты, мальчик, выглядишь так, будто пытаешься выжить там, где выжить невозможно. – Я справляюсь. – Справляешься? – Хирото усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Скорее – усталое понимание. – Ты дрожишь. У тебя кровь на руке. И ты один в переулке в три часа ночи. Это не называется «справляюсь». Это называется «еще не умер». Сигма промолчал. Потому что это была правда. Жестокая, неприкрытая правда, от которой хотелось сжаться в комок и исчезнуть. «Еще не умер» – фраза, которая даже спустя столько лет заставляла Сигму тщательно задуматься. Та самая фраза, которая сейчас заставляла его думать о смерти. Может, если он не умер тогда, лучше умереть сейчас? Однако он не мог. Не мог позволить слабости выйти наружу. Не сейчас. Не тогда. Не позже. Нужно всегда быть… совершенным. Но он не знал, сколько гнался за этим совершенством.  Рукава вновь закрыли руки, потерпевшие неоднократные издевательства. Владелец казино вздохнул. Сделал несколько шагов по комнате. Остановился у кровати и вновь лёг, смотря в окно. Окно, которое просачивало сквозь него лунный свет. Он помнил того человека. Хирото. Как он позже узнал, еще один подчиненный Достоевского. За ним действительно следили, словно за дорогим и ценным экспонатом. Когда Сигма лежал на кровати, мысли не пропадали, но вскоре сошлись в единое целое, давая заснуть. Сон поглотил полностью. Странный, чарующий, а еще хуже – наносящий ранения. Ведь сейчас он стоял на крыше. На крыше, созданной его собственным сознанием. Крышей, которая напоминала ему что-то… внезапно его осенило. Это здание мафии. Мафии, которой управляет Гоголь. И он стоял там на самом обрыве так, что еще один шаг, и бездна ждёт с непрекращающим желанием. Позади послышались шаги. Сигма обернулся. Увидел его. Расстегнутое пальто, перчатки на руках, эти зелёные глаза, в которых нередко просачивалась искра безумства, и лицо, бледное, словно мел, с белыми волосами, заплетенными в косичку и стекающие по спине. Сразу узнал. Гоголь. Хотел подойти к нему, но Николай сразу же покачал головой. – Mon ami, не стоит идти навстречу, когда не знаешь, что ждёт тебя против нее. Слова не вырывались из-за рта Сигмы, словно тот стал немым, но Гоголь продолжал, смотря на него со скрещенными на груди руками. – Ты стоишь на краю, mon cher. Но знаешь, что хуже? На этой грани ты стоишь не только здесь. И именно поэтому… я здесь, – он приблизился и схватил владельца казино за руку, их лица буквально встретились. Серые глаза смотрели на такие же зелёные, любуясь их глубиной. – Давай сыграем в небольшую викторину. Как ты думаешь, чего ты боишься больше всего? Неизвестности? Предательства? Смерти? Или… всего сразу? Сигма стоял уже на самом краю, неверный шаг – пропасть встретит с отчаянием. – Так ответь же мне, mon ami, чего ты боишься? Слова так и не вырвались, но Сигма знал – он действительно боялся всего, и именно после этого его толкнули. В грудь. Больно. Неприятно. А еще хуже – это удар с его стороны. Со стороны Гоголя. А пропасть… пропасть ждала его. Ветер сопровождал, а сам Сигма… с его уст впервые за весь сон вырвался звук – крик, который заглушился порывом воздуха. Проснулся он с тем же криком, сидя на кровати. Солнце уже падало на кровать, но на лбу были капли холодного пота, возникшие из-за сна. Ужасного сна. Он не верил, что Гоголь поступил бы так на самом деле. Хотя… он уже сомневался. Кто знал этого безумца? Ведь та фраза… «Собрать тебя по частичкам, а затем сломать» до сих пор витала в его подсознании. Сигма сидел на кровати, тяжело дыша, прижимая руку к груди – туда, где во сне его толкнул Гоголь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая нормально вздохнуть. Холодный пот стекал по спине, пропитывая тонкую ткань рубашки. Он смотрел на свои руки – они дрожали. Мелко, противно, беспомощно. – «Это был просто сон, – шептал он себе, неоднократно повторяя, словно молитву. – Просто сон». Но слова не помогали. В голове снова и снова прокручивалась картина: зеленые глаза, смотрящие прямо в душу, и толчок – резкий, уверенный, не оставляющий шанса. Пальцы вцепились в одеяло, сжались так сильно, что побелели костяшки. Он заставил себя подняться. Нельзя оставаться в этой комнате. Нельзя сидеть и переживать снова и снова то, что было лишь порождением усталого разума. Что было его иллюзией. Его клеткой.  В ванной он снял рубашку, даже не взглянув в зеркало – знал, что увидит там. Бледную кожу, синяки, которые давно зажили, и шрамы. Старые, белые, почти незаметные, и новые – красные, еще не успевшие покрыться рубцами. Он включил воду, позволил горячим струям обжечь лицо, шею, плечи. Он стоял под душем долго – пока пальцы не перестали дрожать, пока дыхание не выровнялось. Потом выключил воду, вытерся, надел чистое белье, рубашку, брюки. Каждое движение было выверенным, автоматическим. Он делал это тысячи раз – надевал маску вместе с одеждой, прятал себя под тканью и вежливой улыбкой. В зеркало он посмотрел только в конце. Серые глаза смотрели спокойно, лицо было безучастным. Никто бы не сказал, что этот человек просыпался с криком и дрожал под одеялом. Никто бы не заметил. К полудню он уже был в казино. Шум, свет, звон фишек, смех посетителей – все это обрушилось на него, как только он переступил порог. Владелец казино сделал глубокий вдох, расправил плечи и шагнул внутрь. – Доброе утро, господин Сигма, – поклонился один из сотрудников. – Доброе, – кивнул он, проходя мимо. – Как обстановка? – Все спокойно. Вчера был крупный выигрыш за столом номер семь, но клиент остался доволен. – Хорошо. Подготовьте отчет по итогам недели к вечеру. – Слушаюсь. Он прошел по залу, здороваясь с посетителями, обмениваясь парой фраз с постоянными клиентами, проверяя работу персонала. Все было идеально. Казино работало как часы, и он был тем механизмом, который поддерживал этот порядок. Никто никогда не замечал его чувств. Всегда была маска. Холодная, безучастная. Он улыбался, когда нужно было улыбаться. Отвечал, когда нужно было отвечать. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова. Идеальная маска. Он носил ее так долго, что она стала частью его лица. Иногда ему казалось, что под маской ничего нет. Только пустота. Вечером, когда зал начал пустеть, Сигма поднялся в свой кабинет. Закрыл дверь на замок. Прислонился к ней лбом, позволяя себе выдохнуть – тяжело, с надрывом. Усталость навалилась мгновенно, будто весь день он держал на плечах неподъемный груз, а теперь наконец-то мог его сбросить. Он прошел к столу, сел в кресло. На столе лежал телефон. Владелец казино взял его, посмотрел на экран. Сообщение от Дазая висело непрочитанным с утра. «Осталось 4 дня». Четыре дня. Теперь же осталось семьдесят два часа. Чтобы решить, на чьей он стороне. Чтобы выбрать между Гоголем и Дазаем, между прошлым и будущим, между жизнью и… заключением. Но он не хотел выбирать. Не хотел думать. Не хотел решать. Пожалуй, это было самым ужасным. Он сжал телефон так, что костяшки побелели. Четыре дня. Четыре проклятых дня. А он все еще не знал. Не знал, что правильно. Не знал, что он вообще такое – без казино, без маски, без роли, которую играл столько лет. Сигма подошел к столу и достал виски, налил, выпил, почувствовал жжение в горле. Руки лежали на темном дереве, и он смотрел на них, как на что-то чужое. Длинные пальцы, ухоженные ногти, никаких следов тяжелой работы. Руки управляющего. Руки, которые никогда не держали оружия.  В голове зазвучал голос – чужой, насмешливый, но в то же время до боли знакомый. «Собрать тебя по частичкам, а затем сломать». Гоголь сказал это тогда с картами в руках, с этой своей безумной улыбкой. Сказал – и ушел. А слова остались. Заставили задуматься. Заставили страдать. Заставили думать. Собрать по частичкам. А что, если частички уже рассыпались? Что, если их не собрать? Что, если он уже сломан – давно, еще в детстве, когда впервые услышал крик матери и звон разбитого стекла? Что, если все, что было потом – казино, маски, власть, деньги, – лишь попытка склеить то, что нельзя склеить? Сигма не заметил, когда его рука потянулась к ящику. Не заметил, как пальцы сами нащупали то, что лежало там, под столовыми приборами и салфетками. Не заметил, как лезвие оказалось в руке. Он смотрел на него – маленькое, острое, безжалостное. Оно блестело в свете ламп, и этот блеск гипнотизировал, заставляя забыть обо всем. О Дазае. О Гоголе. О четырех днях. О выборе. Рука закатала рукав сама – привычное движение, отработанное до автоматизма. Предплечье встретило его белыми полосами старых шрамов и новыми красными. Он провел пальцем по одной из линий, чувствуя неровную поверхность рубца. И провел лезвием. Боль пришла не сразу. Сначала – холод, скользящий по коже, потом – тонкая красная линия, выступающая на поверхности, и только через секунду – жжение, резкое, отрезвляющее, настоящее. Сигма смотрел, как кровь медленно стекает по предплечью, капает на стол, растекается маленькой лужицей. Вдохнул. Выдохнул. И почувствовал, как напряжение отпускает. Как мысли, кружившие в голове бешеным хороводом, замедляются, затихают, уступая место странной, почти болезненной ясности. Облегчение. Вот оно. Вот что он искал все эти дни. Не в виски, не в разговорах, не в попытках сделать выбор. А здесь – в боли, в крови, в этом маленьком лезвии, которое делало его реальным. Он закрыл глаза, откинул голову назад. Кровь продолжала капать, отсчитывая секунды. Тишина казалась абсолютной – только где-то за окном ветер шумел в ветвях, да собственное дыхание, тяжелое, прерывистое. Четыре дня. У него есть четыре дня. Но сейчас, в эту минуту, это не имело значения. Сейчас была только боль. И облегчение. И кровь на столе. Он не знал, сколько просидел так – минуту, час, вечность. Очнулся от того, что в окно ударил луч света – луна вышла из-за туч, заливая кабинет серебряным сиянием. Сигма посмотрел на свою руку. Кровь почти остановилась, засохла, превратившись в темную корочку. Он медленно, словно во сне, поднялся, прошел в уборную, включил воду. Смыл кровь с рук, обработал рану – сначала перекисью, шипящей и жгучей, потом мазью, потом бинтом. Белая ткань быстро пропиталась красным, но он не стал менять – просто замотал сверху еще один слой. Потом закатал рукав, проверил, ничего ли не видно. Ничего. Вернулся, стер кровь со стола, выбросил испорченную салфетку. Лезвие положил обратно в ящик – не выбросил, не смог. Оно было его слабостью и его спасением одновременно. Сигма сел за стол, взял телефон. Посмотрел на сообщение от Дазая. Четыре дня. Потом открыл переписку с Гоголем. Последнее сообщение было отправлено ночью: «Спи, mon ami». Сигма посмотрел на забинтованную руку. Завтра будет новый день. Он снова наденет маску. Снова будет идеальным управляющим, вежливым, спокойным, безупречным. И никто не узнает, что внутри него. Что каждую ночь он сидит в кабинете с лезвием в руке и смотрит, как кровь капает на стол. Никто. Кроме него. Он набрал сообщение Гоголю: «Я проснулся. День прошел спокойно». Отправил. Через минуту пришел ответ: «Спокойно – это хорошо. А ночью что?» Сигма смотрел на экран. Хотел ответить правду. Хотел написать: «Я снова это сделал. Я сидел в кабинете и резал себя, потому что не знаю, как иначе». Но вместо этого набрал: «Ночь тоже спокойная. Ложусь спать». «Сладких снов, mon ami. Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее». Сигма усмехнулся – горько, безрадостно. Хорошее. Он уже не помнил, когда в последний раз видел хорошие сны. Только кровь, только лезвие, только голос Николая, толкающий его в пропасть. Он выключил свет в кабинете. Он не мог спать здесь, но закрыл глаза. Вздохнул. Завтра будет новый день. Он снова наденет маску. Снова будет идеальным. И никто никогда не узнает, что внутри него – пустота, заполненная болью. Четыре дня. У него есть четыре дня, чтобы решить. А может и вовсе отказаться от решения.