Кровавый актив

Стоя над телом, Гоголь вздыхает. Тяжело, но и отвлекающе для него самого одновременно. Запрокидывает голову, смотря на потолок, а затем вновь становится собранным. Берет телефон в руки и делает звонок. Трубку поднимают сразу, слышится серьёзное: «Да, босс?» – Уберите весь этот… мусор, – проговаривает Николай и сбрасывает звонок. Под «мусором» он явно имел в виду всю эту ситуацию. Убийства были ему в радость, но уборка своих следов – нет. Поэтому он ждал. Вытащил из кармана коробку сигарет и зажигалку, достал одну. Поджег. Прикурил. Сигаретный дым вылетел из рта, заполняя пространство. Пахло табаком. Лёгкие наполнились дымом, слегка обжигая горло. Гоголю было все равно. Он лишь ждал. Ждал, когда его люди придут и уберут эту… неприятную для глаз картину. Рука в крови держит сигарету, которая мгновенно пропитывается красным и отдает металлическим запахом.  Его люди были везде, поэтому ждать не пришлось долго – внезапно кто-то постучался в дверь. Николай тихо произнес: «Входите». Тогда внутрь зашли люди, одетые во все темное, поклонились, почтиво склонив голову и не поднимая взгляда. Все так, как должно было быть. Гоголь молча кивнул, опустил сигарету, внимательно сверил взглядом подчинённых, а затем вышел, закрывая за собой дверь. Дальнейшее… не было его делом.  Машина стояла прямо у входа на парковке. Он сел. Застегнул ремень. Нажал на газ и направился к себе. Домой. По улицам, заполненным машинами и людьми. Светофоры, пешеходные переходы… все это заставляло не терять сосредоточенность.  Руки были в перчатках – крови не было видно. Лишь слегка. Николай молча повернул руль, заворачивая в сторону здания, в котором находилась его квартира. Оставив на парковке транспорт, он вышел. Вдохнул воздух. Свежий. Но загрязненный машинами, если смотреть со стороны экологии, – довольно печальная ситуация. За это он ненавидел отсутствие волнения людей по подобным проблемам. Загрязнение воды и воздуха? Им все равно. Чрезмерная вырубка лесов? Безразлично. Вымирание животных и растений? Абсолютно не имеет значения. Гоголь вздохнул, достал ключи и подошёл к подъезду. Через пару минут он уже стоял у себя в квартире, на пороге, откуда уже виднелся длинный коридор, на стенах которого висели различные картины, двери, которые вели в комнаты. Сбросив верхнюю одежду, сделал несколько шагов в сторону правой двери – ванная. Остановился перед зеркалом. Руки уже не были в перчатках – нужно было избавляться от крови. Но вместо этого он провел ими по волосам, смотря на себя, будто чувствуя что-то… неоднозначное. Доволен ли он всей ситуацией? Сказать было нельзя. Радовали ли его убийства? Абсолютно. Чувствовал ли он вину? Вероятно, но не точно. Пальцы сами коснулись рукава, задирая его вверх. Белые полосы, красные, едва покрывшиеся рубцами, свежие… он, не зная почему, провел по ним ногтем, слегка царапая. Слишком… привычное ощущение. Трогать незажившие порезы, которые оставляли на нем некую изюминку – так думал Николай.  Вновь взгляд зеленых глаз устремился на зеркало. Долго он смотрел на себя. На свои белые волосы, на свои зелёные глаза, на черты лица, которые так были похожи на его мать… мать, которой не стало. Внезапно руки легли на шею, сжимая, – недостаточно для удушья. Просто скрепились для некого… расслабления? Он не знал, как это назвать. Крепче. Пока Николай не стал кашлять – только тогда руки опустились. Вновь посмотрел на себя. Поднял руки. Ладони в крови, запястье в свежих порезах, предплечье в старых. Как… обыденно. Как… привычно. Как маняще… нанести еще или заставить себя страдать еще сильнее? Он часто думал о смерти. Не как о предмете или явлении, присущему каждому существу, а как что-то… чуждое, неизвестное, но одновременно и тянущее к себе, словно веревка, за которую держали узника и вели навстречу к судьбе.  Был ли смысл в этом явлении? Гоголь не знал, лишь предполагал. В конце концов, каждое существо приходит к этому. К этому, что чем-то напоминало свободу. Но… должно быть, должно стать все равно. Но ему не все равно. Слишком много совпадений, слишком много последствий, дарующих что-то свободное и странное одновременно. Мысли слишком сильно запутались в потоке – Николай даже не мог сделать вывод, его ли это думы или чьи-то чужие, навязанные.  Внезапно телефон в кармане завибрировал. Гоголь сразу же опустил рукава, быстро очистил руки от крови и достал отвлекающий предмет. Поступило сообщение. Простое. – «Я жду». Не нужно было гадать, кто это был. Сразу стало ясно. В таком тоне с ним говорил лишь один человек – Федор Достоевский. Только вопрос был в другом. Он действительно ждал его? Или за этим скрывалось что-то более глубокое? В любом случае, любое предположение было бы ложным. Гоголь смотрел прямо на экран телефона, в груди что-то сжалось. Странное чувство. Федор никогда не писал просто так. «Я жду» – разговор будет очень серьезный. Он быстро привел себя в порядок – замотал свежие порезы, спрятал все под длинными рукавами и перчатками. В зеркало смотрел уже не тот сломленный человек, который минуту назад сжимал свои руки на шее, а глава мафии – собранный, холодный, с привычной безумной улыбкой, готовой в любой момент сорваться с губ. Машина снова рассекала ночные улицы. Гоголь думал о том, что Фёдор, вероятно, уже знает. Знает о чиновнике, о методах, о том, как именно было совершено убийство. Достоевский всегда знал. Это пугало и восхищало одновременно. Особняк встретил его тишиной. Иван Гончаров открыл дверь, молча поклонился и жестом пригласил следовать за собой. Они прошли через анфиладу комнат, освещенных тусклым светом, и остановились у двери в кабинет Фёдора. – Он ждет, – коротко бросил Иван и удалился, бесшумно ступая по паркету. Тогда мафиози толкнул дверь. В кабинете горел только камин – языки пламени отбрасывали танцующие тени на стены, заставленные книгами. Фёдор сидел в своем любимом кресле, держа в руках раскрытую книгу. На столике рядом дымилась чашка чая. – Проходи, Николай, – не поднимая глаз, произнес Достоевский. – Присаживайся. Гоголь сел прямо напротив, стараясь принять максимально расслабленную позу. Нога на ногу, рука на подлокотнике, на лице – ленивая полуулыбка. Но на самом деле в душе все было по-другому. Нервничал? Он не знал. Слишком запутался в собственных чувствах. – Ты звал, Фёдор? Срочность в твоем сообщении была почти осязаемой. Я даже подумал, не случилось ли чего. Достоевский медленно закрыл книгу, положил ее на столик и наконец поднял глаза. Фиолетовый взгляд пронзал насквозь, видел все, что Гоголь пытался спрятать. – Сегодня убили чиновника, – спокойно сказал Фёдор. – Яритэ Окамото. Слышал о таком? Гоголь пожал плечами, сохраняя невозмутимость. – В нашей среде много кого убивают. Это не новость. – Согласен, – Достоевский взял чашку, отпил глоток. Поставил обратно. – Но методы... методы убийства были весьма специфичными. Выстрел в колено, отрезанные пальцы, следы удушения, и только потом – контрольные в голову и сердце. Очень... эмоционально. Очень в твоем стиле, Николай. Повисла тишина. Гоголь смотрел прямо в глаза Фёдору, не отводя взгляда. Он знал эту игру – тот, кто первый отведет глаза, проиграл. – Ты хочешь спросить, был ли это я? – лениво протянул Гоголь. – Так спроси прямо. К чему тянуть? – Я не спрашиваю, – Фёдор поставил чашку и сложил руки в привычный домик. – Я констатирую факт. Это был ты. Вопрос в другом – зачем ты оставил столько следов? Твой почерк узнаваем, как подпись художника на картине. Это неосторожность или намерение? Гоголь усмехнулся, откинулся на спинку кресла. – А если намерение? Если я хочу, чтобы все знали, кто это сделал? – Тогда ты глупец, – тон Достоевского  ровным, но в словах звенел лед. – Мы не в том положении, чтобы привлекать внимание. Сейчас, когда Дазай рыщет вокруг, когда Сигма под давлением, когда наши позиции шатки – ты устраиваешь кровавый спектакль для одного болтливого чиновника. Николай сразу же почувствовал, как внутри закипает раздражение. Фёдор говорил с ним как с нашкодившим ребенком. Как с тем, кто не понимает очевидных вещей. – Он знал мое лицо, – резко ответил Гоголь. – Знал мое имя. Пришел бы к полиции или, хуже того, к Дазаю. Я просто убрал угрозу. – Угрозу, – повторил Достоевский, и в его голосе послышалась насмешка. – Ты убрал угрозу так, что теперь каждая газета в городе пишет о «маньяке-садисте», оставляющем кровавые послания. Полиция взбудоражена, Дазай получил новый козырь, а наши партнеры нервничают. Это называется «убрал угрозу»? Николай сжал кулаки, костяшки пальцев побелели, но заставил себя расслабиться. Фёдор провоцировал его на эмоции. Нельзя поддаваться. – Что ты предлагаешь? – спросил он холодно. – Уже ничего не исправить. — Исправить нельзя, — согласился Фёдор. – Но знаешь, что меня еще волнует? Волнует не меньше, чем эта ситуация. Это… можно загладить, а другое… другое может перерасти в более крупное, что повлечёт за собой уже… некоторые проблемы. Но нам же не нужны проблемы, Николай? Гоголь откинулся в кресле, закрыл глаза на секунду, пытаясь расслабиться. Он ненавидел, когда Достоевский говорил с ним в таком тоне. Вскоре поза стала более расслабленной, но мафиози слегка наклонился, складывая пальцы в форму домика. – К чему ты вновь клонишь? – К тому, что ты сблизился с тем… владельцем казино. С Сигмой. Слишком сильно. Ты слишком сильно подпускаешь к себе людей. Но… – он вновь потянулся за чашкой чая, – опустим это. Я хочу кое-что проверить. Фёдор замолк, но затем продолжил.  – Ты бы убил его даже если бы этот чиновник делал благие дела, вкладывая состояние в помощь бедным? – С чего меня должно это беспокоить? Есть множество способов справиться со своими бедами этим «бедным». Тот же чёрный рынок, наркоторговля, проституция. Но они почему-то не заинтересованы. – С каких пор ты стал поощрять наркоторговлю и проституцию? Обычно ты презирал тех, кто торгует телом. – Я не презираю. Я не понимаю. Но, видимо, после общения с тем владельцем казино я стал лучше понимать. Достоевский делает паузу. – После начала общения с тем владельцем казино ты действительно изменился. – Чем же? – А как ты думаешь? Гоголь замер. Вопрос повис в воздухе – тяжелый, как свинцовое облако. Фёдор смотрел на него с этим своим неизменным спокойствием, будто читал книгу, в которой каждая страница была давно известна. – Я не думаю, – наконец ответил Гоголь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я просто живу. – Живешь, – повторил Достоевский, и в его голосе послышалась едва уловимая насмешка. – Раньше ты убивал. Теперь ты живешь. Чувствуешь разницу? Николай промолчал. Он чувствовал. Слишком хорошо чувствовал. Раньше после убийств была только пустота и боль, которую приходилось заглушать новой болью. А сегодня... сегодня, стоя над телом чиновника, он поймал себя на мысли, что хочет рассказать об этом Сигме. Не похвастаться, не напугать – просто поделиться. Как делятся с тем, кто поймет. – Ты стал мягче, Николай, – продолжил Фёдор, отпивая чай. – Ты ищешь его взглядом в толпе. Ты находишь поводы оказаться рядом. Ты... – Хватит, – перебил Гоголь резче, чем следовало. – Ты вызвал меня говорить об убийстве или о моих... предпочтениях? – Об убийстве, – спокойно ответил Достоевский, ничуть не смутившись. – Но они связаны. Потому что именно из-за этой твоей... привязанности ты совершаешь ошибки. Оставляешь следы. Действуешь не как хищник, а как... раненый зверь, который мечется и не думает о последствиях. Гоголь хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что в глубине души он знал – Фёдор прав. Он действительно думал о Сигме, когда резал того чиновника. Думал о том, как серые глаза смотрели на него без страха. Думал о том, что, если этот чиновник заговорит, под ударом окажется не только он, но и его «дорогой друг». – Я контролирую ситуацию, – процедил он сквозь зубы. – Контролируешь, – Достоевский поставил чашку и сложил руки в привычный домик. – Тогда скажи мне, Николай, что ты будешь делать, если завтра Дазай предъявит улики? Если полиция нагрянет в казино? Если Сигму арестуют за укрывательство? Гоголь побледнел. Он не думал об этом. Не позволял себе думать. – Я... – Ты не знаешь, – перебил Фёдор. – Потому что твои мысли заняты другим. Ты думаешь о том, как его серые глаза смотрят на тебя. О том, как он молчит, но ты понимаешь. О том, как вы оба... одинаковые. Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь треском дров в камине. Гоголь смотрел на Достоевского и впервые за долгие годы не мог прочитать его. Что за этим стоит? Забота о деле? Или что-то другое? – Ты ревнуешь? – вырвалось у Гоголя прежде, чем он успел подумать. Фёдор замер. Всего на секунду. Но Николай сразу же заметил. Заметил, как дрогнули пальцы, как тень пробежала по лицу. А потом Достоевский улыбнулся – той самой ледяной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. – Ревную? К кому? К мальчишке, которого я подобрал на улице и сделал тем, кто он есть? К пешке на моей доске? Нет, Николай. Я просто наблюдаю. И мне интересно, как далеко ты готов зайти ради этого... чувства. – Это не чувство, – огрызнулся Гоголь. – Это... – Что? – Фёдор подался вперед, и его фиолетовые глаза сверкнули в свете камина. – Что это, Николай? Назови это. Дружба? Привязанность? Любовь? Гоголь молчал. Слова застревали в горле, потому что он сам не знал ответа. Он никогда не любил. Никого. Никогда. Даже Фёдора он не любил – тот был просто единственным, кто понимал. Или он так думал? – Ты не знаешь, – удовлетворенно кивнул Достоевский. – Это интересно. Ты убиваешь людей с улыбкой, рассуждаешь о свободе, ненавидишь любые ограничения – но при этом позволяешь одному человеку запереть тебя в клетку сильнее любых решеток. – Он не запирает меня, – Гоголь встал, не в силах больше сидеть. – Он единственный, кто... – Кто что? – Фёдор тоже поднялся, оказавшись с ним лицом к лицу. – Кто смотрит на тебя без страха? Кто не шарахается от твоих шрамов? Кто тоже режет себя по ночам? Это не уникальность, Николай. Это совпадение. Просто два сломленных человека нашли друг друга. Но сломанные не могут починить друг друга. Они могут только сломаться окончательно. Вместе. Гоголь сжал кулаки. Внутри все кипело, но он не мог найти слов, чтобы возразить. Потому что Фёдор говорил правду. Ту правду, которую он сам боялся признать. – Зачем ты это делаешь? – тихо спросил он. – Зачем пытаешься разрушить единственное, что... Он не договорил. Не смог. – Потому что ты мне нужен, – ответил Достоевский, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на искренность. – Ты – мой самый ценный инструмент. Мой друг. Единственный, кто понимает мою философию. И я не позволю какой-то... привязанности разрушить то, что мы строили годами. Он положил руку на плечо Гоголя. Легко, почти невесомо. – Ты хочешь свободы, Николай. Я всегда это знал. И я давал тебе ее. Столько, сколько мог. Но свобода не в том, чтобы привязываться к кому-то. Свобода – в одиночестве. В том, чтобы ни от кого не зависеть. Чтобы никто не мог сделать тебе больно. Гоголь смотрел на него и видел перед собой не друга, не союзника, не философа. Он видел человека, который боялся одиночества так сильно, что готов был запереть в нем всех остальных. – Ты ошибаешься, Фёдор, – тихо сказал он. – Свобода не в одиночестве. Свобода – в выборе. В том, чтобы иметь возможность выбрать, с кем быть. Достоевский убрал руку. На его лице мелькнуло что-то – разочарование? Гнев? Но тут же исчезло, сменившись привычной маской спокойствия. – Ты выбрал, – констатировал он. – Жаль. Я надеялся, что ты умнее. Он отвернулся к камину, глядя на пляшущие языки пламени. – Уходи, Николай. Мне нужно подумать. И помни – если твой выбор поставит под угрозу наше дело... ты знаешь, что я сделаю. Гоголь постоял еще мгновение, глядя на его спину. Потом развернулся и вышел, не прощаясь. В коридоре снова стоял Иван. Бесстрастный, как статуя. – Проводить? – спросил он. – Сам найду дорогу, – бросил Гоголь, проходя мимо. Но Иван тихо сказал ему вслед: – Он прав, знаете. Сломанные не могут починить друг друга. Они могут только разбиться окончательно. Вместе. Гоголь остановился. Не оборачиваясь, ответил: – А если нас уже разбили? Если мы уже осколки? Может, тогда вместе мы сможем сложиться во что-то целое? Иван молчал. Гоголь пошел дальше, оставляя за спиной особняк, вопросы и странное чувство, что сегодня произошло что-то важное. Что-то, что разделило его жизнь на «до» и «после». Он вышел на улицу, сел в машину. Руки дрожали. Он сорвал перчатки, посмотрел на свои запястья – бинты пропитались кровью. Когда он успел пораниться сильнее? Он не помнил. А в особняке Фёдор смотрел на догорающий камин и думал. Много. – Иван, – позвал он тихо. Гончаров появился на пороге мгновенно. – Слушаю. – Присмотри за ними. Особенно за владельцем казино. Если Гоголь действительно выбрал его... нам придется принять меры. – Какие? Достоевский повернулся, и в свете камина его лицо казалось высеченным из камня. – Самые крайние. Иван кивнул и исчез в темноте. А Фёдор остался один. С огнем. С тишиной.