Я в порядке, спаси меня.

Джеймс не знал, почему Регулус вдруг оставил его.

Ему казалось, что знакомы они целую вечность, хотя на деле там, право, было около года, если не двух: он точно не помнил, даты всегда вылетали из его головы, оставляя вместо себя лишь приятный трепет. Их первая встреча состоялась случайно: уже тогда он был знаком со старшим Блэком, в котором не чаял души, как в ближнем для себя друге, и это, пожалуй, была первая из тех немногих встреч, когда он видел младшего тоже. Деревушка их была небольшой, каждый друг друга знал, но Блэки, как правило, дальше двора своего не выходили, имея целое состояние и явное нежелание видеть весь остальной мир. Слухи о них были скверные. Сириус вторил всегда о той жестокости, что мать взращивает в юных умах, но Поттер смел полагать, что его друг просто утрирует: слишком яркий и вспыльчивый, яро избегающий всего того, чем семейка родная дышит. В семейке той Джеймс находит отдушину ровно дважды. Первый раз – в упомянутом ранее Сириусе, который каждый раз втягивал его в неприятности, забирался с ним в глубины лесных покоев, застревал на протекающей местной реке до полуночи. Вторым разом стал Регулус. Совершенно не такой, каким был его брат: больше похожий на мать, которую Поттер видел лишь украдкой однажды, до ужаса бледный и мрачный на вид, но с высеченными острыми углами тела и разговоров. Джеймс солгал бы, сказав, что Блэк ему не нравился: он нравился. Встречались они редко и, чаще всего – в такие же глубокие ночи, когда Сириус из раза в раз покрывал подобные вещи: а без него, как правило, не получалось, учитывая нежелание всей этой семейки вообще куда-либо из дома младшего выпускать по его словам. Регулус всегда был слишком осторожен в том, что у них было: фильтровал речь, оглядывался по сторонам и прятался лишний раз в капюшон толстовки, украденной у Поттера на ближайшую пару часов, лишь бы его не заметили. С чем была связана столь предельная осторожность – сам Поттер так и не понял, но всегда слишком любовно прятал юного Блэка в свои объятья, в свои излюбленные места их улиц и в клетке из рёбер, зная, что Регулус по многим причинам, известным лишь ему самому, не может ответить искренностью. Чем реже становились встречи – тем больше Джеймса это изводило на грусть. Чем реже кончики пальцев могли коснуться острых скул и очертаний – тем хуже ощущался весь его день. — Мы можем оставлять записки. Это первое, с чего начинает он их разговор, опираясь спиной на повидавший времена ствол раскидистой плачущей ивы, с упоением запоминая каждый миг, когда Регулус жмётся к нему спиной, смотря куда-то вдаль. — Записки? — Да. В дни, когда мы не можем встречаться друг с другом – мы можем оставлять записки. Я знаю, что письма – это слишком большой риск для тебя, — тянет он, зарываясь носом в тёмные кудри сильнее. — потому мы можем оставлять записки на тех местах, где бываем с тобой чаще всего. — Какая глупость. Не хочу тратить время на то, чтобы обойти все эти места. Джеймс лениво смеётся, лишь сильнее оплетая руками чужое тело, и ещё больше плывёт в улыбке, когда Регулус всё-таки соглашается, принимая столь глупую для него игру. Те времена канули в Лету. Прошло полгода с тех пор, как они перестали общаться. Регулус, ничего ему не сказав толком, словно провалился сквозь лёд, игнорируя взгляд на улице каждый раз, когда они виделись мимолётом. Он так отчаянно пытался понять, что сделал не так, оставлял десятки вопросов везде, где они могли оказаться вдвоём, но не получал больше ответа: клочки бумаги оставались нетронутыми, забытыми и в последствии самим же Джеймсом сожжённые, как акт той любви, что он лелеял, и той любви, что не была иному нужна. Ведь младший Блэк, если так подумать, никогда не отвечал ему взаимностью в целом, предпочитая открыто увиливать, зная, что Поттер ему это позволит. Старший же, окончательно перекочевав в его дом, вполне обыденно заявлял, что это случилось бы рано или поздно: Регулус слишком предан традициям, которые чтит их семья, чтобы отказываться от всего ради потери под ногами чёткого ориентира. Но разве Джеймс – недостаточный ориентир? Разве его недостаточно? Со временем поползли слухи о грядущей помолвке. Он заведомо знал, что не придёт на этот пир так же, как не придёт туда Сириус, которого окрестили предателем родной семьи. Поттер действительно не понимал, почему это так задело его: потому ли, что их пусть и короткая, но всё же связь, крепко сплелась с клеткой из рёбер, обнажая сердце, что он готов был отдать? Сердце, что так и не пригодилось иному? Сердце, оставленное на месте нетронутым, но всё равно болящим теперь? — Сохатый? Джеймс выдыхает, когда Сириус входит, и уже не прячет эту кучу записок, что он снова достал, пытаясь найти хоть какой-то намёк: хоть что-то, где Регулус даст ему понять, в чём же он прокололся, в чём его задел и расстроил. Но всё было тщетно. — Снова киснешь? Хочется отмахнуться, сказать, что он в порядке, но это ведь такая ложь. Хочется перестать перечитывать все эти слова, перестать чувствовать удушающее чувство вины, которое объяснить он не может: хочется просто переступить эту трещину его юности и пойти дальше. Но он не может. — Я справлюсь. — Я верю. — Сириус действительно верит: со многими вещами можно справиться. Ему ли не знать? Даже тогда, когда под внимание попадает знакомый почерк, и на лице отражается нечитаемый вдруг набор всех эмоций. Джеймс хочет убрать те руки, что теперь перебирают записки так яро, но не успевает открыть даже рот, потому что старший Блэк впервые выглядит... так. — Что с тобой? — Как давно он начинает свои записки со слов «я в порядке»? — А? Ну... всегда? Каждый раз, оставляя клочки бумаги, Поттер первым делом спрашивал о том, как иной поживает. Вопрос «как ты?» был началом каждого разговора. Ответ «я в порядке» – его концом. И он, если честно, никогда не верил этим словам, но попытки что-то вытащить из Регулуса просто до ужасного тщетны. Это не остановило его от того, чтобы продолжать спрашивать, надеясь, что однажды он сможет быть рядом, когда это будет нужно. — Ну и дрянь. — Прости? Сириус падает перед ним в кресло, упираясь локтями в колени и лицом – в длани. — Мы придумали это, когда были детьми. — начинает тот свои объяснения, поднимаясь обратно на ноги и принимаясь расхаживать по комнате, себе не находя место. — Я всегда спрашивал его о том, как он себя чувствует в особо паршивые дни или события в нашей семье, и если ответ был «я в порядке» – я знал, что что-то не так. — Но... подожди... — Я знаю, — Сириус вздыхает, снова наклоняясь к запискам. — всё действительно могло быть нормально, но тогда он сказал бы иначе. — Как я должен был... — Ты и не должен был. Регулус никогда бы никому не сказал, что он не в порядке. Даже когда мы оставались одни, он отказывался со мной говорить. — Как вообще твою голову посетила эта мысль? Сириус жмёт плечами, хватается за чистый листок и чиркает на нём ту самую фразу, переворачивая по итогу. — Вот так. Джеймс не знает, на кого он злится больше всего. На себя, наверно. За то, что не понял. За то, что не знал. За то, что не показал Сириусу раньше. За всё. Но больше всего он злится на Регулуса. За его глупую упёртость. — Я всегда знал, что ему не нравится в нашей поехавшей семейке, каким бы идеальным сыном он не был, — заканчивает Сириус, направившись к двери. — я просто не мог этого доказать. — Куда ты? Тремя часами позже на пороге дома Поттеров Блэков стояло уже двое. Через несколько дней поползут скверные слухи о том, какой скандал произошёл в старом поместье с участием старшего сына, у которого в глазах ни доли вины, но Джеймса это совсем не волнует. Его волнует только Регулус, которого он боится сломать, когда обнимает до боли сильно, обещая себе больше не верить ни единому «я в порядке» из этих уст. Да и сам Регулус, судя по дрожащим рукам, обнимающим следом, лгать тоже не особо больше намерен.