Двадцать миль до солнца

***

Первый луч рассветного солнца робко просочился сквозь потертые льняные занавески, когда рыцарь открыл глаза. Он почти не спал, лишь временами проваливаясь в короткое забытье. Чувство опасности, едва ли приглушенное вином, вновь дежурило рядом до рассвета, крепко сжимая на горле свои цепкие костлявые пальцы. Мысли путались. Воспоминания лезли одно за другим. Вот мастер Дрейк отвел маленького Эндрю от любопытных глаз, чтобы что-то показать… А дальше — вкус железа на губах, липкий холод земли и разрывающая изнутри боль, ставшая его единственной верной спутницей на долгие два года. Эндрю спустил ступни на деревянный пол, ежась от холода. Отыскав взглядом колченогий табурет, где дожидалась своего часа оловянная лохань с вечерней водой, направился к нему. Затекшие мышцы ныли. Тело отзывалось с привычной неохотой, а старая травма вновь напомнила о себе. Крепко зажмурившись, рыцарь окунул лицо в лохань, чувствуя, как ледяная вода неприятно обдала кожу. Брызги попали в нос, заставив Эндрю резко выдохнуть и окончательно проснуться.  Воспоминания ночи вновь лавиной накатили на изнуренное сознание. Теперь же все произошедшее казалось рыцарю не более чем отголоском крепкого вина. Так должно было быть, так было бы лучше… Он вынырнул, тщетно надеясь, что ледяные иглы сумели вытравить из памяти лихорадочный бред. Но стоило выпрямиться, как фантомный жар вновь лизнул губы, насмешливо напоминая: вино не оставляет таких ожогов. Эндрю застыл, до боли в пальцах сжимая края табурета. В воздухе замерещился густой аромат гвоздики и пепла. — Черт.  Одежда покоилась рядом — грубая, пахнущая дорожной пылью и старым потом. Он споро натянул рубаху и принялся за стальной нагрудник, который не раз спасал его шкуру в боях. Ремни поддавались с трудом, кожа огрубела от сырости. Эндрю затягивал их намертво, до хруста, словно пытался выдавить из груди саму возможность дышать — так было спокойнее. Сталь легла на плечи знакомым гнетом, отсекая его от мира, в котором существуют случайные поцелуи и дурманящие запахи.  Кожаные наручи плотно обхватили предплечья. Эндрю выпрямился, и его взгляд упал на два узких клинка, покоившихся на столе у кровати. Сталь была темной, матовой, не дающей бликов — оружие, созданное не для парадов, а для тихой и быстрой работы. Он привычным жестом проверил, как лезвия скользят в ножнах на бедрах. Увесистость металла успокаивала. Эндрю ощутил, как к нему возвращается знакомое онемение. В мире, где чувства предают, а воспоминания душат, только предсказуемая тяжесть стали в ладонях оставалась неизменной. Рыцарь накинул плащ, подхватил сумку и еще раз внимательно осмотрел комнатушку. Потертые, выбеленные временем стены, окно, за которым разгорался теплый летний рассвет. Вряд ли он когда-нибудь вновь вернется сюда — это место уже начало стираться из памяти, вытесняемое жаром вчерашней ночи. Дверь жалобно скрипнула, выпуская гостя в пустой коридор. Эндрю двинулся к лестнице, чьи ступени под тяжестью сапог отзывались заунывным, почти человеческим стоном. Остальные гости еще спали и знакомый звук одиноких шагов успокаивал.  Общий зал встретил его запахом холодной золы и скисшего пива. Смуглая девушка посапывала, облокотившись на стойку; в неверном утреннем свете она казалась совсем ребенком. Не теряя времени, Эндрю подошел вплотную. Легкий, сухой стук костяшек по дереву мгновенно разрушил хрупкий покой. Дэн вздрогнула, мотая головой, и тут же нацепила на лицо привычную сонную улыбку. — Утра, вы прям ранняя пташка, — Голос девушки прозвучал хрипло, в нем еще слышалось тепло сна, о котором рыцарю оставалось лишь мечтать. — Желаете завтрак? С кухни тянуло волшебным ароматом свежеиспеченного хлеба. — Да, — коротко отозвался Эндрю, опускаясь на скамью в самом углу. — И собери припасы в дорогу. Дэн понятливо кивнула и скрылась за дверью кухни. Рыцарь остался в одиночестве. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях и глядя, как пылинки застыли в бледном луче света. Вкус пепла на языке медленно вытеснялся запахом выпечки. Для кого-то другого этот аромат был бы обещанием уютного дня, но для Эндрю он был лишь топливом. Вскоре девушка вернулась, поставив перед ним увесистую миску каши и ломоть того самого хлеба — еще обжигающе горячего, с хрустящей корочкой. Эндрю принялся за еду методично. Он жевал медленно, не чувствуя вкуса, просто заправляя тело энергией. С каждым глотком горячей каши «мотылек» внутри него затихал, уступая место привычной, тяжелой апатии. С завтраком было покончено, а в сумке покоились: свежий, пышущий жаром хлеб, кожаный бурдюк с молоком и пара наливных, заботливо завернутых в тряпицу, яблок. Дэн, убиравшая пустую миску, на мгновение задержалась рядом. — Ваймак в конюшне. — Негромко произнесла она, и ее обычное дружелюбие вдруг сменилось странной серьезностью. — Сказал, что ваша кобыла уже заседлана.  При этих словах Эндрю мгновенно напрягся. Внутренний зверь, приученный годами боли к опасности, вскинул голову и оскалился. Трактирщику незачем было заботиться о его лошади. И уж точно не было причин поджидать его в конюшне в такой час. Пальцы на рукояти ножа сжались сами собой — привычно, до белизны в костяшках. Эндрю почувствовал, как воздух в легких стал густым и тяжелым. Рисунки на руках хозяина, странная загадка юноши, теперь эта "забота"... пазл не складывался, и это бесило больше всего. Однако времени медлить не было.  Между осторожностью и риском он, не колеблясь, выбрал второе. Рыцарь коротко кивнул девушке и, подхватив сумку, вышел во двор. Если трактирщик что-то задумал, Эндрю предпочтет узнать об этом глядя в глаза, а не гадая в тенях. Эндрю вошел в конюшню, и вороная, почуяв хозяина, радостно вскинулась, звонко ударив копытом о настил. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели в крыше золотыми клинками, разрубая полумрак на части. Рыцарь замер в дверях. Его взгляд, острый и холодный, мгновенно прошил пространство, выискивая чужое присутствие. Трактирщика нигде не было видно, но воздух в пристрое казался густым, колючим. Лошадь, и вправду уже оседланная, сверкала пугающей чистотой — на черной гладкой шерсти не осталось ни крупицы вчерашней дорожной пыли, ни единого соленого развода от пота. Мягкая, вычесанная грива струилась темными волнами, и когда Эндрю коснулся ее, то ощутил шелк под пальцами. Казалось, кто-то не просто почистил кобылу, а подготовил ее к параду. Или к жертвоприношению. — Нравится? — Голос трактирщика выплыл из самой темной ниши за спиной рыцаря, заставив того мгновенно развернуться. Рука сама собой легла на рукоять клинка.  — Красиво, а за красоту нужно платить, — Эндрю еще раз окинул взглядом свою верную подругу, которую, казалось, отлили из обсидиана, и вызывающе посмотрел в карие глаза мужчины.  В ответ Ваймак лишь усмехнулся. — Ты уже заплатил. — Он неторопливо подошел к кобыле и ласково потрепал ее по ушам. — Красавица.  Эндрю молчал. — Не обижай его, — Голос мужчины посерьезнел, словно озеро, покрывшееся тонкой корочкой льда. — Ты не представляешь, через что ему пришлось пройти.  В ушах зашумело так, что фырканье в стойлах показалось далеким эхом. Эндрю понял — старик говорит не о кобыле. Взгляд Ваймака на секунду скользнул по лицу рыцаря, безошибочно считав следы ночного безумия на его губах. Слова хозяина таверны ударили под дых сильнее любого клинка. Эндрю кинуло в жар, а сердце, казалось, стремилось разбить грудную клетку и вырваться на воздух. С чего этот старик взял, что они встретятся? С чего он решил, что имеет право лезть в этот проклятый, обожженный угол его души? Странная, почти осязаемая связь, натянувшаяся между ним и Нилом за одну ночь, обжигающий поцелуй, от которого до сих пор покалывало пальцы — всё это не имело значения. Эндрю привычно возвел вокруг себя стену из ледяного равнодушия. Колючая нить судьбы никогда не вела его к любви или ответам. Он рывком взлетел в седло, и металл доспехов протестующе звякнул. К черту Нила. К черту этого трактирщика с его пророчествами. К заходу солнца Эндрю будет мертв — и это единственная истина его бессмысленной жизни, в которую он готов верить.

***

Копыта вороной выбивали дробный ритм по каменистой почве. Деревня Ваймака быстро скрылась за бледной пеленой утреннего тумана, и Эндрю остался наедине с лесом. Он погладил кобылу по холке, призывая сбросить темп. Прохладный ветер достаточно успокоил бушующий внутри пожар; теперь следовало позаботиться о верной подруге.  Лошадь перешла на ровный, размеренный шаг, благодарно фыркнув. Лес вокруг оставался равнодушным к метаниям рыцаря, и это приятно охлаждало кипящий разум. Высокие сосны величественно взирали из под игольчатых шапок, словно суровые стражи. Ветерок ласково зарывался пальцами в светлые волосы рыцаря, перебирал струящийся шелк черной гривы. Голова кружилась от запахов влажной первозданной природы. Ветви с хрустом разламывались под копытами. Дорога, плавно петляя, вела Эндрю к цели.  Солнце медленно поднималось, потягиваясь лучами сквозь прозрачные утренние облака. Отовсюду доносилось пение птиц. Маленькие пернатые вовсю прославляли сияющий лик, так заботливо согревающий их гнезда. Казалось, лес медленно таял. Взгляд все реже застревал на вековых стволах; на их место пришли тонкие, гибкие деревца, соседствующие с пышными кустами, чьи ветви были усыпаны гроздями неспелых ягод. В лицо вновь дыхнуло прохладой. Эндрю невольно потянул носом воздух, ловя запах влажной тины и речной мяты. Тропа вывела к маленькой речке, ее берега словно кокетливый воротник  покрывали плотные заросли рогоза и камыша. Здесь, вдали от тяжелых взглядов и шепотков таверны, тишина не казалась враждебной. Эндрю натянул поводья, заставляя кобылу остановиться у самой кромки воды. Речка была неглубокой, прозрачной до самого дна, где на золотистом песке отдыхали пестрые камни. Рыцарь тяжело спешился. Колени отозвались привычным ноющим стоном, напоминая о милях, оставшихся за спиной. Пока вороная, шумно фыркая, потянулась к воде, путник опустился на берег. Он не стал снимать доспехи — лишь, насколько позволял кожаный наруч, закатал рукав, оголяя истерзанную шрамами кожу, и окунул ладонь в воду. Песочное дно переливалось и сверкало, играя ласковыми лучами. Рыцарь застыл, задумчиво наблюдая за танцем света и тени. На мгновение медные блики на дне вспыхнули слишком ярко, слепя, и Эндрю почудилось, что это не вода, а расплавленный металл. Тот же невыносимый, жадный блеск, что теплился в глазах Нила. Он резко отдернул руку, словно ледяная река могла обжечь. 

***

Лес давно закончился, и ему на смену пришли бесконечные поля диких трав. Они тянулись на столько, сколько хватало глаз, волнами колыхаясь от редкого дуновения ветра. Рядом с пожелтевшей дорогой змеилась река, то убегая вдаль, то вновь журча почти у ног.  К полудню мир вокруг окончательно замер, оглушенный собственным зноем. Воздух над полями дрожал, превращая далекие очертания гор в зыбкое марево. В высоких густых травах монотонно стрекотали цикады — этот звук, сухой и бесконечный, ввинчивался в виски, навевая тяжелую, душную сонливость. Плащ, пропитанный беспощадным жаром солнца, теперь казался не спасением, а пыткой. Эндрю чувствовал себя той вчерашней дичью, чью плоть медленно и планомерно прожаривали на огне: сталь нагрудника жгла через рубаху, а влажные от пота волосы липли ко лбу, мешая смотреть. Наконец, тропа вильнула к одинокому раскидистому дереву, которое чудом сохранилось посреди этого океана трав. Его тень казалась темным, спасительным островом. Эндрю сполз с седла, едва не рухнув на подкосившихся ногах. Пальцы, немеющие от жара, с трудом расстегнули пряжки плаща. Он отбросил тяжелую ткань в сторону, словно сдирал с себя вторую кожу. Кобыла, не дожидаясь команды, уткнулась мордой в высокую траву, жадно ловя редкую прохладу у корней. Рыцарь опустился на землю, прислонившись затылком к шершавой коре. Тень была неглубокой, но после слепящего солнца она казалась благословением. Он закрыл глаза, и стрекот цикад тут же превратился в ровный, гудящий шум пламени. В этом полузабытьи грани стирались: зной полей казался Эндрю смертоносным дыханием дракона. Он чувствовал, как этот жаркий шепот просачивается сквозь щели в доспехах, выжигая остатки воли. Под закрытыми веками закружились всполохи: пятна слепящего солнца свивались в живые, непокорные кольца, пока не превратились в медно-рыжую гриву Нила, рассыпавшуюся по плечам рыцаря едким, прекрасным пламенем.

***

Щеки Эндрю коснулось что-то теплое и шершавое, резко вырвав его из огненного марева. Тело среагировало мгновенно, подчиняясь старым инстинктам: кулак рассек воздух в коротком, опасном замахе, прежде чем разум успел осознать реальность. Вороная вздрогнула и отпрянула, но тут же вернулась. Она склонила свою большую голову, вглядываясь в него умными, почти человеческими глазами, в которых не было страха — только тихое, вековое терпение. Кобыла снова потянулась к нему, ласково сопя и тыкаясь влажным носом в его светлые, спутанные волосы, словно пыталась вытянуть из него остатки кошмара. Эндрю медленно разжал кулак. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а ладонь, которая только что искала рукоять ножа, теперь коснулась мягких бархатных ноздрей. — Тише, — хрипло выдохнул он, и этот звук собственного голоса окончательно вернул его в мир живых. — Тише, девочка. Я здесь.  Вороная легла рядом, поймав губами ткань рубахи, ласково потянула. Эндрю согласно кивнул и вытащил из прикрепленной к седлу сумки заботливо собранные Дэн припасы. Лошадь шумно выдохнула, укладывая тяжелую голову на вытянутые ноги Эндрю, и рыцарь на мгновение замер, придавленный этим теплом. Он развязал холщовый сверток. На ладонь выкатились два наливных яблока — Дэн выбрала самые крепкие, с тугими, сверкающими боками. На фоне выгоревшей травы они казались брызгами свежей крови. Эндрю разломил одно из них ножом. Сочный, сладкий аромат тут же смешался с запахом пыли. Половину он протянул кобыле, и та аккуратно приняла угощение, с наслаждением дробя плод крепкими зубами. Брызнул сок, капли упали на сталь его поножей, оставляя липкие дорожки. Следом он достал кожаный бурдюк. Молоко внутри уже не было холодным — полуденный зной превратил его в нечто тяжелое и густое. Эндрю сделал глоток, чувствуя, как оно начало едва заметно подкисать, приобретая резкий, бодрящий привкус кожи и полевых трав. Рыцарь жевал сухой хлеб, запивая его этой терпкой белой влагой, и смотрел на горы. Теперь, когда полуденное марево немного рассеялось, перед ним во всем своем безмолвном величии предстал каждый пик, гроздно нацеленный в самое сердце неба. Горы не были молоды: их острые вершины давно пообтесались беспощадными буйствами природы. Однако это никак не умаляло их торжественной суровости, с которой они век за веком взирали на мир. Холмистые подножья тонули в густой изумрудной тени — древний лес плотно смыкал ряды, пряча от любопытного взора коварный, петляющий подъем. Эндрю медленно, хищно скользил взглядом по изломам вершин, пока на одной из них не заметил то, что искал. Замок, казалось, врос в древний могучий камень, становясь с ним единым целым; его башни выглядели как полноправные части скалы, когти, вцепившиеся в небо. Несмотря на расстояние, отделявшее рыцаря от логова дракона, Эндрю почувствовал странную, почти болезненную тягу к этому месту. Его цель перестала быть сном.  Эндрю не терпящим возражений жестом отодвинул от себя кобылу. Хватит нежностей. Он поднялся, чувствуя, как раскаленный за день доспех вгрызается в плечи. Если Рико надеялся, что рыцарь сварится заживо, не доехав до дракона, то он был чертовски близок к цели. — Посмотрим, какая из прихотей нашего маленького лорда убьёт меня первой: жара или твои когти, — пробормотал он, глядя на шпили замка. Влечение, которое он ощущал, раздражало. Это было похоже на зуд под заживающим шрамом — бессмысленно и навязчиво. Эндрю не верил в предчувствия, он верил в сталь и в то, что люди — это дерьмо. "Принцесса". Он почти видел, как Рико пускает слюни, представляя себе послушную куклу в короне, которая станет его золотым пропуском к престолу и вниманию отца. Эндрю было плевать, есть там кто-то или нет. Он шел туда не спасать, прекрасно осознавая, что победить дракона в одиночку практически невозможно, его миссией стало закончить эту затянувшуюся партию. Рыцарь затянул подпругу с такой силой, что кобыла недовольно фыркнула. — Не жалуйся. Тебе хотя бы не нужно притворяться героем. Вскочив в седло, Эндрю направил лошадь к лесу.

***

Дорога давно уже исчезла из виду, вильнув в сторону и уводя осторожных путников прочь. Вороная двигалась медленно; в этой вязкой тишине каждый хруст ветки под копытом отдавался в черепе пушечным выстрелом. Низкие сучья тянули к Эндрю свои крючковатые пальцы, норовя сорвать плащ или оставить росчерк на лице. Солнце скрылось за горным пиком, и на лес упала тяжелая, монолитная тень, разом обрывая нить тепла. На смену изматывающему жару пришел привычный холод — тот самый, что всегда жил у Эндрю под ребрами. Рыцарь чувствовал себя натянутым, словно тетива перед выстрелом. Лес не просто стоял вокруг — он наблюдал. Тяжелый, изучающий взгляд невидимого игрока словно делал ставки на то, когда самообладание Эндрю даст трещину. Ощущение было почти осязаемым, липким, однако Эндрю не оборачивался. Он знал: сколько ни всматривайся в чащу, не увидишь ни притаившегося за серым стволом разбойника, ни зверя. Напряженные до предела нервы казалось ополчились против него самого. Рыцарь за долю секунды выудил из наручей лезвие маленького ножа. Пальцы привычно принялись крутить теплые металл. Действие отвлекало, вытесняя липкое предчувствие засады. Эндрю не верил в призраков, но верил в хищников, и этот лес явно принадлежал одному из них. Вскоре почва под копытами изменилась: мягкая прелая листва уступила место острому крошеву сланца. Деревья редели, становясь всё ниже и уродливее, пока и вовсе не отступили перед отвесной стеной серого гранита. Звериная тропа оборвалась, превратившись в узкую, едва заметную расщелину в скалах, уходящую круто вверх. Вороная попятилась, когда камни под её ногами опасно заскользили. Эндрю натянул поводья и долго смотрел вверх, туда, где чернеющий замок теперь казался не целью, а нависшим надгробием. Он спешился, но на этот раз не стал привязывать поводья к дереву. Непослушные пальцы медленно, с трудом расстегнули пряжки седла. Тяжелая кожа упала в пыль, и кобыла облегченно вздрогнула, почуяв свободу. Эндрю снял с неё всё — узду, мешки, остатки припасов — оставив лишь нагое, сильное тело животного. Эндрю взял кобылу за бархатную морду, заставляя её смотреть прямо на него. — Слушай внимательно, — негромко, стараясь, чтобы голоса не выдал дрожи, произнес он, Лошадь замерла, вглядываясь в него своими большими, печальными глазами, где отражался и  сам Эндрю, и нависшие над ними скалы. — Возвращайся к Ваймаку. Не стой здесь, не жди. Уходи к дому, он накормит тебя тем чертовым овсом, который ты так любишь. Он погладил её по шелковой шерсти, прижавшись своим лбом к её теплой коже — на секунду, которую никто не должен был видеть. Это было единственное прощание, на которое он был способен — короткое, украденное у вечности мгновение тепла и в этом жесте было больше любви, чем во всех песнях о принцессах, которые он когда либо слышал. — Иди. Я не вернусь, — Эндрю резко оттолкнул её и отвесил легкий шлепок по крупу. — Пошла! Кобыла недоуменно оглянулась, фыркнула, но, почувствовав его непоколебимую, ледяную волю, медленно развернулась и потрусила обратно в сторону леса. Эндрю не смотрел ей вслед. Он накинул капюшон плаща, проверил ножи в наручах и ступил в темноту горной тропы. Теперь за его спиной не осталось ничего живого. Только он, его мечи и странная, тягучая пустота в груди, которая гнала в пасть к дракону.