Двадцать миль до солнца

***

За свою недолгую жизнь Эндрю сотни раз оказывался на краю пропасти. Черной, бездонной, в которую если провалишься, не выберешься уже никогда. Ему слишком хорошо было знакомо чувство беспомощности: когда пальцы немеют, а стук сердца истошно бьет по ушам, эхом отдаваясь в голове. Он выживал там, где другие сдавались, не в силах сделать и шага. Сколько Эндрю помнил себя, его единственным верным союзником был подсознательный, животный страх. Тот самый, что заставляет изломанного лиса ползти к норе, чтобы там, скорчившись от боли, принять свой конец. Страх, наполняющий тело свинцовой тяжестью.  Однако сейчас каждый следующий шаг по узкой горной тропе давался ему легче предыдущего. Словно весь груз сожалений остался там, внизу, вместе с брошенным седлом. Мысль о том, что это место станет красным крестом на его истерзанной карте, казалась странно правильной.  Он глубоко вдохнул, позволяя ледяному воздуху выжечь из легких остатки дневного тепла. Пальцы привычно легли на рукояти парных клинков; холод темной стали возвращал на землю. Пускай дракона в одиночку не победить, пускай его обугленный труп навеки станет частью этого богом забытого замка — сдаваться без боя Эндрю не собирался никогда.  Замок вырос перед рыцарем могильной плитой, закрывая его от багрово-красных лучей закатного солнца. Тропа вела не к главным воротам, а к неприметной проржавевшей двери. Обрамляющий её камень — мшистый и потрескавшийся — принадлежал башне, которая уходила вниз и, казалось, врастала в скалу. От дверного проема тянуло кладбищенским холодом и едва уловимым, едким запахом гари. Здесь тишина не была пустой — она казалась затаившейся, словно замок притих, наблюдая за каждым шагом незваного гостя. Эндрю замер на мгновение. Проверил спрятанные в наручах ножи, выдохнул и нырнул в темноту, которая сомкнулась за спиной тяжелой пастью зверя. Он не оглядывался, зная, что вряд ли когда-нибудь снова увидит этот лес, горы и свою призрачную свободу.

***

Лестница уходила вверх, теряясь в густом мраке. Эндрю двигался бесшумно, едва касаясь ступеней; пальцы скользили по влажной каменной стене, считывая каждую трещину. Проход разветвлялся, уводя вглубь каменного чрева, однако инстинкты тянули его вперед, не давая сбиться с пути. В этой тишине собственное дыхание казалось слишком громким, а в воздухе, помимо сырости, начал отчетливо проступать странный, сладковатый запах.  Впереди блеснул свет. Эндрю списал его на обман привыкших к темноте глаз, но чем выше он поднимался, тем отчетливее становилось белое пятно в конце коридора. Вот оно. Сердце забилось словно птица в клетке, предвкушая развязку. Ладони похолодели, но по венам вопреки здравому смыслу лился, казалось, раскаленный металл. Этот азарт был ему слишком знаком. Эндрю с трудом заставил себя замедлиться, притаиться в тени прохода.  Он на мгновение зажмурился, и тишина до звона сдавила голову. А когда открыл глаза, перед ним распахнулся огромный каменный зал, залитый алым, закатным светом.  Там, где в обычных замках стоял бы трон, в луже багровых лучей, проникавших сквозь высокие узкие ниши, Эндрю увидел его. Древний зверь, веками служивший воплощением людских кошмаров, дремал прямо на камнях. Огненная чешуя отливала тяжелым медным блеском в закатном мареве; дракон спал, свернувшись, словно огромный кот. Его мерное дыхание рождало низкую вибрацию, от которой дрожала пыль на камнях, превращаясь в едва уловимое эхо, а кончик длинного хвоста лениво подергивался во сне. Образ юноши внезапно застыл в сознании. Вчерашний вечер; то, как он расслабленно растянулся на стойке, пока буйные огненно-рыжие пряди рассыпались по плечам, не показалось Эндрю беспомощностью. Напротив — в этом виделась мудрая, опасная сила, способная как защитить, так и причинить невыносимую боль. И теперь этот могучий зверь до тошноты напоминал Нила. Разум раскалился докрасна; Эндрю кожей чувствовал, что сейчас произойдет. Он сделал шаг, и дракон, словно почуяв вторженца, мгновенно распахнул глаза. Его узкие зрачки тонули в бездонной голубизне горного ледника. Эндрю на мгновение показалось, что он сошел с ума. Неужели бог, в которого он никогда не верил, все же существует? И теперь, в предсмертный час, он послал ему образ единственного живого существа, сумевшего тронуть лед, годами сковывавший его сердце, лишь для того, чтобы напоследок вырвать из груди этот бесполезный кусок мяса? Дракон, крадучись, двинулся к нему. Эндрю, словно загипнотизированный, последовал примеру, вступая в смертоносный круг. Это напоминало танец — ломаный, неритмичный, где каждое движение могло стать последним. Под медной чешуей зверя перекатывались мощные мышцы, и неестественная, почти кошачья плавность, с которой двигалось это огромное тело, заставляла инстинкты кричать об опасности. Он крепче сжал рукояти клинков, чувствуя, как ладони помимо воли скользят по стали. Тишина лопнула в одно мгновение. Дракон не взревел — он просто исчез в смазанном рывке медного цвета. Воздух в зале взметнулся, сбивая дыхание, когда массивный хвост с гулом рассек пространство там, где только что стоял Эндрю. Наемник едва успел оттолкнуться от пола. Он не отпрыгнул — он рухнул в сторону, перекатываясь через плечо. Каменная крошка впилась в руки, а в ушах стоял грохот от удара, который мог бы превратить его в кровавое месиво. Щеку обожгло осколком. Эндрю вскочил на ноги, задыхаясь от поднявшейся пыли, и вскинул клинки. Зверь не продолжал атаку. Он замер, склонив голову набок, и его ледяной взгляд впился в Эндрю с пугающим, почти человеческим любопытством. В груди дракона что-то утробно зарокотало — звук, похожий на скрежет сталкивающихся ледников, — и он выдохнул сноп ослепительного голубого пламени. Эндрю бросился в сторону, ныряя за спасительную тень колонны. Воздух мгновенно выгорел, кожу обожгло невыносимым, сухим жаром. Он прижался спиной к камню, чувствуя, как тот начинает вибрировать и нагреваться под натиском огня. Эндрю зажмурился, сжимая клинки до белизны в костяшках. Он чувствовал себя безумцем, однако мог поклясться: это был именно тот жар, который он ощутил вчера в таверне, даже сквозь плотную кожу наручей. Огонь дракона пах не смертью.  — Нил… — прохрипел он в пустоту, сам не зная, зачем произносит это сейчас. И мир застыл.  Эндрю показалось, что он умер. Но в следующую секунду внутренности скрутило в тугом узле,  желудок подкатил к горлу, и его едва не вывернуло. Это было невозможно — разум отказывался это принимать.  Внезапно тишину, словно лезвием ножа, прорезал звук шагов. Рыцарь замер, тело сковал страх. Оружие в руках показалось неподъемным грузом. Он с трудом сфокусировал взгляд и выглянул из-за колонны. Нил стоял у противоположной стены. От его нагого тела исходил пар, словно от раскаленных камней, которые окатили ледяной водой. Медные волосы беспорядочно рассыпались по плечам, лишь частично скрывая сеть шрамов, прорезавших кожу. Юноша торопливо, почти лихорадочно, натянул штаны и потянулся за рубашкой.  Гнев нахлынул внезапно — холодный, тяжелый, он вытеснил тошноту, оставляя после себя лишь звенящую ясность. Это была не та ярость, что заставляет бросаться в бой с криком, а та, что превращает человека в заточенное лезвие. Эндрю медленно вышел из-за колонны, и его темный пустой взгляд вонзился в чужую оголенную спину. Он ненавидел Нила в этот момент. Ненавидел за его шрамы, за его чешую и за этот нелепый пар, поднимающийся от кожи. Но больше всего он ненавидел то, как дрогнуло его собственное сердце мгновение назад. Нил  — или кем бы он ни был на самом деле — совершил непростительное: он обманул чувства Эндрю, заставив его увидеть в монстре нечто живое. Пальцы на рукоятях клинков свело от напряжения. Эндрю хотелось подойти и вырезать эту ложь прямо из его груди, чтобы снова стало тихо и просто. Чтобы снова быть мертвым и спокойным инструментом в руках Рико.  Нил, почувствовав надвигающуюся угрозу, резко обернулся. Его руки всё еще были подняты к затылку, удерживая тяжелую медную гриву, которую он пытался собрать в пучок. Это движение подчеркивало его точеную фигуру и сеть уродливых шрамов на груди и плечах. В следующую секунду мимо его лица просвистела сталь, с хрустом врезаясь в стену позади. Нил замер, глядя на дрожащую рукоять ножа в паре дюймов от своего виска, а затем тихо присвистнул. — Не думал, что прекрасный рыцарь будет настолько счастлив меня видеть, — В его голосе сквозила привычная ирония. Однако Эндрю не слышал слов — он чувствовал то, что пряталось за ними в густой тени: обреченную, глубокую грусть. Насмешливый голос Нила был пропитан болью, которую не могла скрыть ни одна маска. Это, словно удар кнута, хлестнуло по оголенным нервам. — Заткнись, — прохрипел он. Эндрю шагнул вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. Голос сорвался на едва слышный шепот, полный ярости и чего-то еще, чему он пока не решался дать имя. — Только попробуй еще раз выплюнуть в лицо мне эту фальшивую дрянь, и следующий нож окажется у тебя между глаз.  — А ты сумеешь? — Губы Нила растянулись в опасной улыбке.  Эндрю сделал последний шаг, вминая юношу лопатками в холодный камень стены. Рукоять второго ножа уперлась Нилу в подбородок, заставляя его задрать голову. — Ты думаешь, это игра? — прошипел Эндрю, и его дыхание опалило чужие губы. — Думаешь, если ты надел человеческую шкуру, я забуду, что ты за тварь? Нил не дрогнул. Его зрачки, всё еще по-драконьи узкие, расширились, поглощая голубизну льда. Он медленно опустился на колени, неотрывно глядя в медово-карие глаза напротив. Глубокий вырез полурасстегнутой рубахи обнажал россыпь шрамов, покрывающих крепкое тело. Оголенная шея оказалась полностью во власти Эндрю — беззащитная преграда между сталью и жизнью. Он видел, как судорожно дернулся кадык, когда Нил тяжело сглотнул, но в этом жесте не было страха. Было лишь ожидание. Блондин впился пальцами в шею, чувствуя под ладонью бешеный, рваный ритм чужого пульса. Юноша прогнулся в спине, словно подставляя душу под чужой клинок. Кожа Нила была горячей, почти обжигающей. Кончик ножа вдавился в мягкую плоть, оставляя на ней отчетливый розовый след. Краешки чужих потрескавшихся губ дрогнули — не в мольбе, а в усмешке, обнажая удлиненные, неправильно растущие клыки. Эндрю не нужно было слышать слова, чтобы понять этот беззвучный призыв: «Ну же. Сделай это». Это было невыносимо. Ему хотелось размозжить тронувшую чужие губы улыбку. Хотелось, чтобы Нил перестал смотреть на него так, словно Эндрю был его единственным спасением. Это было ложью. Он был его палачом, его концом, его личной катастрофой. — Ненавижу тебя, — прорычал блондин, склонившись к чужому лицу. Сталь со звоном выпала из пальцев, ударившись о камни. Эндрю рванул Нила на себя, впиваясь, вгрызаясь в чужие губы с яростью человека, который только что проиграл самому себе.

***

Эндрю сгорал — медленно и мучительно. С каждым движением губ внутри него что-то трескалось, осыпаясь острыми осколками в бездну. Хрупкие горы боли и предательства, на которых годами строился его мир, рушились под напором Нила. Он знал: если не остановится сейчас, то рухнет вслед за ними. Однако в этот раз он был готов принести себя в жертву, лишь бы только продлить эту сладкую агонию.  Жар, исходящий от Нила, проникал под кожу. Весь мир был залит огнем, но Эндрю не сопротивлялся. Он стоял на руинах собственных иллюзий, охваченный стихией, которая больше не пугала. Пол под ногами, казалось, покачнулся и треснул, но Эндрю не сорвался — его подхватило само воплощение пламени. Оранжевые искры скользнули к его ладоням, не обжигая, а даря давно забытое тепло. Он открыл глаза, только сейчас осознавая, что пальцы сами собой запутались в медных кудрях. Нил льнул к нему всем телом — отчаянно и жадно, словно сам искал спасения в этом поцелуе. Эндрю резко прикусил чужую губу и потянул юношу за волосы, вынуждая отстраниться. Взгляд Нила был мутным, небесные радужки подернулись легкой дымкой похоти, словно рассветным туманом. Зацелованные губы остались приоткрытыми; на нижней, там, где прошлись зубы Эндрю, алела крошечная капля крови. Нил прерывисто дышал.  — Не смей убегать. — Голос предательски надломился. — Я не исчезну, — Прошептал Нил, накрыв ладонью чужую рассеченную осколком щеку. Он подался вперед, и горячий, влажный язык слизнул тонкую дорожку крови с раны. — Обещаю.  Кожа покрылась мурашками от обжигающего дыхания дракона. В нос ударил густой запах пепла и гвоздики. Эндрю запоздало осознал, насколько изнуренное тело жаждало Нила. Сталь нагрудника, которая всегда была его опорой, внезапно стала непосильной ношей. Он чувствовал, как под ней колотится сердце — слишком быстро, слишком живо, эхом отдаваясь в оглушительной тишине зала. Низ живота болезненно пульсировал в такт, выбивая из разума последние капли здравомыслия. Нил не отстранился, лишь сильнее прижимаясь к крепкому телу, дарящему блаженное ощущение безопасности. Он не давил, но всем своим существом показывал, что чувствует то же самое. Губы застыли в миллиметре от уха, обжигая кожу влажным выдохом: — Ты горишь.  Эндрю рванул его назад, впиваясь ненавидящим взглядом в льдисто-голубые глаза.  — Мы оба знаем, чья это вина, — Прохрипел он, чувствуя, как воздуха в легких становится катастрофически мало. Нил лишь шире улыбнулся, и в этой улыбке не было раскаяния — только хищное торжество. — Тогда позволь закончить это. — Выдохнул он, касаясь губами беззащитной венки на шее.  Ток ударил по позвоночнику, выжигая остатки самообладания. — Блядь, — прорычал Эндрю. Он отчаянно вцепился в ремни нагрудника, в попытке сорвать удушающие оковы, но сталь не поддавалась. Она невыносимо сдавливала грудь, и Эндрю показалось, что сознание вот-вот покинет его. Ладонь Нила нежно накрыла пальцы, останавливая дрожь, и обгоревший плащ бесполезной тряпкой соскользнул к ногам. Засаленные ремни, казалось, плавились под жаром юноши. Нил умело расправился с пряжками, и металл с тяжелым звоном ударился о камни зала. Эндрю закрыл глаза, наконец делая первый по-настоящему глубокий вдох. Темнота защищала от образов, но никак не спасала от звуков и ощущений. Горячие губы скользили по шее в замысловатом танце, поцелуи и укусы слились в одну сладкую пытку. Острые клыки царапали кожу, оставляя саднящие порезы, но влажный язык мгновенно их зализывал. Наслаждение  граничило с болью. Эндрю до хруста сжал пальцы на плечах Нила, пытаясь найти опору в этом безумном вихре из жара и тишины. Из груди вырвался надломленный вздох, теряясь в каменных сводах зала. Каждая клеточка изнуренного тела пела, откликаясь на запретные ощущения, выжигавшие его броню изнутри надежнее любого пламени. Эндрю поймал пальцами его подбородок, резко вдавив Нила в холодную стену. Колено расположилось между бедер, он кожей чувствовал чужое возбуждение. В опустившихся сумерках рыжие кудри казались завитками медной стружки. Ладонь юноши легла на грудь Эндрю, ловя сквозь толкую ткань бешеный стук сердца, звучавший лишь для него одного. — Да или нет? — Вопрос резко разрушил тишину, прозвучав скорее требованием, нежели разрешением. Нил на мгновение перестал дышать, вглядываясь в лицо рыцаря, словно запоминая каждую черту. — Да, но не здесь, — Прошептал он, и в глазах, отражавших слабый свет первых звезд, Эндрю увидел не торжество, а приглашение. — Идем.

***

Темные проходы петляли, сменяясь крутыми лестницами. Нил буквально взлетал по ступеням, ведя Эндрю в только ему одному ведомое место. В этой гулкой пустоте шаги без привычного звона стали казались наемнику чужими, почти бесплотными. Ночной воздух холодил легкие, забирался под рубаху, заставляя кожу покрываться мурашками, но рука, сжимавшая его пальцы, неизменно излучала тепло. Эндрю казалось, что в его ладони поселился маленький живой огонь, согревая вросший в кости лед. Тень от их сплетенных рук металась по влажным стенам — изломанная, но странно единая. Мелькали узкие прорези бойниц, в которых застыло чернильное небо, и Эндрю с удивлением осознал, что ночь уже накрыла замок своей бархатной шалью. Лестница устремилась вверх, и резко оборвалась, словно последняя нота стремительной мелодии. Теряясь в темноте, путь преградила дверь. Нил, не задумываясь, толкнул дерево и дверь поддалась с мягким, тихим вздохом. Эндрю шагнул за порог.  Это не была сокровищница, заваленная золотом и костями. Они оказались в просторной башне, здесь пахло не пеплом, а старой бумагой, сушеными травами и чем-то неуловимо знакомым. Повсюду громоздились стопки фолиантов, а у дальней стены стояла большая дубовая кровать, скрытая собранным балдахином. Звездный свет заливал комнату через узкие окна, смешиваясь с теплым сиянием сотен свечей, расставленных на книжных полках, столах и прямо на полу.  Эндрю мог бы потратить часы на изучение этого места, по крупицам собирая правду о чужой жизни, но правда стояла прямо перед ним. Сейчас его интересовал лишь Нил, неловко застывший посреди своих владений.  Эндрю приблизился, вглядываясь в эту невозможную голубизну, и Нил отозвался тихим, почти смиренным вздохом. Движения стали тяжелыми, словно воздух превратился в воду. Эндрю подтолкнул его к кровати, заваленной шкурами, и сам рухнул следом, увлекая юношу за собой. Теперь в его власти было все время мира. Он навис над Нилом, глядя, как в голубых глазах отражается пламя сотен свечей, и медленно, почти тягуче, смял желанные губы. В этом поцелуе не было прежней ярости — только жадное, глубокое узнавание. Эндрю изучал его так, словно запоминал на случай, если завтра мир всё-таки рухнет. Руки Нила обвили его спину и неспеша скользнули вверх по позвоночнику, пересчитывая каждую косточку. Это движение отозвалось молнией, ужалившей натянутое, до предела возбужденное тело. Эндрю рвано выдохнул в чужие губы, чувствуя, как под пальцами Нила рассыпается последняя выстроенная им стена. — Ты едва держишься на ногах, рыцарь, — Усмехнулся юноша, и в его голосе не было издевки — только тихое, обволакивающее тепло. — Заткнись, — Выдохнул Эндрю, прерывая его слова новым поцелуем, более требовательным и злым. Нил отозвался протяжным стоном, и Эндрю не выдержал. Одним резким движением он рванул ворот чужой рубахи; ткань с хрустом разошлась под пальцами, обнажая обжигающе горячую кожу. Эндрю замер, рассматривая истерзанное полосами тело. В этом свете Нил казался книгой, где каждый шрам рассказывал свою историю боли и бегства. Пальцы тянулись к ним, ведомые тем же инстинктом, что заставляет воина искать брешь в доспехах. Кожа на ощупь оказалась шершавой, хранящей память о чешуе, и всё еще лихорадочно горячей. Стоило Эндрю коснуться одного из самых глубоких рубцов, как тишину прорезал тихий, сорванный стон. Нил резко закрыл глаза рукой, словно был не в силах наблюдать за тем, как его самую постыдную правду изучают с такой пугающей нежностью.  Пальцы вели медленную дорожку вниз, к животу, и Эндрю больше не мог — и не хотел — это игнорировать. Он обхватил сквозь тонкую ткань штанов горячую, пульсирующую плоть, и Нил окончательно сорвался на стон. Он выгнулся в руках Эндрю, словно от удара током; пальцы судорожно вцепились в мех шкур под собой. Жар, исходящий от него, стал почти невыносимым, воздух в комнате загустел, пропитанный запахом озона и желания. Эндрю чувствовал под ладонью чужой пульс — бешеный, рваный, вторящий его собственному. Внезапно Нил резко вырвался из хватки и сел, глядя прямо в золотисто-карие глаза. Он тяжело дышал, и в полумраке башни было видно, как его зрачки неестественно удлинились, превращаясь в узкие вертикальные щели, полные первобытного огня. — Нет, Эндрю, я хочу… — его голос дрогнул, сорвавшись на хрип. — Хочу с тобой. Это не было просьбой — это было утверждением. Нил подался вперед, сокращая расстояние так, что их лбы соприкоснулись, а дыхание стало единым целым. Его рука скользнула вниз, исчезая в складках собственной одежды; пальцы коснулись податливого колечка мышц, готовя путь для Эндрю. С губ юноши сорвался резкий, рваный выдох, а взгляд — затуманенный и отчаянный — был прикован к лицу рыцаря.  Эндрю почувствовал, как мир вокруг окончательно исчез, оставляя лишь жаркое, пульсирующее пространство между ними. Тепло Нила стало почти осязаемым, густым, как расплавленное золото. Блондин не отстранился — лишь подался навстречу, накрывая ладонью чужое запястье и осторожно направляя движения. Мысль о том, что Нилу может быть больно, разрывала изнутри, пронзая сильнее любого клинка Рико. Эндрю на мгновение замер, сдерживая собственный порыв, и почти невесомо коснулся губами чужого виска. Это была немая клятва — он никогда не причинит вреда.  Нил в его руках мелко дрожал от нетерпения, медленно и упорно растягивая себя под тяжестью ладони Эндрю. Его медные пряди спадали вперед, закрывая лицо и мешая видеть глаза. Эндрю бережно отвел эти влажные, тяжелые волосы назад, заставляя Нила снова взглянуть на него. — Смотри, — Сорванным шепотом приказал он. Нил подчинился, вскидывая голову. В его расширенных зрачках, поглотивших небесную голубизну, отражалось всё: и  комната, и сотни свечей, и сам Эндрю — единственный человек, которому было позволено видеть его таким. Дрожь Нила стала почти лихорадочной, когда пальцы погрузились глубже, и Эндрю почувствовал, как его собственное самообладание окончательно превращается в пепел. — Сделай это, — голос Нила дрожал от едва сдерживаемого напряжения, — прошу… — Рано, — отрезал Эндрю, и его пальцы замерли, контролируя каждое движение. — Сейчас будет больно. Нил нетерпеливо, почти зло, рыкнул и резко перевернулся на живот, стягивая штаны и утыкаясь лицом в мягкость шкур. Глухой звук его голоса донесся словно из-под земли. — Не надо меня жалеть, — Усмехнулся он, хотя плечи всё еще мелко подрагивали. — Я не какая-нибудь там хрупкая барышня. Эндрю сдался. Последние бастионы его самоконтроля рухнули, когда он подался вперед, накрывая Нила своим телом и окончательно теряясь в этой обжигающей, немыслимой узости. Пальцы их рук крепко переплелись, вжимаясь в мягкий ворс, словно они пытались удержаться друг за друга на самом краю бездны. Нил облегченно, надломленно простонал.  Эндрю не был нежен — Нил этого не просил. Он брал жадно, почти яростно, выжигая на чужом теле клеймо своего присутствия. В какой-то момент грань между ними окончательно стерлась. Остался только невыносимый жар, запах гвоздики и тяжесть тел, вжимающихся друг в друга на груде шкур. Мир вокруг перестал существовать — была лишь башня, свечи и Нил, чей голос в момент наивысшего надрыва прозвучал так, словно он звал Эндрю из самой бездны. Лавина накрыла их одновременно, оглушительным потоком сметая всё на своем пути.  Когда мир перестал дрожать, осталась только тишина и тяжелое, хриплое дыхание. Эндрю чувствовал, как Нил под ним медленно обмяк, превращаясь из пламени в живое, изнуренное тепло. Эндрю не стал отстраняться. Сил на это уже не осталось. Он уткнулся лицом в изгиб чужой шеи, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Двадцать миль пути, битва и эта ночь наконец-то взяли свое. Последнее, что он осознал перед тем, как провалиться в глубокий, беспробудный сон — это то, что его рука всё еще крепко сжимает ладонь Нила. Он нашел свое солнце.